Наследие Астры

Колючий свитер грубо, с одной лишь целью – высушить, – прошёлся по спине, по плечам, по голове. От каждого прикосновения кожа горела, как от ожога.

Мальчик не шевелился. Только зубы стучали громко.

Тишина.

Стиснув зубы так, что челюсть заныла, но наконец-то затихла, мальчик стащил мокрые штанины. Ткань липла к телу, прикипела к коже, пришлось тянуть с силой, оставляя на бёдрах красные полосы. Новая роба пахла чужим – складом, сыростью, безразличием. Он натянул её дрожащими руками, путаясь в рукавах, затягивая завязки слишком туго, будто это могло защитить.

Холод почти не чувствовался. Тело онемело, спряталось глубоко внутрь, уступив место другому – предвкушению игры с секретом в руке.

Он забился в угол стеклянного купола. Спина вжалась в холодную прозрачную стену, колени подтянуты к груди, руки с пуговицей прижаты к сердцу. Маленький комок серой робы в углу белой камеры.

Он ждал.

Виктор всегда приходил. Не каждый день, но приходил. Садился с той стороны стекла, раскладывал книгу, показывал картинки. Иногда просто молчал, и в этом молчании было что-то ценное.

Но сейчас его не было.

Отсутствие висело в воздухе тяжелее свинца. Гуще ледяной воды, что всё ещё стекала с волос за шиворот. Оно заполняло камеру, вытесняя кислород, сжимая рёбра.

Стало пусто.

Не просто тихо – пусто. Будто из мира вынули что-то важное. То, ради чего он просыпался по утрам, мечтая увидеть его.

Мальчик сжал пуговицу так сильно, что острый край впился в ладонь. Боль отрезвила. Вернула в реальность.

И тогда пришло осознание.

Холоднее ледяной струи, проступившее на лбу.

Он не придёт.

В дверях возникли две фигуры.

Чёрные. Тяжёлые. Молчаливые.

Охрана. Чёрные формы.

Мальчик не видел лиц – только слышал шаги в коридорах, тяжёлый топот сапог, от которого вибрировал пол. Теперь они пришли за ним.

А неизвестность всегда приносила боль.

Нельзя. Нельзя. Нельзя.

И тогда из глубин памяти, откуда-то из самого тёмного угла, где хранилось то, что помогало выжить, запустилась старая мантра.

«Во имя всех людей… я беру все страдания… ибо заслуживаю…»

Губы зашевелились сами. Беззвучно. Почти незаметно.

«Во имя всех людей… я беру все страдания… ибо заслуживаю…»

Смысл стёрся давно. Слова превратились в бессмысленный набор звуков, но ритм остался. Монотонный. Убаюкивающий. Это всегда помогало, когда было слишком страшно.

«…ибо заслуживаю… ибо заслуживаю…»

Он шептал это сквозь огонь в жилах. Сквозь ледяное одиночество. Сквозь ужас, сдавивший горло.

Закрыл глаза. Вжался лбом в холодное стекло.

Может, это просто сон. Самый страшный сон. А если открыть глаза – всё будет по-старому. Виктор сидит по ту сторону стекла, листает книгу, даёт прочитать строчки с яркими картинками.

Открою глаза – и учитель будет рядом.

Пожалуйста.

-–

Иллюзия рассыпалась в тот момент, когда грубые руки подхватили его под мышки.

Две пары. Тяжёлые. Горячие – слишком горячие после ледяного стекла. Пальцы впились в тело сквозь тонкую робу, сжали предплечья, дёрнули вверх.

Мальчик не сопротивлялся. Тело обмякло, подчинилось, повисло тряпичной куклой. Только колени всё ещё были поджаты к груди, и его несли так – скрюченного, маленького, сжавшегося в комок.

Он иногда приоткрывал глаза.

Коридор. Потолок. Лампы, проплывающие над головой. Чьи-то спины. Чьи-то затылки.

И среди них – ни одного знакомого.

