Наследие Астры

Мира вспомнила комиксы Филиппа. Те, где монстры всегда появляются из темноты, когда герой думает, что уже спасся. Сердце забилось снова — часто, испуганно, отчаянно.

В голове всплыли отцовские слова. Про обитателей в оранжевых и белых робах. Про тех, кого нельзя выпускать. Про тех, кто живёт глубоко внизу и готов убить. Про тех, кого она уже сегодня слышала.

— За мной крадётся кто-то в робе, — прошептала она одними губами.

Детская, отчаянная уверенность. Глупая. Но от этого не менее страшная.

Убежать не получится. Дверь далеко. А ноги не слушаются, дрожат.

Лучше ускорить шаг. Встретить это лицом к лицу.

— Тут кто-то есть, — выдохнула она.

Сердце колотилось где-то в горле. Но сквозь страх пробивалось другое — любопытство. Щемящее, всепоглощающее, безумное.

А вдруг здесь есть ещё кто-то? Кто-то, кто так же напуган? Кто-то, кто ждёт помощи?

Она двинулась дальше. Обходила груды металла, морщилась от кислого запаха, заглядывала в тёмные углы. Везде были пустые металлические бочки.

И тогда — звук.

Едва уловимый. Прерывистый. Влажный стон.

Мира замерла.

Стон повторился. Тише. Слабее. Будто тот, кто издавал его, уже не имел сил даже на это.

Где-то здесь, среди бочек, — люди! Настоящие, живые!

После того нечеловеческого рёва в коридорах эти звуки казались почти спасением. Они были человеческими. Знакомыми. Почти родными.

Стон повторился в третий раз — жалобный, полный физической боли.

Мира пошла на звук. Сердце билось в такт этим всхлипам.

Она обогнула последнюю груду металлолома — и замерла.

Перед ней открылось нечто странное. Идеально ровный стеклянный квадрат, стеклянный купол. Кристально чистый, без единого пятнышка. На отполированной поверхности мерцали бледные, почти светящиеся руны.

Вокруг — стерильная пустота. Ни пылинки, ни соринки. Инопланетный артефакт посреди ржавого ада.

Мира сделала шаг вперёд, заворожённая этим контрастом. И только когда обошла высокую груду бочек, скрывавшую дальний угол, — увидела.

Дыхание остановилось.

Куб был не пустой. В углу, на холодном, покрытом подтёками бетоне, лежала тёмная тряпочка.

Но с каждым её шагом, с каждым ударом сердца грубая ткань обретала очертания.

Маленькое. Худощавое. Скрюченное в неестественной позе. Прикрытое грязным куском ткани. И лишь немного торчали чёрные прядки волос.

Волосы на затылке встали дыбом.

Не вещь. Не хлам.

Человечек.

Мира смотрела на него, и мир вокруг перестал существовать. Крики, страх, холод, запахи — всё исчезло. Остался только он.

Маленький, грязный, почти неживой. Прячущийся под собственной рубахой.

Его тело дрожало, пол и ткань залиты засохшим алым. А руки и часть лица блестели свежей кровью.

Подойдя ближе, прямо к стеклу, она заглянула в свёрнутый комочек. Стало видно огромную дыру вместо тех глаз, что она видела на фотографии.

Мира смотрела на него. На дыру вместо глаза. На щёку, где виднелась кость. На руку, сжимающую окровавленную ткань.

И в этот миг её ладони вспыхнули.

---

В это же самое время.

Машина мягко покачивалась на ухабах разбитой трассы. За окнами — непроглядная темень тайги, лишь изредка разрезаемая фарами встречных машин. Михаил сидел на заднем сиденье, откинув голову на подголовник. Глаза закрыты, дыхание ровное — он провалился в сон, даже не заметив этого.

Сон пришёл сразу. Тяжёлый, липкий, как смола.

Он стоял в детской. В их комнате. Всё было на своих местах — разрисованные стены, синяя кровать Миры, зелёная — Филиппа. Но что-то было не так. Воздух дрожал, плыл, как от жара. И было холодно. Невыносимо холодно.

