Наследие Астры

А Михаил… Михаил снова навесил на него слишком много. Слишком много ответственности. Слишком много вины. Слишком много.

Взгляд, против воли, снова скользнул по окровавленному лицу на диване. По тому, что от него осталось. По пальцу, который всё еще подрагивал.

И, не выдержав, Виктор резко, почти падая, развернулся и вышел.

Оставил объект под присмотром охраны в пустом, залитом кровью помещении.

На пороге задержался на секунду. Бросил через плечо ледяную фразу, даже не оборачиваясь:

– Осторожнее несите. Не забрызгайте кровью всё.

-–

Шаги Виктора стихли в коридоре.

Мальчик остался один.

Времени не стало. В беспамятстве его нет – только вспышки: темнота, провал, снова темнота. Где-то далеко гудела вентиляция. Где-то капало. Он давно перестал различать – вода это или что-то другое.

Сквозь забытьё пробивались звуки. Лязг металла. Голоса. Шаги. Много шагов. Они приходили, уходили, что-то делали с аппаратурой, с полом, с ним самим. Его переворачивали. Трогали. Снова переворачивали. Руки в перчатках скользили по телу, оставляя после себя холод.

Он не открывал глаз. Не мог. Веки будто запечатали.

-–

Когда сознание вернулось, первой пришла она. Не мысль – ощущение.

Оно не просыпалось – оно всегда было здесь, просто пряталось глубоко, пока что-то держало оборону. Теперь защита сдалась, и оно выползло наружу. Из пустой глазницы. Из разбитой щеки. Из пальца, который торчал не туда. Из каждой косточки, которую выкручивали ремни.

Он попробовал вдохнуть – и воздух застрял. Прошёл через нос, через раздробленную переносицу, со свистом вырвался наружу.

– Акх… – звук вырвался сам.

Чужой. Не его.

Он лежал на чём-то твёрдом. Холодном. Бетон. Значит, сняли со стола. Или сбросили. Неважно. Щека чувствовала каждую песчинку – слишком ярко, слишком близко. Повернуть голову не вышло. Пришлось вытянуть шею, раскачаться плечом, перекатиться на спину.

Новая волна накрыла сразу. Тело само скрутилось, сжалось в комок. Глаз – тот, что остался – болезненно зажмурился. Он наконец-то его почувствовал.

Попробовал открыть – и сжался ещё сильнее. Левый открылся. Мутно, узко, но открылся. Увидел серый потолок, трещину, медленно ползущую муху. А правый… там, где должен быть глаз, теперь пульсировала пустота. Тёплая. Липкая. Непонятная.

Рука сама потянулась туда. Пальцы нащупали мокрое, рваное, проваливающееся внутрь. Он отдёрнул – и увидел на пальцах красное. Такое же было на полу.

– Кх… – выдох. Короткий. Хриплый.

Мысли путались, цеплялись друг за друга, рвались. «Глаз. Нет глаза. Почему нет глаза? Был же. Был. Утром был. Когда Виктор показывал жука. Жук катил шарик. Шарик круглый, как… как…»

Зубы застучали. Слишком громко. Слишком навязчиво. Он прижал ладони к подбородку, сжал челюсти изо всех сил – не помогло. Стук пробивался сквозь пальцы, сквозь стиснутые зубы, сквозь всё.

Холод становился ярче с каждым вздохом. А этот стук, эти дурацкие зубы, эти неконтролируемые вздрагивания – они вынуждали подняться. Найти тепло. Где угодно.

Тело уже начинало восстанавливаться – и забирало последнее. Замедляло каждое движение. Крало внимание. Но он упёрся локтями в пол, навалился на стеклянную стену, повис на ней всем телом – и как-то сел.

Лучше бы не садился.

Сквозь мутное марево проступили очертания ног.

Они были вывернуты. Одна лежала нормально. Вторая – под неестественным углом: коленом наружу, ступнёй внутрь. Красная полоса вместо кожи.

