Наследие Астры

Мира взвизгнула и повисла у него на шее, чуть не свалив обратно на пол. Филипп, забыв про слёзы, тут же вцепился в руку и рванул куда-то в сторону кровати, но на полпути затормозил, развернулся и выпалил на одном дыхании:

– Пап, помоги мне собрать тот деревянный истребитель! – лицо его, усыпанное веснушками, раздулось от натуги, щёки стали красными, как маков цвет. – Он такой сложный! Столько деталек! Не получается совсем!

– Пап! – Мира дёрнула его за рукав. – А я раскрашу его! Синим! Самым синим!

И, не дожидаясь ответа, рванула к столу, где лежал конструктор. Коробка с грохотом полетела на пол, детали рассыпались веером по ковру – прямо у ног отца, прямо у камина, где ещё тлели угли.

Михаил вздохнул. Сделал вид, что сердится. Не получилось.

– Конечно, – он потянулся к голове Миры, к её запутанным волосам, которые явно мешали ей жить, свисая на глаза и попадая в рот, – только сначала нужно убрать твои волосы. Давай распутаю, а то…

– Нет! – Мира выскользнула из его рук, как рыбка. Отскочила на шаг, нахмурилась, сморщила нос. – Не дам! Потом всегда после этих причёсок мы идём с Марией к гостям, которые на меня смотрят!

Она топнула ногой. Синие тапки с заячьими ушами обиженно хлопнули по полу.

– И они требуют, чтобы руки снова светились искорками! – голос стал тонким, почти плаксивым. – Не хочу!

– Мирочка, – Михаил примирительно поднял ладони, – вы же особенные. Все хотят увидеть это чудо.

– Тогда почему, – Филипп вынырнул из-за спины отца, встав рядом с сестрой, – в поездках ей нельзя выходить без варежек и перчаток? Даже когда жарко?!

– Папа, почему? – слилось в единый хор.

И Михаил внутренне застонал.

Эта их способность – говорить одновременно, думать одновременно, чувствовать друг друга за километр – сводила его с ума. Наследство от покойных матерей. Ментальная связь. Они могли переглянуться – и диалог на десять минут происходил без единого слова. Это пугало. Это восхищало. Это бесило. Напоминало.

Сейчас они стояли плечом к плечу, нахохлившись, как воробьи перед дракой, и смотрели на него с одинаковым выражением: «Ну-ка, попробуй соврать».

Михаил сделал голос загадочным. Низким, тягучим, как патока.

– Потому что, – он подался вперёд, заглядывая им в глаза, – я привожу проверенных людей! А таких волшебных деток могут украсть!

Мира округлила глаза. Филипп замер.

– Украдут, – Михаил понизил голос до шёпота, – и увезут далеко-далеко. Закроют в маленькой комнате, где лишь белые стены!

Он поднял руки над головой Миры, изображая клетку. Она испуганно вжала голову в плечи.

– И совсем без синего цвета! – выпалил он и перевёл взгляд на Филиппа. – И без игрушек! И без книжек!

Филипп смотрел на него секунду. Две. Три.

А потом расхохотался.

– Это же целый день без сказок о драконах! – завопил он, хватаясь за живот. – Я готов! Я выдержу!

Он проскользнул у ног отца, вынырнул за спиной, схватил со стола кисточку, взмахнул ей, как мечом, изображая великого воина…

И замер.

Лицо его исказилось в гримасе ужаса.

Михаил резко обернулся.

Мира стояла у камина, сложив руки на груди. Взгляд – холодный, прямо как у жены, до мурашек. Она смотрела на брата с тем выражением, с каким следователи смотрят на пойманных преступников.

– Что ты делаешь с номерами внизу? – спросила она настороженно. Голос тихий. Страшный.

Филипп поперхнулся смехом.

Михаил перевёл взгляд с дочери на сына. До него дошло не сразу. А когда дошло – воздух в лёгкие перестал поступать.