Мира лежала в кровати. Не двигалась.

Михаил хотел шагнуть к ней — и не мог. Ноги приросли к полу, будто бетон схватил за щиколотки ледяными пальцами.

И тогда он увидел ЕЁ.

Луна стояла у кровати дочери, склонившись над Мирой. Чёрные волосы струились по плечам, падали на лицо девочки. Длинные, неестественно бледные руки сжимали детское горло.

— Нет! — хотел закричать Михаил, но голос провалился в пустоту.

Луна подняла голову.

Глаза — те самые, серые, металлические — смотрели прямо на него. В них не было злобы. Только укор. Такой глубокий, такой бесконечный, что Михаил почувствовал, как подгибаются колени. Это был её последний взгляд...

— Ты не уберёг, — прошептала она одними губами.

Закричав. Истошно, безумно, заливисто — так рыдают только во сне, когда реальность смешивается с кошмаром. Слёзы текли по её лицу, падали на Миру, и там, где они касались детской кожи, оставались чёрные пятна.

Михаил рванулся. Изо всех сил. Сделал шаг. Второй. Протянул руки, чтобы схватить жену, оторвать от дочери...

И проснулся.

---

Воздух ворвался в лёгкие с хрипом, обжигая горло. Михаил распахнул глаза, вцепившись в сиденье. Сердце колотилось где-то в горле, отдавалось в висках, в кончиках пальцев. Рубашка прилипла к спине — хоть выжимай.

— Приснится же такое, — выдохнул он, проводя ладонью по лицу.

Но липкий осадок не уходил. Тревога сидела под рёбрами, царапалась изнутри, не давала дышать.

Михаил посмотрел на часы. Поздно. Очень поздно. Дети спят давно. Мира спит в своей синей кровати, Филипп — в зелёной. Всё хорошо.

Он откинулся на спинку, закрыл глаза, дёрнулся, как от удара.

— Стой! — крикнул он в пустоту салона.

Водитель вздрогнул, подпрыгнул на сиденье, чуть не выпустив руль. Машина вильнула, но он быстро выровнял.

— Михаил Иванович? — голос дрожал. — Что случилось?

Михаил не ответил. Он смотрел перед собой невидящим взглядом, всё ещё там — в этом видении, где дочь стоит на краю пропасти.

— Разворачивайся, — сказал он глухо.

— Что?

— Разворачивайся, мать твою! — рявкнул Михаил так, что водитель вжал голову в плечи.

Машина заскрипела тормозами, разворачиваясь на узкой трассе. Фары полоснули по тёмным стволам сосен, выхватывая из темноты снег, ветки, пустоту.

Михаил сжал подлокотник так, что побелели костяшки.

— Побыстрее, — выдохнул он. — Пожалуйста, побыстрее.

Водитель выжал газ, и машина рванула обратно — туда, откуда только что уехала. В тайгу. В ночь. В сердце «Урана», где, может быть, прямо сейчас маленькая девочка в синей пижаме стояла на краю пропасти.

А где-то глубоко внизу, на двенадцатом этаже, Мира смотрела на скрюченное тельце и не знала, что отец уже мчится к ней. Что её зов был услышан.

Глава 3

Так она нашла меня.

Сейчас, вспоминая, я задыхаюсь. Потому что тот номер — Объект Ноль-Один — это не просто прошлое. Это то, что въелось в кожу, в кости, в самую суть. Это то, почему я не ношу браслеты. Почему любое прикосновение к запястью вышибает воздух из лёгких.

Я помню тот день. Каждую секунду. Каждую деталь. Каждый вздох.

И я готов пережить его снова. И снова. И снова.

Лишь бы ещё раз увидеть её лицо за тем стеклом.

Теперь я расскажу чем эта встреча была для него, объекта ноль один.

Металлический ад.

Металлический ад.

С самого утра воздух в секции стал другим. Густым. Чужим.