Он смотрел на них и не понимал. Это его ноги? Его? Такими они не были. В ожогах были. С проводами были. Такими – нет.

Рядом валялась рубаха. Чистая. Сложенная. Будто специально приготовленная. На груди тускло блестели пуговицы – круглые, плоские. Одна, две, три… четвёртой не было.

Он потянулся к ней – и зашипел. Палец. Тот самый, который вывернулся. Большой палец на левой руке. Тот, которым он листал книжки, которые приносил Виктор. Торчал вбок, распухший, синий.

Книжки.

«Виктор придёт», – подумал он. И сразу следом: «Пусть лучше никто не приходит».

«Тепло. Одежда. Поспать. Потом всё само вернётся. Так было. Он знал».

Он снова потянулся за тканью. Рука схватила край – и в глазах побелело. Он упал вперёд, как тряпичная кукла, но вцепился мёртвой хваткой. Пальцы сжимали ткань, а сознание уплывало, возвращалось, снова уплывало.

Он чувствовал, как внутри что-то шевелится. Живое. Каждая клетка, которая болела, сопротивлялась – трещала оглушительно, собиралась заново. От этого места болели и чесались одновременно. Казалось, кто-то заползает в пустую глазницу, сворачивается там клубком, потом расползается по щеке, по челюсти, по шее.

Он попробовал перевернуться. Укрыться робой. Упёрся локтем в пол, напрягся – и взвыл.

– Вссс… – коротко, сдавленно, почти без звука.

Он не помнил, почему в углу тепло. Просто знал.

Упёрся локтем снова. Подтянул здоровую ногу. Оттолкнулся. Ещё раз. Ещё. И наконец-то прижался лбом к заветному углу.

Холодная поверхность была приятной. Несмотря на дрожь. Даже зрение понемногу возвращало точность.

В отражении виднелась рожа – красная, противная. Он отвёл взгляд, дыхнул ртом в стекло, накрылся с головой, подтянул колени.

«Четыреста лет», – всплыло в памяти. «Но семь же. Или, как говорит Виктор, развития на пять лет. Но для меня это хорошо».

Вокруг всё плыло. Серые стены. Красный пол.

Синее пятно.

Синее?

Он сощурился так сильно, что заболел глаз. Всматривался, пытаясь понять, что это. Пятно шевелилось. Приближалось.

Рука с синими прожилками тянулась к стеклу – и вдруг отдёрнулась, словно обожглась. По куполу пробежали разноцветные искры, переливаясь, вспыхивая, затухая. А силуэт метнулся к двери.

Мальчик повернул голову вслед. Заметил, как синий маленький человечек встаёт на цыпочки, открывает дверь… и почему-то закрывает её за собой.

Но ведь теперь он не выйдет. Или останется тут тоже?

Мысль не успела оформиться. Глаза снова закрылись. А где-то на грани сна и яви, за мутным стеклом, за синими искрами, за захлопнувшейся дверью – осталось тёплое, живое присутствие.

-–

Ангел.

Она стояла в двух шагах. Глаза огромные, серые, мокрые. Чёрные волосы падали на лицо. Пижама синяя, в ярких пятнах. Тоже босая. На руках – ссадины, на коленях – грязь.

Вся её кожа горела синими искрами. Она разглядывала их – поднимала штанины, заглядывала под рубашку, вертелась слишком резко, так что смотреть было больно.

– Проявились! Проявились так сильно! – бормотала она, присев рядом, будто он понимал её. Махала руками у лица.

– Мне так хочется коснуться твоей… – она замолчала, лицо стало серьёзным. Смотрела на его рану. – Щёчки. Можно я дотронусь?

Палец уже тянулся к дыре. Но она ждала. Смотрела на него.

Он зажмурился. Потом открыл. Смотрел на неё – не веря.

И наконец пальцем ноги слегка коснулся её пятки.

Она дёрнулась, ударилась локтем о стекло. И закивала:

– Да? Да!

Он сам поднёс голову к её пальцу. Ждал, что мираж пропадёт. Что от контакта всё исчезнет.