Взгляд, полный отчаянной надежды, метался по мелькающим силуэтам, выискивая один-единственный профиль. Тонкий. С острым носом. С вечно нахмуренными бровями.

Виктор.

Пожалуйста.

Приди.

-–

Коридор кончился. Дверь распахнулась – за ней была только неизвестность.

Мальчика внесли. Поставили на пол. Ноги коснулись холода, и вместе с ним пришла пустота.

В кабинете было трое в белом. Охранники вышли, прикрыв дверь.

Он повернул голову, носом коснулся металлической кушетки – и сделал шаг назад. Этого прикосновения хватило, чтобы вспомнить: металл холоднее бетона. Намного.

Наклонил голову, взглянул на две оставшиеся пуговицы. Бережно потянул одну, потом вторую. Снял одежду.

– Мог не снимать! – раздался голос из-под очков. Круглый халат, что-то писавший, недовольно цокнул и махнул другому: – Фиксируй его, хватит время тянуть!

Второй – повыше – поднял его за одну руку, с лёгкостью усадил на стол. Ладонью упёрся в лоб, уложил голову, распластал тело.

Голая спина коснулась металла – и по коже побежали мурашки, волосы встали дыбом, зубы застучали. Руки машинально легли на грудь, но их тут же перехватили. Растянули. Вытянули.

Он приподнял голову – понять, что с ним делают. И увидел третьего. Маленького, неуверенного, с длинными волосами, спрятанными под маской. Тот избегал взгляда, затягивая ремни на запястьях.

– Так хватит? – уточнил маленький человек, глядя на объект.

По глупости – от холода, от страха, от всего сразу – он качнул головой. Да, хватит. И тут же покраснел. С ним не разговаривали. Не спрашивали. Ему нельзя было отвечать.

– Нет! – рявкнули сзади. – Сильнее затягивай, чтоб не выдернулся. Потом ловить его, если оборудование заденет.

Ремни затянулись снова – так, что ладони онемели, пальцы перестали чувствовать что-либо.

Голова безвольно качнулась на бок. Взгляд упёрся в дверь.

-–

Под гул пробуждающихся механизмов тело охватила двойственность: снаружи – лёд, изнутри – жар, прожигающий рёбра.

Дыхание сбилось. Короткие, беспомощные всхлипы. Глаза зажмурились сами, прячась от слепящего света. Барабанный бой внутри был громче любых голосов.

Ремни впились в кожу с шипением нейлона. Пригвоздили запястья. Потом лодыжки.

Последний перетянул грудную клетку – выдавил воздух. Дышать стало короткими, рваными рывками.

В висках стучало так громко, что мысли тонули.

«Ремни. Кожа. Вжимаются. Нет. Не со мной. Дышать. Только дышать. Слова… молитвы…»

Чужие голоса, искажённые масками, лишённые интонаций, мешали вспомнить главное. Парализовали.

Раньше Виктор всегда объяснял. Говорил, зачем укол, почему надо терпеть, как скоро закончится. А между делом рассказывал о жуках-скарабеях или далёких звездах. Этот голос стоил того, чтобы терпеть. Из его рассказов в камере вырастали целые миры.

Сейчас – лишь стук зубов и дрожь ресниц.

-–

Свет бил отовсюду. Ослеплял. Выжигал волю. Даже сквозь сомкнутые веки он прожигал кроваво-красное, пульсирующее марево.

Резиновые перчатки скользнули по коже.

– Тебе нужно открыть глаза, – плоский голос механизма прозвучал над самым ухом.

«Свет. Режет. Как нож. Не спрятаться».

Но его не спрашивали. Пальцы в скользкой резине грубо разомкнули веки. В следующий миг в глаз впился холодный металлический расширитель – неумолимо, намертво.

Мир, открывшийся ему, был невыносим. Ослепительное свечение заливало всё, заставляло слезиться уцелевший глаз. А потом в этом свечении проявилось Оно.