«Объект 01» почувствовал это ещё до того, как открыл глаза. Кожа уловила вибрацию чужих шагов — слишком много, слишком тяжёлых. Сердце забилось чаще, хотя лицо осталось неподвижным.

Он научился не выдавать себя.

Из-под спутанных волос, из самого тёмного угла камеры, два серых глаза сканировали пространство. Шесть фигур в белом. Шесть халатов. Шесть угроз.

Они все были на одно лицо. Он не различал их — только степень опасности. Этот — ближе. Этот — дальше. Этот держит что-то в руках.

Один из халатов отделился от остальных, подошёл к стеклу. Лязг замка. Дверь открылась.

— Эй, Единица, подойди.

Голос грубый, нетерпеливый. В руке — чистый комплект формы. Серая, грубая ткань, пахнущая чужим складом.

Мальчик не шелохнулся. Отвёл взгляд к стыку плит на стене — там, где бетон расходился тонкой трещиной. Потом к потолку. Потом снова в стену.

Если не смотреть — может, исчезнут.

Белые халаты слились в безликую массу. Холодную. Причиняющую боль. Он знал только одно: от них ничего хорошего не жди.

Мужчина вздохнул, нетерпеливо сложил руки на бёдрах. Полы халата откинулись — и из-за них мелькнуло что-то знакомое.

Рыжий кот. С клеверным листиком. Хвост продет в кольцо для ключей.

Ключи Виктора. Мир остановился.

Взгляд, секунду назад непробиваемо-пустой, дёрнулся, метнулся к заветному зверьку. Руки сами, без разрешения, дёрнулись, но не потянулись.

Он сдержался. Не побежал. Не закричал.

Но тело выдало всё.

Микроскопическое движение вперёд. Чуть заметный наклон корпуса. Застывшие в ожидании плечи. В этом жесте сквозило не объект, не цифра, не единица учёта. В нём сквозило то, что давно похоронили под отчётами и анализами.

Напуганный. Любопытный. Ребёнок. Увидевший единственное тёплое пятно в этом скучном месте.

Мужчина заметил. Усмехнулся. Протянул брелок, покачивая им, как рыболов приманкой.

— Нравится? Подойди — дам.

И это сработало.

Маска упала. Лицо «Единицы» потеряло свою бетонную неподвижность. Он сделал шаг. Второй. Протянул руку — осторожно, боясь спугнуть удачу.

И в тот же миг его схватили за воротник.

Рывок. Боль в шее. Ноги не успели переступить — его просто выдернули из стеклянной клетки, как нашкодившего котёнка. Брелок остался в чужой руке. Качнулся в воздухе, дразня. Исчез в кармане халата.

Горький комок подкатил к горлу.

Ошибка.

Единственное тёплое пятно погасло. Рыжий кот с клеверным листиком, который Виктор иногда давал подержать, позволяя почувствовать себя человеком, — уплыл навсегда.

Мальчик сжал кулаки так, что ногти впились в кожу. Боль отрезвила. Вернула в реальность.

Мысль, что Виктор сам отдал ключи, прожгла насквозь. Что он сделал не так? Почему Виктор не пришёл? Или это просто приказ? Он не знал.

А если Виктор стоял за стеклом и смотрел? Если видел, как его яркий предмет используют как приманку? И он видел его ошибку, глупость, рывок?

Но вокруг лишь чужие лица.

И тут он увидел Деда.

Знакомое лицо. Старое. Морщинистое. То, что иногда приходило с едой, молча ставило миску и уходило. Ничего хорошего от него не было, но и плохого — тоже. Просто часть стен, стекла, бетона.

Мальчик рванулся к нему.

Забыв о статусе, забыв о том, что «объекты» не бегают, не кричат, не просят. Он просто смотрел в глаза Деду огромными от ужаса глазами, пытаясь найти ответ.

Ты знал? Ты тоже участвовал? Где Виктор?

Дед молчал.