– Вы… – голос сел. Пришлось откашляться. – Вы снова туда спускались?!

Мира дёрнула плечом. Филипп спрятал кисточку за спину, будто она была уликой.

– Сколько раз запрещал!

– Папа, – Филипп шагнул вперёд, принимая удар на себя. Мужчина. – Мы не боимся криков. Там весело! Мы угадываем циферки, ищем разные дверцы с загаданными номерами!

– Только один раз ходили к красному треугольнику! – подхватила Мира, выходя из-за спины брата. – Просто не можем найти единичку и восьмёрку. На этих цифрах ты сбился с порядка?

Филипп согласно закивал. Фразу закончил уже тише, краснея так, что веснушки стали почти незаметны:

– На этих цифрах мы… не нашли…

Мира посмотрела на него, нахмурившись. Потом перевела взгляд на отца. Глаза заблестели. По-настоящему.

– Теперь ты уйдёшь работать? – голос дрогнул. – Потому что мы ослушались?

Михаил смотрел на неё. На мокрые глаза. На дрожащие губы. На то, как она сжала руку брата – судорожно, цепко, будто он был единственным, что держало её в этой реальности.

Выдохнул. Громко. Шумно. Обречённо.

– Нет, – сказал он и сам удивился, как легко это вылетело. – Не уйду. Останетесь без сладкого. И составлю вам расписание, чтобы времени гулять по территории не было. А так – собирайте свой истребитель.

Мира замерла. Не поверила.

– Правда?

– Правда.

Она взвизгнула громче прежнего. Филипп подхватил, и через секунду они уже тащили отца к ковру – туда, где между камином и рабочим столом было мягкое место, всё в пятнах краски, в рассыпанных деталях, в перьях и в счастье.

– Садись сюда!

– Нет, сюда, тут теплее!

– А мне место!

– Пап, смотри, это крыло, да?

– А это куда?

– Дурак, это же хвост!

Михаил сел на ковёр, скрестив ноги. Мира тут же забралась к нему на колени, отвоевав стратегическую высоту. Филипп разложил детали вокруг, как полководец планирует сражение.

В камине потрескивали дрова. Тени плясали на стенах, на разрисованных ладошках, на серьёзных лицах детей, склонившихся над деревянными крыльями.

– Смотри, – Филипп ткнул пальцем в инструкцию, – вот это сюда, понял?

– А я покрашу! – Мира уже держала кисть, вымазав синим не только кончик, но и собственный нос.

– Сначала собрать надо, – авторитетно заявил Филипп.

– А я буду красить по ходу!

– Так нельзя!

– А я хочу!

Михаил слушал их перепалку, смотрел на огонь, чувствовал тепло маленьких тел, прижатых к нему, и думал о том, что завтра снова наденет пиджак. Снова станет начальником. Снова будет подписывать бумаги и принимать решения, от которых зависит жизнь сотен людей.

Но сегодня.

Сегодня вечером он сидел на полу в детской, среди перьев и деталей конструктора, и собирал деревянный истребитель. Мира раскрашивала крылья синим – самым синим, каким только можно. Филипп командовал, путался, поправлял и снова командовал.

– Пап, а у драконов есть истребители? – вдруг спросил он, задумчиво крутя в руках деталь.

– Нет, – Михаил улыбнулся в бороду. – Драконы сами летают.

– А если бы были? – не отставал Филипп.

– Тогда бы они назывались… драконоборцы? – предположила Мира, не отрываясь от раскрашивания.

– Глупая, драконоборцы – это кто драконов убивает!

– А я про истребители для драконов!

– Так не бывает!

– А у нас бывает!

Михаил слушал и молчал. Потому что где-то в глубине души знал: у них действительно бывает всё. И синие драконы, и истребители, и магия, и тайны, и крики из подвала, и цифры на дверях, которые никак не найти.

За окнами выла пурга. Где-то в тайге выли волки. Где-то в бетонных недрах «Урана» гуляли тени и шептались секреты.