Механическое чудище над лицом. Заметило его. Нацелилось в зрачок тонким алым лучом.

Укололо. Горячо, как игла.

Тело дёрнулось само. Три резких рывка – ремни впились в запястья до крови. Он сдвинулся на миллиметр, но луч не дрогнул.

Дрель, вбитая в подсознание годами: не двигайся. Не шевелись. Молчи.

Но чёрный, вязкий комок внутри прорвался сломанным шепотом:

– Не надо… – тихо, уже смиренно. – Пожалуйста… хватит…

И тут же нахлынул стыд. Жар злости на себя. Он заслужил это наказание. Божество, что видело его, видело и брелок, и спрятанную пуговицу, и слезу. А слеза – это слабость. Это грех.

С зажмуренного глаза скатилась ещё одна. За глупость, допущенную в каждой мелочи.

-–

– Мне говорили, он лишь имитирует форму, – донеслось откуда-то сбоку. Испуганный женский голос. – Что он только образец… лишь внешне напоминает ребёнка…

Она прикрыла лицо руками. Но было поздно – из его принудительно раскрытого глаза скатилась ещё одна, чистая, прозрачная капля.

– Неужели он… настоящий? Почему он так боится? Ему же предположительно четыреста лет…

– Именно так, – раздражённо оборвал мужской голос. – Разум детский, тело детское. Его взяли для опроса. А каким образом создан – нас не касается. Если хотим уехать отсюда живыми.

Он слушал их сквозь вату, сквозь гул машин, сквозь стук собственного сердца. И не сразу заметил, как механизм над ним взревел снова.

Алый луч впился глубже. Двинулся. Прожигал сетчатку с методичным хладнокровием.

Но это уже не пугало. Боль стала далёкой, приглушённой. Внимание растворялось в пространстве, выхватывая обрывки:

«Говорят про номер… Но мой не такой старый… Виктор рассказывал о красивом… Ради него – терпеть… Мне семь? Я не жил четыреста лет… лет – это же дни, месяцы, годы…»

Дыхание перехватило. Резкие вдохи – а воздуха нет.

«Четыреста лет. За это время можно превратиться в часть этого металлического стола. Может, 01 и был частью стола? Может, меня вообще нет?»

Виктор говорил: его миссия – делать мир лучше. Забирать плохое, очищать. И если бог дал ему такую миссию – значит, надо терпеть и ждать. И гордиться.

Здесь, под ремнями, это ощущалось иначе. Не гордостью. Вечным, безысходным приговором.

Вечность.

-–

Гул смолк внезапно. Оглушительная, хрупкая тишина.

Но внутренний монолог продолжался.

«Или я совершил что-то? Нарушил? Точно… Но когда? Я всегда молчал. Никогда не смел провести пальцем по запотевшему стеклу».

– Семьдесят процентов выполнено, – голос сверху, безразличный и чёткий, как удар ножа по льду.

На мгновение – волна облегчения. Он умел считать до ста. Семьдесят – это близко.

«Шкала боли. Ложь. Именно поэтому божество наказывает меня. Заставляет просыпаться».

Он всегда говорил «три». Сначала – чтобы Виктор считал его смелее. Потом – заметил, что после этой цифры боль не усиливалась, халаты говорили: «Толерантность к боли, завершаем». Много процедур он лгал.

Неужели Виктор узнал? Неужели поэтому он больше не придёт? Это наказание – от самого Великого Существа?

Волна самоотвращения поднялась из глубины, горькая и едкая. Гнев на собственное существование. На этот проклятый номер.

«Ложь. Наказание. Вина».

Из потаённого уголка души вырвался беззвучный крик:

«НЕТ! НЕ ЗАСЛУЖИЛ! ПОЧЕМУ?»

Но было поздно. Машина пришла в движение. Алый луч рванулся к зрачку, подтверждая все его страхи.

-–

И тут – скрип двери. Знакомые, сбивчивые шаги.

Виктор влетел в помещение. Дверь с грохотом ударилась о стену.