Ни слова. Ни взгляда. Просто протянул новый комплект робы — всё та же серая грубая ткань в прозрачной упаковке.

Мальчик взял. Пальцы дрожали, рвали целлофан. Ткань выпала, развернулась — и на груди тускло блеснули дискообразные пуговицы.

Он замер.

Эти пуговицы. Те самые. Которые Дед когда-то конфисковал, отобрав любую игрушку. Маленькие пластинки, которые, если их оторвать, с серебряным перезвоном бились о стекло.

Мальчик зажмурился на секунду, вспоминая этот звук.

В голове сразу всплыло: летающий корабль. Из рассказов Виктора. Тот самолёт, что бороздит небо, оставляя за собой серебряный след. В этом перезвоне, в этом холодном, чистом звоне ему всегда слышался волшебный звук.

Точка опоры.

Единственная. Крошечная. Но она была.

Он сжал пуговицу в кулаке, спрятал от всех, прижал к груди. Никто не отнимет. Никто не заметит. Никто.

---

Ледяная струя ударила неожиданно.

Он даже не успел вдохнуть.

Вода обрушилась со всего размаху, сбивая с ног, выбивая воздух из лёгких. Холод пробил насквозь — мгновенно, до костей, до позвоночника. Кожа взорвалась миллионом иголок.

Мальчик зажмурился, вжал голову в плечи, сжался в комок. Не двигаться. Не кричать. Терпеть.

Ледяной напор выбивал душу, сдирал кожу, проникал внутрь, замораживая кровь. Он стоял, покачиваясь, и только руки, сжатые в белые кулаки, с ногтями, впившимися в ладони до алых полумесяцев, выдавали чудовищное напряжение.

Секунды тянулись вечность.

Поток иссяк так же внезапно, как начался.

Тишина. Только стук зубов — громкий, противный, неконтролируемый.

Мокрое тело ощущало мир иначе. Каждая клетка кричала от холода. Воздух стал врагом — он жёг сыростью, облизывал кожу ледяным языком, заставлял дрожать всё сильнее.

Дед подошёл сзади. Молча. Всегда молча.

Колючий свитер грубо, с одной лишь целью — высушить, — прошёлся по спине, по плечам, по голове. От каждого прикосновения кожа горела, как от ожога.

Мальчик не шевелился. Только зубы стучали громко.

Тишина.

Стиснув зубы так, что челюсть заныла, но наконец-то затихла, мальчик стащил мокрые штанины. Ткань липла к телу, прикипела к коже, пришлось тянуть с силой, оставляя на бёдрах красные полосы. Новая роба пахла чужим — складом, сыростью, безразличием. Он натянул её дрожащими рукам, путаясь в рукавах, затягивая завязки слишком туго, будто это могло защитить.

Холод почти не чувствовался. Тело онемело, спряталось глубоко внутрь, уступив место другому — предвкушению игры с секретом в руке.

Он забился в угол стеклянного купола. Спина вжалась в холодную прозрачную стену, колени подтянуты к груди, руки с пуговицей прижаты к сердцу. Маленький комок серой робы в углу белой камеры.

Он ждал.

Виктор всегда приходил. Не каждый день, но приходил. Садился с той стороны стекла, раскладывал книгу, показывал картинки. Иногда просто молчал, и в этом молчании было что-то ценное.

Но сейчас его не было.

Отсутствие висело в воздухе тяжелее свинца. Гуще воды, что всё ещё стекала с волос за шиворот. Оно заполняло камеру, вытесняя кислород, сжимая рёбра.

Стало пусто.

Не просто тихо — пусто. Будто из мира вынули что-то важное. То, ради чего он просыпался по утрам, мечтая увидеть его.

Мальчик сжал пуговицу так сильно, что острый край впился в ладонь. Боль отрезвила. Вернула в реальность.

И тогда пришло осознание.

Он не придёт.

В дверях возникли две фигуры.

Чёрные. Тяжёлые. Молчаливые.

Охрана. Чёрные формы.

