Наследие Астры

– Захочет ли слушать меня? Сможет ли смотреть?

Я посмотрел на воду из бассейна. В ней – моё лицо. Чужое, но уже знакомое. Своё. Влага быстро возвращала коже жизнь – я видел, как разглаживаются трещины, как уходит серость. Это пугало почти так же, как всё остальное.

– Так ответь же! Каким был Шут? – кивнула она мне, нагло, уверенно.

– Ты действительно был хорош внешне, – сказал я тихо, не понимая, зачем это говорю. Слова сами вырывались, а я смотрел на него вдаль. – Но не… совсем в своём уме. Точнее, наоборот. Совсем не в своём.

Я рванул край робы, оторвал длинный лоскут. Собрал волосы, что рассыпались по плечам, в тугой комок. Пальцы дрожали.

– Вух, Морячок! – голос Шута стал злым, колючим, как проволока. – Как я должен это допустить?

Он сверлил меня взглядом, полным ненависти и сомнения, и в этом взгляде плескалась целая вселенная безумных идей.

– Или я начну сначала, пока ты…

Жёлтые глаза Шута расширились, и казалось – вот-вот выпадут из орбит, покатятся по полу и утонут в той же воде, где я видел своё возрождающееся лицо. Его пальцы задрожали, указывая на Луну, что спрыгнула в воду.

– Может, стоит попробовать? Точка, точка… фиксация. Нужно вспомнить год!

Он снова заметался между полок, выхватывая какие-то бумаги, вглядываясь в них голодным взглядом, отбрасывая, хватая новые. Бумаги шуршали, как осенние листья, обречённые на сожжение.

– Ты о чём? – я встал, скинув ненавистную белую ткань, едва удерживаясь на ногах. Голова кружилась, мир плыл, но ярость придавала сил. – Объясни мне хоть что-то! Или отведи к Виктору!

– Тебе не понравится, если я отведу тебя к Виктору, – бросил он, не оборачиваясь. Голос его звучал глухо, будто из другого измерения. – Просто поверь.

Добавила Луна, указав рукой на кольцо на своей руке – такое же, как и у Шута. Они друг друга понимали, как Филипп с Мирой. Кивая, переглядываясь… Ну да, ментальная связь у этого народа была развита лучше зрения.

Пауза. Он замер, глядя на кольцо.

– Ладно, я решусь. Только обещай, что останешься в живых! – Он повернулся, и в глазах его горело то самое безумие, которое, наверное, и сделало его Шутом. – Надо попробовать. Пока не пришли за тобой. Пока Астра не закончила свою работу. И тебя не отправили спать!

Он толкнул меня в спину прямо в арку, что светилась в такт его искрам под кожей. Свет пульсировал, дышал, жил своей жизнью.

Золотая арка вспыхнула белым – так ярко, что на мгновение я ослеп. А когда зрение вернулось, я уже стоял в зале, сотканном из света. Нет – из множества шаров, наполненных светом. Они метались по кругу, не останавливаясь ни на секунду, создавая среди абсолютной пустоты живое, дышащее пространство. Белое свечение пульсировало, отражалось от невидимых стен, множилось, заполняя всё вокруг. Луна тут же потеряла свою форму, оставшись силуэтом из синего и серебряного света. Без глаз – лишь идеально гладкий контур.

Вместо Шута стоял мальчишка, похожий слабовато на Филиппа и в то же время на меня в его возрасте… одиннадцать-двенадцать лет.

Он капризно топнул ногой:

– Почему?!

– Потому что нельзя просто плыть по течению! Тот, кого я знаю, мог всё! А значит, и ты можешь! Рискуй, не бойся!

– Стучать? – спросил он неуверенно, поднося руку, словно готовясь постучать в дверь, которую я не видел.

– Да! И так часто не используй древние артефакты! Вот до чего себя доведешь!

– Это не артефакт! А демон! – возмутился он, нахмурившись.