«Он пришёл!»

Мальчик даже открыл второй глаз – но белая ткань закрывала обзор. Сквозь грубую материю, прижатую к губам, просочилось тепло.

Кожа ощутила свечение монитора. Оно грело. Всё становилось обычным. Знакомым. Спокойным.

Внезапная тяжесть на груди оказалась не инструментом – мягким, укрывающим одеялом. Виктор спрятал его с головой, оставив снаружи лишь один, зафиксированный глаз.

Он нервно глянул на часы. Одним движением ослабил ремень на груди.

Заметил бледную ступню, выглядывающую из-под одеяла. На мгновение закатил глаза, отошёл к окну, в рацию:

– Машенька, одень Мирушке носки. Забыл совсем из-за спешки.

Вернувшись, бережно укрыл и эту пятку. Спрятал в тепло.

И тогда – прикосновение.

Три лёгких, ритмичных касания. По пятке. Тот самый условный сигнал. Знак, который знал только он и… его Учитель.

«Пятка. Три касания. Секрет. Наш секрет. Учитель здесь. Но… долго ещё?»

Всё внутри болезненно и сладко сжалось. Хрупкое, невозможное спокойствие окутало его.

Воображение, секунду назад разрывавшееся от ужаса, робко ожило. В нём затеплились образы. Неприступные замки. Звёзды – не точки на схеме, а живые, сияющие миры.

Появление Виктора всегда заставляло тельце обмякать, сражённое сладкой ложью надежды.

Щекотка в животе: сейчас-сейчас-сейчас. Всё кончится. Большая рука учителя коснётся плеча. Его отведут назад.

Сознание уже бежало вперёд, нащупывая дальний угол камеры. Там, в щели между бетоном и стеклом, его ждало новое сокровище – пуговица с робы. Круглая, как глаз робота, которого приносил Виктор.

Прижавшись к стене, можно будет уснуть, зная: когда деда не будет рядом, можно запустить этот летающий аппарат. Прямо как те, что снятся по ночам. И рассказать кошмарам о том, что сегодня случилось. О том, что Виктор наконец-то пришёл.

И может быть – может быть, – он останется с ними навсегда.

И больше не придётся просыпаться.

Но.

Если бы кто-то тогда знал.

Знал, что железного монстра, сдавливавшего ему виски, везли в грохочущем коробе по коридорам, где гуляли сквозняки и пахло озоном. Короб уронили. Не раз. Не два. Металл глухо звякнул о бетон, кто-то выругался – коротко, зло, безлико.

Потом аппарат поставили на место. Для верности пнули сапогом – чтобы встал ровно, чтобы не шатался.

И все ушли.

Оставить его. Ждать.

Никто не проверил. Никто не посмотрел. В конце смены нужно было сдать отчёты, закрыть протоколы, успеть к ужину. Аппарат – всего лишь аппарат. Он или сломается, или нет. Какая разница?

Объект 01 лежал неподвижно, считая удары сердца. Он не знал, что взрослые могут ошибаться. Для него они были как боги. А боги не ошибаются. Никогда.

Если больно – значит, так надо. Если страшно – значит, заслужил.

-–

Первый предсмертный хрип механизма он и правда не услышал.

Сначала был звук.

Сухой. Костяной. Он родился где-то в чреве аппарата, в самой его глубине, и пополз вверх по металлическим жилам.

Кр-х-х.

– Давление в норме, – донеслось откуда-то сбоку. Голос женщины, усталый, равнодушный. – Пять минут – и сворачиваемся.

Кр-х-х. Кр-а-ак.

Треск. Мокрый, влажный. Шёпот металла, переходящий в вопль.

– Что там у тебя? – второй голос, мужской, с хрипотцой. – Не гудит?

– Работает. Всё отлично, закончили уже.

Тишина на секунду – будто мир затаил дыхание.

Объект 01 открыл глаза в последнее мгновение.

И успел увидеть.