Сейчас. Сейчас будет пустота. Сейчас…

Тепло.

Что-то коснулось его щеки. Маленькое, тёплое, мягкое. Он дёрнулся – и замер.

Свечение из её рук перекинулось на его щёку.

Детская ладонь лежала на его щеке. Пальцы дрожали, но не убирались. Медленно пробирались внутрь, погружались в рану.

Искры шипели внутри – и наполняли его такой легкостью, что он откинул голову к стеклу, пропитываясь этим сиянием.

– Я волшебная! – выдохнула она. – Получилось! Как папа говорил! Волшебная, как его Луна! Тебе больно? Я чувствую тебя!

Он не ответил. Смотрел на неё, боясь моргнуть.

Она убрала руку с его щеки – он чуть не заскулил от потери тепла. Но она тут же прижала ладонь к его груди. Туда, где билось сердце.

– Живой, – выдохнула она. И улыбнулась. Сквозь влажные глаза, сквозь грязь. – Живой! Громкий какой!

Она нахмурила брови, улыбаясь.

Он смотрел на её руку на своей груди. Маленькую, грязную. И оттуда, из-под этой руки, в грудь разливалось тепло. Оно шло вглубь – в кости, в кровь, в тот самый палец, что торчал вбок.

И палец… переставало ломить. Переставало пульсировать. Он просто… был. Обычный палец.

Он перевёл взгляд. Шевельнул пальцем. Тот шевельнулся, встав на место, – и не закричал.

– Как… – выдохнул он.

Она не ответила. Убрала руку с его груди и осторожно, очень осторожно, коснулась щеки.

Он дёрнулся. Не от боли. От того, что почувствовал прикосновение.

– Не бойся, – шепнула она. – Я слышу жизнь. И теперь она слышит меня.

Её пальцы коснулись чего-то похожего на глаз. Потом второго.

Она сверяла. Смотрела на него, потом в отражение за его спиной.

– Смотри!

Он обернулся. В стекле – два глаза. Оба.

Прикрыл левый – видит. Правый – не совсем, мутным пятном.

Не может быть. Но есть.

Чудо.

Там, где проходили её пальцы, боль отступала. Не уходила совсем – отползала, сжималась, становилась меньше. Он не знал, что там происходит, но перестало дёргать. Перестало стрелять в висок. Перестало.

Она убрала руку. Села на пятки. Посмотрела на него – и вдруг всхлипнула. Громко, по-настоящему, по-детски.

– Там… там так больно было, – прошептала она, глядя на свои руки. – Я чувствовала. Как будто мне самой… как будто это мне…

Он не понял. Смотрел на свои руки. На ноги. Шевельнул ступнёй – той, что была вывернута. Она шевельнулась. Послушно. Почти нормально.

– Ты… – он провёл языком по губам. Губы были целы. – Ты ангел!

Слёзы покатились по щекам. Тело стало лёгким, чистым. Зрачки дёрнулись, забегали по комнате и наконец чётко сфокусировались на ней.

Она – он? – была такой, как в книгах. Но улыбалась. Смотрела прямо в душу – так, как никто и никогда.

Только глаза отражали его самого. Такая же тёмно-серая радужка. Те же вытаращенные от ужаса очи.

Она заметила, что он смотрит. Наклонилась ближе. Голос нежный, дрожащий:

– Я так тебя искала.

Слова ударили в тело. Разлились мурашками. Но это был не холод камеры – что-то другое. Рождённое не извне, а из самой глубины.

– Меня? – выдохнул он.

– Конечно тебя! – она вытащила фотографию. Помахала перед ним. – Глупенький. Я Мира. Не ангел.

– Ангелов не бывает, – улыбнулась она.

Она обхватила его руками. Притянула к себе. Близко – так близко, как никто никогда.

Он почувствовал её запах. Незнакомый. Сделал вдох. Ещё один.

Тепло. Она была тёплой. Зубы наконец затихли.