А здесь, на ковре перед камином, было тепло. И пахло деревом, краской и детством.

– Пап, – Мира подняла голову, и синее пятно на носу делало её удивительно смешной, – а ты завтра тоже придёшь?

Михаил посмотрел на неё. Потом на Филиппа, который замер с деталью в руках и ждал ответа.

– Приду, – сказал он.

И понял, что это не ложь.

Он придёт. Обязательно. Потому что здесь, в этой комнате, среди хаоса и перьев, было то единственное, ради чего стоило просыпаться по утрам и возвращаться по вечерам.

Филипп довольно хмыкнул и воткнул крыло не в то место.

– Опять не туда! – простонала Мира.

– А я так хочу!

– Пап, скажи ему!

Михаил засмеялся серьёзности детских проблем, от которой два детских личика стали такими важными.

И камин потрескивал согласно.

Глава 1.2

Глава 1.2. Прощание и пропажа

Вечер был чудесным.

За окнами «Урана» выла пурга, снег бился в стёкла, но здесь, в детской, было тепло и тихо. Мария только что ушла, оставив на столике три кружки с какао – в каждой плавали зефирки, а в Мириной ещё и розовая, потому что она «девочка и заслужила».

Дети приняли душ. От них пахло детским шампунем и чуть-чуть – хлоркой из бассейна, но этот запах быстро выветривался, смешиваясь с ароматом какао и дров из камина.

Кровати стояли сдвинутые – Мира уговорила брата, а брат уговорил отца. Теперь это был один большой остров посреди комнаты, застеленный синим одеялом Миры и зелёным – Филиппа. Где-то на стыке двух миров лежала подушка, под которую Филипп только что незаметно сунул конфету. Для сестры. Запретную. Самую вкусную.

Проектор уже гудел, разворачивая на стене бледное пятно света. Мира выбирала мультик, тыкая пультом и меняя каждые две секунды. Филипп делал вид, что ему всё равно, но искоса поглядывал на экран.

И даже Михаил сдался.

Он вернулся в пижаме. В синих штанах с вытянутыми коленками и старой футболке, которую дети любили больше всех официальных костюмов. Борода растрепалась, волосы ещё влажные после душа. Он выглядел… своим. Не начальником. Не хозяином «Урана». Просто папой.

– Ну что, – он плюхнулся на кровать, едва не придавив Мирину ногу, – кого смотрим?

– Драконов! – выпалил Филипп.

– Фей! – возразила Мира.

– Драконов!

– Фей!

Михаил засмеялся и развёл руками:

– А может, про космос?

Дети замерли, обдумывая компромисс. И уже открыли рты, чтобы выдать вердикт…

Дверь распахнулась с таким грохотом, что проектор подпрыгнул на тумбочке.

В комнату ворвался вихрь.

Виктор.

Высокий, сухой, будто выточенный из одного куска дерева. Даже сейчас, вечером, в домашнем – в неизменном халате, накинутом поверх рубашки, с папкой в руках, прижатой к груди, как щит. Глаза красные – то ли от недосыпа, то ли от злости, то ли от того и другого сразу.

– Какого чёрта, Миша!

Голос ударил по тишине, как пощёчина. Мира вздрогнула и вжалась в отца. Филипп натянул одеяло до подбородка.

Виктор уже нёсся к кровати, размахивая папкой, как флагом на поле боя.

– Я узнаю всё на вечер! На вечер, Миша! Ты одобрил запрос на использование моего образца! Хотя я просил этого не делать!

Он швырнул папку на кровать. Бумаги разлетелись веером, несколько листов упало на пол.

– При этом не учёл, что завтра я не успею сопроводить сделку! – Виктор дышал тяжело, часто, будто бежал марафон. – Ты уезжаешь ни свет ни заря! Забыл, что у нашей общей матери завтра врач?!