Громадина над его лицом – блестящая, лоснящаяся стальным жиром манипула со следами чужих ладоней – дёрнулась.

Застыла.

Намертво.

«Пять. Если упадет – будет пять. Виктор говорил: пять – это терпимо».

А потом —

ЩЕЛК.

И она —

ПОЕХАЛА.

Не туда. Не в сторону, как минуту назад. Не вверх, подальше от лица.

Прямо.

На него.

-–

Ад обрушился не звуком. Звук пришёл потом.

Сначала было ощущение.

Невыносимое давление – на глаз, на висок, на половину лица. Мир схлопнулся в одну точку, сжался до размеров зрачка, в который вонзалась сталь.

И взорвался.

Хруст отдался не в ушах – во всём черепе. В каждой косточке. В зубах. В позвоночнике. Сухой, костяной, страшно знакомый – так хрустят ветки под ногами. Только ветки были внутри него.

– Твою мать! – женский голос, секунду назад усталый и безразличный, взвизгнул, разрезая гул аппаратуры. – Отключай! Отключай быстро!

– Не могу! Заклинило!

Белый свет вспышкой. А следом – алый, горячий, заливающий всё.

Это был свет ломающейся кости. Огонь, прожигающий мозг изнутри.

– Кх… кха… – кровавый кашель вырвался сам – попытка закричать, позвать, позвать того, единственного, чей голос стоил того, чтобы терпеть.

Металл отреагировал мгновенно. От проводов его уже ничего не держало – они оторвались с шипением, брызнув искрами, и тяжёлая манипула, освободившись, вошла глубже. В кость. В глазницу. В то место, где только что был глаз.

Тело выгнулось само. Будто пыталось скинуть с себя врага. Ноги с треском согнулись в коленях – ремни затрещали, но выдержали. Грудная клетка дёрнулась, мечтая сбежать, выпрыгнуть из этой оболочки, которая вдруг стала ловушкой.

Рывок – сухой, чёткий. Конечности вывернулись в ремнях. Палец хрустнул, выходя из сустава. Болезненно дрожа, рука потянулась к очагу жара – туда, где металл встречался с мясом.

Он даже не почувствовал этой новой боли. На фоне того, что творилось с лицом, сломанный палец был пылью. Мелочью. Тем, что бывает всегда.

– Да выдерни ты её! – женский голос сорвался на визг. Где-то там, за белым шумом, за алым маревом.

– Куда я выдерну, она в кости! – мужской, злой, испуганный. – Заклинило в скуле!

Острый холод пронзил глазное яблоко – и оно перестало быть глазом. Превратилось в кашу, в месиво, в ничто, вытекающее по щеке. Холод пошёл глубже. В кость. В плоть. В то место, где живут мысли и сны.

Раздробил скулу – сухо, деловито, будто орех кололи.

Именно это нащупала рука, поднявшаяся к лицу. Пальцы провалились в дыру, где только что была щека, и наткнулись на мокрое, острое, чужое.

Металл.

Что-то тяжелое, искореженное, чужое повисло на лице. Рука машины, которая больше не слушалась команд. Она вошла в него – и осталась. Отвратительный, чужеродный нарост, приросший к живой плоти.

Осталось лишь прикрыть второй глаз дрожащей рукой. В попытке спрятать, сохранить, уберечь.

– Сто… сто… Виктор… хватит!

Голос наконец-то пробился – сиплый, захлёбывающийся писк. Не крик даже – жалкий всхлип существа, которое не знало, как звать на помощь. Которое всю жизнь только терпело и молчало.

– Объект в конвульсиях! – новый голос, издалека, будто из другого мира, из-за толстого стекла. – Показатели валятся!

– Держите его! Держите, мать вашу!

«Виктор. Где Виктор. Виктор пришёл же…»

– Да куда он денется, сдохнет скоро, не трожь!

– Не могу, он мучается – ремни заело, он их вывернул!

– Виктор увидит! Выговор сделает!