Мальчик не видел лиц — только слышал шаги в коридорах, тяжёлый топот сапог, от которого вибрировал пол. Теперь они пришли за ним.

А неизвестность всегда приносила боль.

Нельзя. Нельзя. Нельзя.

И тогда из глубин памяти, откуда-то из самого тёмного угла, где хранилось то, что помогало выжить, запустилась старая мантра.

«Во имя всех людей... я беру все страдания... ибо заслуживаю...»

Губы зашевелились сами. Беззвучно. Почти незаметно.

«Во имя всех людей... я беру все страдания... ибо заслуживаю...»

Смысл стёрся давно. Слова превратились в бессмысленный набор звуков, но ритм остался. Монотонный. Убаюкивающий. Это всегда помогало, когда было слишком страшно.

«...ибо заслуживаю... ибо заслуживаю...»

Он шептал это сквозь огонь в жилах. Сквозь ледяное одиночество. Сквозь ужас, сдавивший горло.

Закрыл глаза. Вжался лбом в холодное стекло.

Может, это просто сон. Самый страшный сон. А если открыть глаза — всё будет по-старому. Виктор сидит по ту сторону стекла, листает книгу, даёт прочитать строчки с яркими картинками.

Открою глаза — и учитель будет рядом.

Пожалуйста.

---

Иллюзия рассыпалась в тот момент, когда грубые руки подхватили его под мышки.

Две пары. Тяжёлые. Горячие — слишком горячие после ледяного стекла. Пальцы впились в тело сквозь тонкую робу, сжали предплечья, дёрнули вверх.

Мальчик не сопротивлялся. Тело обмякло, подчинилось, повисло тряпичной куклой. Только колени всё ещё были поджаты к груди, и его несли так — скрюченного, маленького, сжавшегося в комок.

Он иногда приоткрывал глаза.

Коридор. Потолок. Лампы, проплывающие над головой. Чьи-то спины. Чьи-то затылки.

И среди них — ни одного знакомого.

Взгляд, полный отчаянной надежды, метался по мелькающим силуэтам, выискивая один-единственный профиль. Тонкий. С острым носом. С вечно нахмуренными бровями.

Виктор.

Пожалуйста.

Приди.

---

Коридор кончился. Дверь распахнулась — за ней была только неизвестность.

Мальчика внесли. Поставили на пол. Ноги коснулись холода, и вместе с ним пришла пустота.

В кабинете было трое в белом. Охранники вышли, прикрыв дверь.

Он повернул голову, носом коснулся металлической кушетки — и сделал шаг назад. Этого прикосновения хватило, чтобы вспомнить: металл холоднее бетона. Намного.

Наклонил голову, взглянул на две оставшиеся пуговицы. Бережно потянул одну, потом вторую. Снял одежду.

— Мог не снимать! — раздался голос из-под очков. Круглый халат, что-то писавший, недовольно цокнул и махнул другому: — Фиксируй его, хватит время тянуть!

Второй — повыше — поднял его за одну руку, с лёгкостью усадил на стол. Ладонью упёрся в лоб, уложил голову, распластал тело.

Голая спина коснулась металла — волосы встали дыбом, зубы застучали. Руки машинально легли на грудь, но их тут же перехватили. Растянули. Вытянули.

Он приподнял голову — понять, что с ним делают. И увидел третьего. Маленького, неуверенного, с длинными волосами, спрятанными под маской. Тот избегал взгляда, затягивая ремни на запястьях.

— Так хватит? — уточнил маленький человек, глядя на объект.

По глупости — от холода, от страха, от всего сразу — он качнул головой. Да, хватит. И тут же покраснел. С ним не разговаривали. Не спрашивали. Ему нельзя было отвечать.

— Нет! — рявкнули сзади. — Сильнее затягивай, чтоб не выдернулся. Потом ловить его, если оборудование заденет.

Ремни затянулись снова — так, что ладони онемели, пальцы перестали чувствовать что-либо.

Голова безвольно качнулась на бок. Взгляд упёрся в дверь.