Михаил моргнул. Попытался встать, но дети вцепились в него с двух сторон, как клещи.

– Как я должен всё это успеть?! – Виктор уже не говорил – кричал. – При том что Марию ты отправил сегодня в город! Когда я должен был всё это узнать?!

Он рухнул в кресло у камина. То самое, где Михаил любил сидеть по вечерам. Сел, уставился на брата, ожидая ответа.

Между ними было семь лет разницы. Виктор – младший. Ниже по должности, ниже по званию, но куда ответственнее, куда серьёзнее. И это бесило обоих.

Персонал за глаза называл его «дрессировщиком». За жестокость, с которой он работал с людьми. За суровые приказы, которые выполнялись беспрекословно. А последний год он ещё и усы отрастил – пытался походить на старшего брата, на Михаила. Усы вышли жидкими, смешными, больше похожими на цирковые. Прозвище прилипло намертво.

И сейчас, сидя в кресле, Виктор накручивал этот несчастный ус на палец – нервно, быстро, завивая его в колечко. Жест, который только подтверждал прозвище.

Михаил нахмурился. Посмотрел на брата, на разбросанные бумаги, на детей, прижавшихся к нему.

– А какое сегодня число?

Виктор дёрнулся, будто его ударили. Выдохнул – резко, шумно. И вдруг рассмеялся. Недобро так, с хрипотцой.

– Ха!

Он подался вперёд, вцепившись в подлокотники.

– Двенадцатое января, Миша! Я просил полгода назад! Полгода! Не ставить первому настолько жестокие задачи! Ты вообще открывал его дело?!

Михаил молчал.

Виктор не выдержал. Вскочил, подобрал с пола рассыпавшиеся бумаги, сунул брату в руки – ткнул пальцем в обложку, где красовалась цифра «01».

– Всмотрись! В данные всмотрись! И вспомни, что ты поручил мне сразу, как притащил сюда! Может, совесть появится!

Он шипел. Глаза – красные, злые, с кругами от недосыпа – сверлили Михаила. Палец, всё ещё с накрученным усом, упирался почти в лицо.

Михаил отстранился. Посмотрел на папку. Перевёл взгляд на детей.

Мира и Филипп зарылись носами в одеяло, прижались к отцу с двух сторон, затихли. Только глаза блестели в темноте – две пары одинаково испуганных глаз. И в этой тишине, под одеялом, шёл их беззвучный диалог. Кивки. Переглядывания. Покачивания головой. Рации на одной частоте.

– Вить, – Михаил попытался говорить спокойно, но голос предательски дрогнул, – ну что за шоу? Правда. Не ребёнка же там резать будут.

Виктор дёрнулся, как от пощёчины.

– Тестирование медицинского оборудования, – продолжал Михаил, – ничего нового. Чтобы я тратил время на детальное изучение банального теста…

Это было последней каплей.

Виктор взорвался. Схватил папку, которую Михаил положил на кровать, и с силой швырнул в брата.

– Вспоминай!

Папка раскрылась в полёте. Бумаги взметнулись белыми птицами, закружились в воздухе, разлетелись по комнате. Фотографии – медицинские, страшные, с размытыми лицами и цифрами в углах – посыпались на пол, на кровать, на одеяла. Заметки, отчёты, заключения – всё это кружилось в тёплом свете камина, смешиваясь с перьями, которые так и не убрали после подушечного боя.

– Кого ты мне оставил?! – заорал Виктор. – Вспомни, кого ты мне оставил, когда уезжал в первый раз!

Михаил замер.

Бумаги всё ещё падали. Одна фотография приземлилась прямо на одеяло, рядом с Мириной рукой. Он быстро, почти незаметно, сгрёб её, прижал к себе, спрятал от детских глаз. Вторую же он не заметил, и дочь ловко прикрыла одеялом спину, спрятав карточку под одеялом.

– Вить, – голос сел. Пришлось откашляться. – Не при детях.