Но тут же знакомая, едкая мысль пронзила: всё хорошее кончается.

Он дёрнулся. Отстранился. Огромные глаза, сияющие мокрым серебром, уставились на неё в ужасе.

– А ты… не уйдёшь?

Голос у него был тихий. Почти неслышный. Как будто он боялся, что если спросить громче – ответ будет страшным.

Мира оглянулась.

Стены серые. Потолок треснутый. Пахнет так, что нос щиплет. И холодно – даже ей холодно, хотя она в пижаме.

А он тут всегда. Один.

Он смотрел на неё снизу вверх. Глаза огромные, мокрые, серебристые. Смотрел так, будто она – всё, что у него есть.

У Миры внутри что-то ёкнуло. Так сильно, что выдох вырвался сам – со всхлипом.

– Я пришла за тобой! – выпалила она. Громко. Твёрдо. Потому что это правда, а правду надо говорить громко.

Он зажмурился. Выдохнул. И вдруг – просто упал головой ей на колени.

Она ахнула. Но не отодвинулась. Наоборот – руки сами потянулись к его волосам. Чёрные, спутанные, грязные. Но мягкие. Совсем как у Филиппа, когда он маленький был.

– Такой славный, – прошептала она, разбирая колтуны пальцами. – Тихий такой. Филипп вечно орёт и бегает. А ты… ты маленький. И один.

Он не ответил. Только прижался щекой к её коленке.

Она смотрела на его спину. На белую робу. Грязную, рваную, в каких-то пятнах.

Белая.

Папины слова вспыхнули в голове сами: «Белая форма – особые подопытные. К ним нельзя. Никогда».

Она замерла. Рука в его волосах остановилась.

– Роба… – выдохнула она.

В этот момент он закашлялся.

Сильно. Страшно. Всем телом затрясся, согнулся, уткнулся лицом в её колени. А когда поднял голову – на губах была алая пена.

Мира смотрела на эту пену и не могла пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле.

– Это… – начала она и не договорила.

Он вытер губы рукой. Посмотрел на красное на пальцах. Потом на неё.

– Я… я восстановлюсь, – выдохнул он хрипло. – Я неубиваем. Это моя… моя особенность.

Сказал и сам не понял – зачем. Просто хотел, чтобы она знала. Чтобы не боялась его. Чтобы видела, что он не просто так, не зря, не мусор.

Мира смотрела на него. На пену на губах. На глаза – испуганные, но гордые.

И вдруг – рванула подол своей пижамы. Синей, красивой, с жёлтыми звёздами. Плюнула на чистый уголок – как делал Филипп, когда грязь оттирал. И прижала тёплую шёлковую тряпочку к его губам.

– Тише, – прошептала она, вытирая кровь. – Тише, глупенький.

Он замер.

Её руки. Тёплые. Живые. Не колют, не давят, не пристёгивают. Просто… греют.

Он закрыл глаза. И впервые в жизни подумал: «Меня трогают – и мне хорошо».

– Ты меня слышишь? – спросила она тихо-тихо, наклонившись так близко, что лоб коснулся лба.

Он кивнул. Чуть-чуть. Чтобы не спугнуть.

Она улыбнулась.

И он подумал: «Если она хочет, чтобы я был маленьким – я буду маленьким. Лишь бы не уходила».

– А как тебя зовут?

Он вздрогнул. Отодвинулся. Вжался спиной в холодное стекло.

Имя?

У него нет имени. У него номер. Цифры в отчётах.

Он посмотрел на неё. Потом в сторону – и увидел их отражение в блестящей двери. Два чёрных вихра. Два бледных лица. Два серебристых глаза.

Одинаковые.

Он поднял дрожащий палец и ткнул в выцветшую цифру у себя на груди. На вышитую метку робы.

– Объект… – голос сорвался в шёпот. – Ноль-один.

Тишина стала звенеть.

Мира смотрела на него. Не на цифру – на него. В глаза. Долго-долго.

А потом лицо её озарилось – будто лампочку включили.