---

Под гул пробуждающихся механизмов тело охватила двойственность: снаружи — лёд, изнутри — жар, прожигающий рёбра.

Дыхание сбилось. Короткие, беспомощные всхлипы. Глаза зажмурились сами, прячась от слепящего света. Барабанный бой внутри был громче любых голосов.

Ремни впились в кожу с шипением нейлона. Пригвоздили запястья. Потом лодыжки.

Последний перетянул грудную клетку — выдавил воздух. Дышать стало короткими, рваными рывками.

В висках стучало так громко, что мысли тонули.

«Ремни. Кожа. Вжимаются. Нет. Не со мной. Дышать. Только дышать. Слова... молитвы...»

Чужие голоса, искажённые масками, лишённые интонаций, мешали вспомнить главное. Парализовали.

Раньше Виктор всегда объяснял. Говорил, зачем укол, почему надо терпеть, как скоро закончится. А между делом рассказывал о жуках-скарабеях или далёких звездах. Этот голос стоил того, чтобы терпеть. Из его рассказов в камере вырастали целые миры.

Сейчас — лишь стук зубов и дрожь ресниц.

---

Свет бил отовсюду. Ослеплял. Выжигал волю. Даже сквозь сомкнутые веки он прожигал кроваво-красное, пульсирующее марево.

Резиновые перчатки скользнули по коже.

— Тебе нужно открыть глаза, — плоский голос механизма прозвучал над самым ухом.

«Свет. Режет. Как нож. Не спрятаться».

Но его не спрашивали. Пальцы в скользкой резине грубо разомкнули веки. В следующий миг в глаз впился металлический расширитель — неумолимо, намертво.

Мир, открывшийся ему, был невыносим. Ослепительное свечение заливало всё, заставляло слезиться уцелевший глаз. А потом в этом свечении проявилось Оно.

Механическое чудище над лицом. Заметило его. Нацелилось в зрачок тонким алым лучом.

Укололо. Горячо, как игла.

Тело дёрнулось само. Три резких рывка — ремни впились в запястья до крови. Он сдвинулся на миллиметр, но луч не дрогнул.

Дрель, вбитая в подсознание годами: не двигайся. Не шевелись. Молчи.

Но чёрный, вязкий комок внутри прорвался сломанным шепотом:

— Не надо... — тихо, уже смиренно. — Пожалуйста... хватит...

И тут же нахлынул стыд. Жар злости на себя. Он заслужил это наказание. Божество, что видело его, видело и брелок, и спрятанную пуговицу, и слезу. А слеза — это слабость. Это грех.

С зажмуренного глаза скатилась ещё одна. За глупость, допущенную в каждой мелочи.

---

— Мне говорили, он лишь имитирует форму, — донеслось откуда-то сбоку. Испуганный женский голос. — Что он только образец... лишь внешне напоминает ребёнка...

Она прикрыла лицо руками. Но было поздно — из его принудительно раскрытого глаза скатилась ещё одна, чистая, прозрачная капля.

— Неужели он... настоящий? Почему он так боится? Ему же предположительно четыреста лет...

— Именно так, — раздражённо оборвал мужской голос. — Разум детский, тело детское. Его взяли для опроса. А каким образом создан — нас не касается. Если хотим уехать отсюда живыми.

Он слушал их сквозь вату, сквозь гул машин, сквозь стук собственного сердца. И не сразу заметил, как механизм над ним взревел снова.

Алый луч впился глубже. Двинулся. Прожигал сетчатку с методичным хладнокровием.

Но это уже не пугало. Боль стала далёкой, приглушённой. Внимание растворялось в пространстве, выхватывая обрывки:

«Говорят про номер... Но мой не такой старый... Виктор рассказывал о красивом... Ради него — терпеть... Мне семь? Я не жил четыреста лет... лет — это же дни, месяцы, годы...»

Дыхание перехватило. Резкие вдохи — а воздуха нет.