Виктор посмотрел на кровать. На два маленьких носа, торчащих из-под одеяла. На глаза, которые смотрели на него с испугом и любопытством. Выдохнул. Провёл рукой по лицу, размазывая усталость.

– Я в коридоре, – сказал он тише. Совсем тихо. Устало. – Закончишь – выходи.

И вышел.

Дверь закрылась мягко, почти беззвучно. Но в комнате всё равно стало тихо. Слишком тихо.

Мира высунула нос из-под одеяла. Посмотрела на отца.

– Пап? – шёпотом.

Филипп тоже выглянул. Веснушчатое лицо серьёзное, почти взрослое.

– Это дядя Витя злой? – спросил он.

Михаил смотрел на папку в своих руках. На цифру «01». На фотографии, которые не должен был видеть никто.

– Устал он, – сказал наконец. – Дядя Витя устал. Работы много.

Мира погладила его по руке – маленькой, тёплой ладошкой.

– Ты тоже устал, да?

Михаил посмотрел на неё. На синюю пижаму. На серьёзные серые глаза. На брата, который ждал его за дверью с папкой, полной тайн.

– Устал, – признался он. – Но это ничего. Выйду к Вите и вернусь к вам. – Он улыбнулся дочери.

– Пап! Только приди. Мне снятся страшные сны, когда ты далеко.

– Конечно, доченька! – И, закрыв дверь, он оставил две пижамы с мелькающими на стене картинками. И фотографию, которая лежала под подушкой, ожидая своего часа.

-–

Ночь

Обычная картонка. С обратной стороны – цифра «01» и лицо мальчика. Глаза огромные, тёмные, смотрят куда-то в сторону. Туда, что осталось за кадром. Туда, где, может быть, был кто-то важный.

Пальцы Миры скользили по фотографии уже сотый раз за утро. Гладили щёку – картонную, холодную, но почему-то казавшуюся тёплой. Обводили линию подбородка. Замирали на глазах.

Отец не вернулся прошлым вечером.

Они ждали. Сначала просто лежали, прислушиваясь к каждому шагу в коридоре. Потом Мира перестала ждать и начала злиться. Потом злость переплавилась в обиду – тягучую, липкую, как карамель, что прилипает к зубам и не отлипает.

Филипп уснул под утро. А она достала фотографию.

– Славный какой, – прошептала Мира, прижимаясь щекой к карточке.

Она показала брату находку, как только он проснулся. Филипп смотрел без восторга. Хмурился, щурил веснушчатый нос.

И вот ночью она снова достала картонку. Филипп это сразу заметил и развернулся к ней полностью.

– Я думал, только мы тут дети, – сказал он вдруг. И глаза его раскрылись – он удивился собственной мысли. – Тогда всё ясно! Цифры «один» нет внизу, потому что она есть наверху, у персонала! Для нужного… компота!

– Кого? – Мира сморщила нос.

– Ну, компота! Который компетенция! – Филипп махнул рукой. – В общем, важный кто-то.

Мира вытянула фотографию у него из рук, спрятала за спину.

– Нет! Мы искали везде! И восьмёрку, и единицу! – она понизила голос до шёпота, который в тишине комнаты звучал как взрыв. – Эти комнаты ещё ниже.

Филипп замер.

– А может, – Мира прищурилась, – он волшебный? И его прячут внизу? Чтобы никто не украл?

– Мира! – Филипп дёрнулся, как от удара. – Вниз не пойдём больше! Папа мне тренера привёз, я весь день под его указаниями! Ноги не так ставлю! Руки поднимаю быстро! Надоел! Умник!

Он отвернулся к стене, натянул одеяло до ушей. Засопел. Обиженно, громко.

Мира посмотрела на его затылок. Рыжие вихры торчали в разные стороны, как у взъерошенного птенца. Им нравилось, когда кровати были сдвинуты, а с прошлой ночи никто их так и не раздвинул – ведь Михаил так и не зашёл, а Виктор весь день был в спешке.