– Нееет, – закачала головой. – Тогда… тогда пусть тебя зовут… – она зажмурилась, сморщила нос, зашевелила губами. – Ммм… Ник!

Она выпалила это имя как победный крик.

– Как рыцарь! Из книжки, ну, про драконов! Он храбрый был и всех победил!

И замерла. Смотрела на него, сияя. Ждала.

Имя упало на него как тёплая капля. Как вода, только не холодная, а ласковая. Он повторил про себя: Ник. Ник. Ник.

– Ник? – прошептал он вслух.

И внутри что-то засмеялось. Запрыгало. Защекотало.

– Спасибо, – выдохнул он. И сам удивился – голос дрожит. Но не от страха.

Он протянул руку. Мизинец. Худой, грязный. Осторожно коснулся её руки.

Настоящая.

– Как… как ты это сделала? – он смотрел на свои ноги, на руки, шарил по лицу, трогал щёки, глаза, нос. Всё целое. – Я же… я видел… там дыра была… я не видел… совсем…

Он повернулся к стеклу. Поймал своё отражение. Тот, кто смотрел оттуда, был незнакомый. Целый. Живой.

– Это я? – спросил он у стекла.

И Мира, стоящая за спиной, ответила:

– Это Ник, ты.

Потом его руки – ещё слабые, но уже свои – медленно поднялись и обняли себя за плечи.

Он обнял Ника.

В этом движении что-то кончилось. Объект 01 остался там, в луже на полу, в хрусте костей, в алом свете.

-–

Он сидел и смотрел на неё. Мира сияла рядом – вся в синих искрах, в ссадинах, в счастье.

И вдруг внутри зашевелилось что-то забытое. Не боль. Не страх. Другое. Интерес.

Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Решаясь на глупость.

– А там… – голос хрипел, но пробивался. – в книжке, есть драконы?

Спросил – и замер. Испугался. Вдруг нельзя? Вдруг это тоже наказуемо?

Но Мира закивала так, что чёрные пряди заплясали по плечам.

– Да-а-а! – глаза её загорелись. – Настоящие!.. – и тут же осеклась, вздохнула. – Нет, не настоящие. Но рыцари были! Самые смелые!

Она уже открыла рот, чтобы начать, – и вдруг замерла. Посмотрела на свои ноги.

– Ой. А туфли я там потеряла.

Пожала плечами. Толкнула дверь – и напрасно, они оба заперты. Мира облокотилась спиной о стекло и медленно сползла на пол. Подтянула колени к подбородку.

– Не открыть!

В ответ лишь молчание.

– Жили-были… – начала она, растягивая слова, будто карамель тянула. – Два дракона. Огромных-преогромных. Один – синий, как море. А другой – красный, как закат!

Он слушал. Сидел сначала в стороне, потом подполз ближе. Потом сел рядом – осторожно, боясь спугнуть.

И вдруг услышал.

Стук. Еле слышный. Др-др-др.

Он знал этот звук. Зубы. Так стучат, когда холодно.

Он посмотрел на Миру. Она рассказывала, увлечённо, размахивая руками, а зубы её выбивали дробь.

Он огляделся. Ничего. Только бетон, стекло, ржавчина. И его роба.

Он стянул её. Медленно, потому что руки ещё дрожали, но уже от её искр. Под робой оказалась тонкая серая кожа. Он протянул ей грубый, выцветший комок ткани.

– На… – отвернулся, чтобы не видеть, если она откажется. – Может… не так холодно…

Мира даже не посмотрела, что ей суют. Сунула ноги в ткань, не переставая рассказывать.

Он выдохнул. Не отказалась.

Потом протянул ладони. Просто так. Не знал зачем. Она, не прерываясь, положила свои пальцы сверху.

Он вздрогнул. Ледяные.

Осторожно, будто собирал рассыпавшиеся стёклышки, он сложил её руки в свои и подул. Тёплое облачко коснулось её пальцев. Он всегда так делал, когда было холодно рукам.