Слова били по ушам, но не складывались в смысл. Они были просто шумом – таким же, как гул аппаратуры, как писк кардиомонитора, как запах озона и горелой плоти.

Боль была не снаружи. Она была везде. Заполняла изнутри, как жидкий огонь, расплавляющий разум, выжигающий память, оставляющий только одно – бесконечное, пульсирующее существование боли.

Такого он не знал никогда.

Казалось, сама материя мира трескалась. И сквозь трещину, сквозь разрыв реальности лилась только она – бесконечная, всепоглощающая агония.

Мычание. Неконтролируемые, звериные звуки вырывались наружу, смешиваясь с гулом.

Виктор…

Он был здесь. Пытался удержать хлипкую конструкцию, которая оседала с тихим, жалобным скрежетом – будто раненая тварь, которая не хочет умирать, но уже не может стоять.

– Охрана! Немедленно! – охрана!

Рука мальчика вцепилась в запястье Виктора. Пальцы царапали кожу, искали опору, искали спасение.

Виктор рванул металл – бесполезно. Приподнял на миллиметр, но сил выдернуть не хватило. Манипула сидела в кости мёртво.

– Поддержите кто-нибудь! Помогите убрать! Подайте препарат! – кричал Виктор штату, который метался вокруг.

Но это были не его люди. Они не подчинялись ему. У них был свой протокол.

– Он сейчас в шок уйдёт! – женский голос, уже не визгливый – мёртвый, обречённый. – Если не остановить – не вытащим.

– А если остановим – данные потеряем. Сейчас мы сохраним отчёт по тесту аппаратуры. Подождите.

Пауза. Секунда. Две.

Тишина, в которой было слышно только хриплое, булькающее дыхание и капанье крови на пол.

– Да плевать на данные! Там уже семьдесят процентов! – рявкнул кто-то третий. – Останавливай!

– Хер с этим аппаратом! Помогите!

– Мы приехали ради этого теста! – спокойно, почти лениво проговорил мужской голос, в котором не было ни капли сочувствия. – Вы дали нам подопытного. Закончим сделку. А вы можете сами достать манипулу.

Виктор лишь громко выдохнул:

– Охрана! Срочно!

Топот сапог. Глухие удары. Крики. Громкий, невыносимый писк аппаратуры.

Двое бойцов в чёрной форме влетели в помещение. Один схватился за металл, второй – за голову мальчика, фиксируя, чтобы не дёргался.

Мысль погасла, не долетев.

Осталась только боль. Вечная. Бесконечная. Единственная.

И сквозь неё – далёкое, будто сквозь вату, сквозь слой ваты, сквозь годы:

– Манипулу заклинило в лицевой кости! Нужны хирурги! Он потеряет глаз! – кричала женщина. – Если выживет!

– А если не успеет? – крикнул боец, налегая на металл.

– А нам какая разница? – отозвался кто-то третий, равнодушно, будто о сломанном стуле. – Это ж не человек. Это объект.

«Не человек…»

– Кх… – выплёвывая кровь, разбитыми губами, в никуда: – Виктор…

Никто не услышал.

– Обезболивающее несите! Не умрёт, восстановится! Быстрее же!

-–

У выхода врачи и тестировщики, спасая себя, создали слепую, мечущуюся давку. Каждый хотел оказаться подальше от этого места, от этого крика, от этой крови, которая всё текла и текла, заливая пол, заливая белые халаты, заливая реальность.

Две долгие минуты.

Растянутые в липкую бесконечность.

Виктор стоял на месте. Чувствовал, как под ладонью судорожно бьётся в конвульсиях механизм. Глядел, как по стеклянному полу медленно, неумолимо растекается алая, почти чёрная в синем свете лужа.

Когда охрана вломилась, его руки дрожали так, что он едва ввёл обезболивающее в уже обмякшее, но всё ещё бьющееся в мелкой дрожи тело.

-–

Звуки доносились сквозь вату. Приглушённые приказы. Металлический лязг. Чей-то плач – кажется, женский.