– А мне учителей хороших Мария выбрала, – сказала она в пустоту, пальчиком ткнув брата в макушку. – Они говорят, я уже читать умею. Хорошая.

Филипп не ответил. Спал. Или делал вид.

Мира тяжело вздохнула. Посмотрела в окно – там всё ещё падал снег, бесконечный, как её ожидание. Перевела взгляд на дверь.

Пусто.

«Я вернусь перед сном».

Голос отца прозвучал в голове так отчётливо, будто он стоял за спиной. Хриплый, неестественно громкий. Таким голосом говорят, когда сами не верят тому, что обещают.

– Я вернусь перед сном, – передразнила Мира шёпотом.

И отвернулась к стене. Чтобы не смотреть на эту дверь. Чтобы не ждать больше.

-–

Ночь опустилась на комплекс густой, непроглядной пеленой. Она не просто накрыла «Уран» – она втекла во все щели, заполнила коридоры, осела инеем на стёклах.

Отца всё не было.

Мира лежала под одеялом, притворяясь спящей. Внутри поднималась знакомая, едкая тошнота – страх, что он снова забыл. Что она снова останется одна с обещаниями, которые тают быстрее снега на ладони.

Она сжалась в комок, закусила губу. Мысли разъедали изнутри, как кислота. Краска, которую он так и не купил. Поездки, которые откладывались. Даже его приходы превратились в постоянное ожидание.

Чтобы не расплакаться, Мира заставила себя думать о другом. О фотографии, спрятанной под подушкой.

Она сунула руку под одеяло, нащупала тёплый картонный уголок. Прижала к щеке.

Картон пах пылью, старыми бумагами и чем-то ещё – неуловимым, чужим. Тем самым мальчиком с огромными глазами. Мира провела пальцем по его лицу – в который уже раз.

– Кто ты? – спросила она беззвучно. – Где ты?

Фотография молчала. Но в этом молчании было больше ответов, чем во всех обещаниях отца.

Шаги в коридоре стихли окончательно.

Мира медленно приоткрыла глаза. Комната плавала в синеватом полумраке – свет от уличных фонарей пробивался сквозь щель в шторах, рисовал на стене дрожащие полосы.

Комок страха сдавил горло. Но оказался слабее другого комка – обиды. Жгучей, солёной, которая уже сутки стояла поперёк горла.

Мира скользнула из-под одеяла. Ноги коснулись холодного пола – по коже побежали мурашки, резкие, колючие, как сотня маленьких иголочек. Но она не обратила внимания. Синяя атласная пижама бесшумно соскользнула с кровати.

Она замерла, прислушиваясь к дыханию Филиппа. Ровное, глубокое. Даже в темноте его рыжие волосы горели – яркое пятно на белой подушке. Из-под одеяла торчала босая пятка и кончик носа – смешной, курносый, в мелких веснушках.

Картина была такой мирной, что Мира невольно улыбнулась.

Филипп вдруг вздрогнул во сне. Мира застыла, перестала дышать. Сонный взгляд брата скользнул по ней, ничего не понимая – пустой, мутный, ещё не проснувшийся. Он посмотрел прямо на неё – и не увидел. Перевернулся на другой бок, уткнулся лицом в подушку и затих.

Не заметил.

Сердце Миры заколотилось часто-часто, как у пойманной птицы. Но это был не только страх. Это был азарт.

-–

Она на цыпочках подбежала к шкафу. Старая картонная коробка с «сокровищами» стояла на самом верху. Мира подпрыгнула, уцепилась пальцами за край, подтянулась. Коробка качнулась, едва не упав, но она прижала её к груди и спрыгнула на пол.

Внутри – пожелтевшая, хрустящая схема. Карта комплекса, которую они с Филиппом стащили из отцовского кабинета полгода назад. И рядом – забытая отцом старая ключ-карта. Серая, потёртая, с едва заметной надписью «Общий доступ».