Потом прижал её руки к своему животу и накрыл штаниной, оголив коленку. Получился домик. Маленький, тёплый.

Мира говорила. Про доспехи, которые блестят как звёзды. Потом слова стали тише. Потом она зевнула.

И вдруг её голова упала ему на плечо.

Он замер. Не дышал.

Она спала. Прямо на нём. Дышала тепло, щекотно, в шею.

Он сидел не двигаясь. Боялся пошевелиться. Боялся, что проснётся и уйдёт. Боялся, что это сон.

Пальцем – самым осторожным, каким только можно – он коснулся её виска. Там, под кожей, билось что-то живое. Тук-тук-тук. Ритм.

Он закрыл глаза и слушал.

«Запомнить, – подумал он. – Надо запомнить. Чтобы, когда станет больно, найти её. Внутри себя».

Он открыл глаза и посмотрел на неё. На сопливый нос. На чёрные ресницы. На синюю пижаму в звёздах.

Она была лучше пуговиц. Лучше Виктора…

Глава 2

Тёплая чашка бульона. Пар поднимается над ней медленно, лениво, и в этом паре – вся жизнь, возвращалась в тело с каждым глотком. Смотря в воду, и взгляд сам останавливается, замирает, чтобы набрать побольше воздуха в лёгкие и продолжить.

– Первым, что я увидел, когда окончательно пришёл в себя, был не потолок камеры. Не белая лампа, не резиновый шланг. Был свет. Яркий, живой, тёплый – он лился откуда-то сверху, и я зажмурился, потому что не знал, что такой бывает.

А потом я увидел её. Лицо ангела, склонившееся надо мной.

И в ту секунду я перестал бояться. Потому что стало не важно – где я. Важно было только то, что она рядом.

На этом вся смелость кончилась.

Дальше было другое. Я не жил – я учился жить заново. Собирал мир по кусочкам, как разбитую чашку, которую никогда не держал в руках. Каждое утро приносило что-то новое, и от этого кружилась голова.

Лучшей частью моих открытий был Филипп. Он не учил меня специально – он просто был рядом и делал то, что умел: бегал, кричал, смеялся, злился, прощал. Он показывал мне, как быть ребёнком. Я смотрел и повторял. Сначала неуклюже, потом – всё увереннее. Как будто учил чужой язык, на котором оказалось так легко врать.

А Мира… её всегда было мало.

Каждую ночь я приходил к ней. Не потому что не мог уснуть – потому что не мог не прийти. Мне нужно было коснуться её руки, услышать дыхание, убедиться, что она здесь. Что всё это – правда. Что моя жизнь, такая новая, такая непонятная, такая огромная, – она существует, потому что в ней есть она.

И самое большое чудо, самое невероятное – она тоже ждала меня. Без меня ей не спалось. Её мучили кошмары, и я стал тем, кто их прогонял. Она была мне рада. Не для процедур, не для отчётов. Просто так.

Я был готов терпеть всё, лишь бы это не кончалось.

Врачей – тех, что щупали меня, вертели, заставляли сгибаться и разгибаться, дышать и не дышать. Странных людей, которые учили говорить «правильно» и смотреть в глаза, хотя внутри всё сжималось от страха. Даже прошлые процедуры – я научился считать необходимой платой за то, что у меня теперь есть.

Думать тогда получалось плохо. На это просто не хватало времени. Каждый день приносил столько нового, что голова шла кругом. Я не успевал осознавать – просто плыл по течению, хватаясь за Филиппа, за Миру, за их тепло, как за спасательный круг.

Потребовалось два года.

Два года, чтобы всё, что со мной случилось, перестало быть просто чередой ярких картинок. Два года, чтобы научиться не вздрагивать от каждого звука. Чтобы шагать через границы ковров, не оглядываясь. Чтобы различать жизнь наверху и внизу и понимать, что наверху – тоже была и есть жизнь. Два года, чтобы поверить: здесь мне не желают зла.

Я не сразу это понял. Сначала просто существовал – как растение, которое наконец-то посадили в землю и поливают. А потом, понемногу, начал прорастать.