Виктор, присев на корточки, бережно придерживал голову. Лоб под пальцами был холодным и влажным. Мокрые чёрные волосы липли к вискам.

Пока двое бойцов, упёршись ногами в пол, пытались выдернуть металлическую деталь, всё казалось кошмарным балетом. Замедленным, тягучим, нереальным.

Сначала манипула, застывшая в кости, не поддавалась. При каждом движении она причиняла немое, ужасающее насилие телу – тело вздрагивало, выгибалось, но сознание уже было далеко.

Затем, с мерзким, влажным хрустом, на третий отчаянный рывок они синхронно дёрнули. Подняли искореженный кусок стали, освобождая то, что осталось от лица.

С холодного края манипулы на обездвиженное лицо тяжело упало несколько густых, алых капель.

– Ох, живучий твой пииит… – охранник осекся сам, поймав взгляд Виктора. – Любимец…

Виктор ничего не ответил.

Смотрел, как щека с кровавой впадиной блеснула, заполняясь новой кровью.

Невольно исказился в гримасе.

Бессознательное личико, освобождённое от груза, расслабилось. Но один палец, лежащий на окровавленной щеке, продолжал мелко подрагивать.

– Парень, восстановится снова… только для чего? – охранник сплюнул на пол, вытирая пот со лба. – Михаил Иваныч не даст тебе для него поблажек.

Виктор молчал.

– Извини, конечно… да, лучше бы отмучился… совсем. – положив на плечо Виктора руку.

– Дистанцию помни! – глухо ответил Виктор, даже не глядя на охранника. – Алексей, спасибо.

Виктор продолжил осматривать рану. Скула была раздроблена. Глазницы больше не существовало – только кровавая впадина. Но дыхание, прерывистое и громкое, всё ещё вырывалось из груди.

И по щеке, смешиваясь с кровью, медленно скатилась единственная, чистая слеза.

Препарат работал, успокаивая.

Тишина, наступившая после хаоса, была густой и липкой, как мёд. Подслащенная запахом меди и машинного масла.

Виктор, с трудом переводя дыхание, ослабил ремни – кожаных пленников, пропитанных кровью. Для скорости их разрезали ножом, но их последний захват навсегда отпечатался на теле: четыре алых браслета на запястьях и лодыжках.

Его белые брюки больше не были белыми.

Всё, чего он касался, впитывало алый.

Руки предательски дрожали. С каждым подрагивающим вздохом мальчика в сознании Виктора вспыхивали кадры чудовищного кино: что должен был чувствовать этот ребёнок в последние секунды. Когда металл вошёл в глаз. Когда кость хрустнула. Когда мир погас.

Он действовал медленно, почти ритуально.

Подложил одну руку под голову, залитую багровым пятном. Другую – под сломанные ноги, которые всё ещё мелко дрожали.

Существо в его руках было неестественно легким. Тонким, как высушенный стебель. Как будто внутри не было ничего – ни крови, ни плоти, ни души. Только оболочка, которую забыли наполнить.

Он поднял его, стараясь не трясти, и перенёс на потертый диван в углу.

Он знал – знал до тошноты, – как грубо охранники волокут даже раненых. Не люди для них. Груз. Инвентарь. «Объект».

– Грузите этот хлам, – его голос прозвучал хрипло и бесстрастно. Он обращался к кому-то за дверью, пнув аппаратуру.

Он оперся о подоконник, уставившись в слепое, тёмное окно, за которым не было ничего, кроме его собственного отражения. Бледного, искажённого, с красными от недосыпа глазами.

Внутри всё закипало.

Брат. Его дети. Их невинные вопросы: «А куда ты идёшь? Что вы делаете, дядя Витя?»

Мать, чей укор он читал в её молчании каждый вечер, когда возвращался домой.

Комок ярости, горячий и плотный, подкатил к горлу.

Он не проверил аппарат. Положился на них. На этих…