Мира развернула карту на полу, провела пальцем по выцветшим линиям.

Вот семь этажей. Вот их жилой блок. Вот лаборатории, склады, та самая ядовито-жёлтая зона.

А в самом низу, почти на срезе бумаги, угадывались следы стёртого карандаша. Едва заметные линии, наведённые кем-то очень давно. Они уходили вниз.

Туда, где на схеме была только пустота.

Мира вытянула фотографию из кармана пижамы, посмотрела на мальчика.

– Я найду тебя, – прошептала она.

Сунула фотографию за пазуху, к самому сердцу. Картонка грела кожу, успокаивала, придавала сил. Ключ-карта легла в карман.

Дверь бесшумно открылась. Коридор зиял темнотой – длинный, бесконечный, полный шорохов и теней.

Мира шагнула в него.

Холод ночного «Урана» тут же обнял её – липкий, тягучий, пахнущий металлом и кислой химией. Синяя пижама была слишком тонкой, но Мира не чувствовала холода. Щёки горели румянцем, в груди трепетало что-то озорное, почти праздничное.

Игра началась.

Коридор жилого сектора тонул в темноте. Горели только зелёные таблички «Вход» и «Выход» да редкие аварийные лампы. Охранник дремал в своём кресле, уронив голову на грудь.

Мира прикрыла лицо ладошками, чтобы сдержать писклявый смешок, и проскользнула мимо. Быстро, как мышка. Охранник даже не шелохнулся.

Завернув за угол, она остановилась, прижалась спиной к стене и выдохнула. В такие моменты она чувствовала себя по-настоящему собой. Свободной. Не просто «дочерью начальника», не просто «девочкой из рода создателей». А весёлой ловкой кошкой.

Призраком скользнула через переговорную с погасшими экранами. Мимо столовой, где витал сладковатый запах ягодного компота. Мимо пустого выставочного зала – там на карте Земли алыми флагами были отмечены филиалы «Урана». Будто шрамы на теле планеты.

И вот он – цель. Тяжёлый стальной люк, ведущий в техническую шахту. Чёрный ход вниз.

Мира прижалась спиной к шершавому бетону, выглянула из-за угла. Никого. Только гул вентиляции – низкий, ровный, похожий на дыхание спящего великана.

Она уже сделала шаг, когда внезапный звук заставил её вжаться в стену.

Что-то упало. Металлический звон, слишком громкий в гробовой тишине.

Сердце ухнуло в пятки. Мира замерла, стараясь слиться с тенями. В ушах стучала кровь так громко, что казалось – её слышно за километр.

Но из темноты не доносилось ничего, кроме гула вентиляции.

Щелчок.

Люк дрогнул и медленно отъехал в сторону, открывая чёрную пасть шахты. Следом раздался кашель – глухой, старческий.

Дед Глеб.

Он вышел из шахты, покряхтывая, потирая поясницу. Повернул налево – и зашагал прочь, даже не взглянув в сторону синего силуэта, прижавшегося к стене напротив.

Мира напряглась в попытке слиться с коридором, но руки подрагивали. Наконец лёгкие набрали воздуха, тело расслабилось. Лишь когда дед скрылся за поворотом, она выдохнула – и озорная улыбка расплылась по лицу.

Люк медленно закрывался.

Мира не стала ждать. Рванула вперёд, скользнула в последний момент в сужающуюся щель, чуть не зацепив волосы тяжёлой створкой.

Дверь захлопнулась за спиной с глухим металлическим стуком.

Девочка стояла на узкой металлической лестнице, уходящей в бесконечность. Воздух здесь был ледяным – каждый выдох превращался в облачко пара. Лакированные туфли громко цокали по ступеням, выдавая её с головой.

Мира на секунду задумалась – и скинула туфли.

Босые ноги коснулись ледяного металла. По коже побежали мурашки, но она только крепче сжала туфли в руке и зашагала вниз.