Сейчас, оглядываясь назад, я вижу: те два года были не временем. Они были рождением. Я умирал как Объект Ноль-Один и рождался как Ник. Медленно. Трудно. С тишиной, с болью, с непониманием.

Но она была рядом. И Филипп был рядом. И этого хватало, чтобы каждый новый день не казался ошибкой.

Чтобы однажды утром я проснулся и понял: я живу. По-настоящему.

***

Тишина повисла в комнате густая, как тот самый пар над бульоном. Больше нечего было сказать. Я смотрел на свои руки, сжимающие чашку, и видел в них не орудия пыток, не инструменты выживания – просто руки. Которые держат тепло.

Теперь мне не верится в собственные слова. Как я до этого дошёл…

– Ха, – усмехнулся Шут, и усмешка эта разъехалась по его лицу, как трещина по старому стеклу. – И вот теперь ты снова. Ноль первый. Ник.

Он потёр кольцо на пальце – старое, невзрачное. Забродил по комнате, всматриваясь в него, как в шпаргалку к экзамену, который никто не сможет сдать.

– Точка, точка… а какая из… твоя…

Он поймал мой взгляд. Наклонил голову, изучая, как редкий экспонат в музее, куда вход только по спецпропускам.

– Хм. Действительно без защитного купола тебе лучше. Регенерация работает. Без защиты четырёх стихий… – он заморгал – быстро, легко, словно смахивал с ресниц невидимую пыль. – Интересно, интересно… я ведь видел, что с тобой Виктор делал… и не припомню, не припомню ничего. Может быть, может быть…

Он вдруг спохватился, подскочил к огромной стеклянной таре, где в мутной жидкости плавало чьё-то тело. Постучал по стеклу костяшками, улыбнулся чему-то своему – той улыбкой, от которой у нормальных людей холодеет спина. Потом обернулся ко мне, кивнул на моё отражение в воде.

– А я был там какой? В твоих фантазиях, то есть? – Он склонил голову к плечу, вопросительно, почти нежно, и в этой нежности чувствовалась такая глубина безумия, что хотелось отодвинуться подальше. – А Астра всё ещё выигрывала в войне?

Его взгляд искал во мне ответы. Я молчал. Не понимал. Не знал, что отвечать. Слова застревали где-то в горле, превращаясь в колючий ком.

– А-а-а… – он растянул гласную, будто пробовал её на вкус, стараясь избежать моей правды.

– Нет, войны не было, – выдохнул я. – Луна мертва, и с ней всё это, весь ваш народ. – Посмотрев на пейзажи на стенах, я ужаснулся от этого снова. – Но ты всё равно… верил, что она вернётся, мечтая про дом в лесу…

– Овец, – перебил он, и в голосе его вдруг проступила детская, почти трогательная надежда – такая неуместная, такая страшная на этом изъеденном лице. – Да, дом с овцами. Которые ей нравились… фу.

– И НЕ МЕЧТАЙ! – раздался женский голос, и вышла она. – Мертва! Слышал!

Призрак во плоти. Чёрные длинные волосы, которые отличались от Мириных завитком. Плавность движений – она плыла, не шла.

– Мне кажется, я понимаю, в чём дело.

Он замер, глядя куда-то сквозь стены. Сквозь время. Сквозь реальность. И упал на колени перед ней.

– Ты… как… ты нееет!..

– Возвращался! – Она села рядом с ним, улыбаясь. – Это всего лишь первая точка! Ты ведь совсем молодой! Не издевайся над собой раньше времени! Заходи! Я открою!

Я наблюдал за ними, за этим странным сном двух покойников.

Шут запорхал по комнате, прихрамывая, словно раненая птица между полок, заставленных колбами, банками, склянками с чем-то, что лучше не рассматривать. Остановился у очередной ростовой колбы с водой, вгляделся в своё отражение с отвращением – и вдруг улыбнулся ему, заговорщически, будто старому врагу.