«Четыреста лет. За это время можно превратиться в часть этого металлического стола. Может, 01 и был частью стола? Может, меня вообще нет?»

Виктор говорил: его миссия — делать мир лучше. Забирать плохое, очищать. И если бог дал ему такую миссию — значит, надо терпеть и ждать. И гордиться.

Здесь, под ремнями, это ощущалось иначе. Не гордостью. Вечным, безысходным приговором.

Вечность.

---

Гул смолк внезапно. Оглушительная, хрупкая тишина.

Но внутренний монолог продолжался.

«Или я совершил что-то? Нарушил? Точно... Но когда? Я всегда молчал. Никогда не смел провести пальцем по запотевшему стеклу».

— Семьдесят процентов выполнено, — голос сверху, безразличный и чёткий, как удар ножа по льду.

На мгновение — волна облегчения. Он умел считать до ста. Семьдесят — это близко.

«Шкала боли. Ложь. Именно поэтому божество наказывает меня. Заставляет просыпаться».

Он всегда говорил «три». Сначала — чтобы Виктор считал его смелее. Потом — заметил, что после этой цифры боль не усиливалась, халаты говорили: «Толерантность к боли, завершаем». Много процедур он лгал.

Неужели Виктор узнал? Неужели поэтому он больше не придёт? Это наказание — от самого Великого Существа?

Волна самоотвращения поднялась из глубины, горькая и едкая. Гнев на собственное существование. На этот проклятый номер.

«Ложь. Наказание. Вина».

Из потаённого уголка души вырвался беззвучный крик:

«НЕТ! НЕ ЗАСЛУЖИЛ! ПОЧЕМУ?»

Но было поздно. Машина пришла в движение. Алый луч рванулся к зрачку, подтверждая все его страхи.

---

И тут — скрип двери. Знакомые, сбивчивые шаги.

Виктор влетел в помещение. Дверь с грохотом ударилась о стену.

«Он пришёл!»

Мальчик даже открыл второй глаз — но белая ткань закрывала обзор. Сквозь грубую материю, прижатую к губам, просочилось тепло.

Кожа ощутила свечение монитора. Оно грело. Всё становилось обычным. Знакомым. Спокойным.

Внезапная тяжесть на груди оказалась не инструментом — мягким, укрывающим одеялом. Виктор спрятал его с головой, оставив снаружи лишь один, зафиксированный глаз.

Он нервно глянул на часы. Одним движением ослабил ремень на груди.

Заметил бледную ступню, выглядывающую из-под одеяла. На мгновение закатил глаза, отошёл к окну, в рацию:

— Машенька, одень Мирушке носки. Забыл совсем из-за спешки.

Вернувшись, бережно укрыл и эту пятку. Спрятал в тепло.

И тогда — прикосновение.

Три лёгких, ритмичных касания. По пятке. Тот самый условный сигнал. Знак, который знал только он и... его Учитель.

«Пятка. Три касания. Секрет. Наш секрет. Учитель здесь. Но... долго ещё?»

Всё внутри болезненно и сладко сжалось. Хрупкое, невозможное спокойствие окутало его.

Воображение, секунду назад разрывавшееся от ужаса, робко ожило. В нём затеплились образы. Неприступные замки. Звёзды — не точки на схеме, а живые, сияющие миры.

Появление Виктора всегда заставляло тельце обмякать, сражённое сладкой ложью надежды.

Щекотка в животе: сейчас-сейчас-сейчас. Всё кончится. Большая рука учителя коснётся плеча. Его отведут назад.

Сознание уже бежало вперёд, нащупывая дальний угол камеры. Там, в щели между бетоном и стеклом, его ждало новое сокровище — пуговица с робы. Круглая, как глаз робота, которого приносил Виктор.

Прижавшись к стене, можно будет уснуть, зная: когда деда не будет рядом, можно запустить этот летающий аппарат. Прямо как те, что снятся по ночам. И рассказать кошмарам о том, что сегодня случилось. О том, что Виктор наконец-то пришёл.