– Знаю я! Иди! И больше по таким пустякам не запускай!

Он провернул кольцо, вспыхнул, как лампочка, и пропал.

А я начал задыхаться. От этого кошмара, который не хотел прекращаться. Препараты. Точно. Они ещё в крови. Это галлюцинация. Самая долгая и жестокая галлюцинация в моей жизни.

– Пожалуйста, хватит! – крикнула синяя женщина ему вслед. – Не потеряй свой рассудок в этих скачках! Он сожрёт тебя совсем…

Её силуэт покачал головой, неодобрительно, но заметно вздохнул – или заставил себя вздохнуть. Грудная клетка расширилась и опустилась, пока она продолжала смотреть вслед Шуту пустым местом.

Портал погас. Тьма сомкнулась за ним… Оставляя меня наедине с этим существом.

Она обернулась ко мне, схватила за щеку – прикосновение было колючим, но почти нежным, как укол забытой ласки.

– Ну что, звёздочка наша! Решила тоже сыграть… И она куда более опасна, чем Маст.

Она развела руками и, как жидкость, стекла на пол синей лужицей. А через мгновение собралась заново – уже лежа, подложив руки под голову, глядя в чёрный, бездонный потолок.

От нахождения рядом с этим силуэтом энергии по телу побежали мурашки, волосы встали дыбом. И я осознал, что не успел одеться… стою как дерево в лесу, где кипит жизнь.

Она заметила это. Протянула руку, в которую послушно закатилась сфера, и тут же кинула в меня.

Я хотел её поймать, но коснувшись, лишь выпустил чёрный дым, который впитался в мою кожу.

– Если ты тут, то что-то натворил! Раз тебя так откинуло! Стёр писцов? Или открыл книгу мёртвых? Отказался быть в совете? – возмущалась она. Гром, как гром, шары вспыхивали чёрным на полках в такт её взмахам. – Любишь же ты оставлять после себя пустоту. Из пяти только ты действительно бракованный.

Я рассматривал своё новое тело – дым, тень, пустоту. Её свечение гипнотизировало, затягивало, обещало покой. Я не сразу понял, что она уже говорит со мной.

– Ничего такого я не делал! – спохватился я, выныривая из забытья. – Где Мира? Ты знаешь?

– К сожалению, знаю. Но сначала принеси мне это колёчко! – Она указала на свою руку, затем попыталась меня толкнуть или сдвинуть с места, но лишь укололась, провалившись сквозь мою тень. Отряхнулась – словно вымазала одежду, которой не было.

«Это чёртов кошмар. Если не сопротивляться – быстрее проснусь. Ладно. Поиграем».

Я шагнул к стене. Протянул руку. Взял один из шаров.

И в тот же миг понял: я внутри сферы. По-другому это было невозможно объяснить. Мир сжался до размеров светящегося пузыря, и в этом пузыре была вся моя жизнь.

-–

Мне 10 лет.

Моя детская комната. Филипп. Часы. И я – всего лишь тень в собственной жизни. Напротив мальчишки, который казалось притворялся мной же.

Здорово.

Поднял голову вверх – синий силуэт слабо отразился в лампочке на потолке. А за столом сидел он. Ник.

8:15

Он сидел на стуле в детской комнате, ожидая завтрак, зевая и слушая болтовню Филиппа. К этому моменту он уже научился всему заново. Ходить по ковру, не замечая линий и швов, не видя в полосах запретных границ. Делать что-то без разрешения, без приказа. Хотеть самому! – это, кстати, редко получалось. Играть в игрушки, видя игру, а не опасность. Смотреть в глаза. Есть при ком-то, да ещё и медленно, пережёвывая, а не глотая целым куском.

Обеденный стол стоял напротив зеркала.

Ник смотрелся в него и не узнавал отражения. Смотрел сквозь меня, не замечая совсем.

И тут – поймал. На миг. Его взгляд встретился с моим.

Он вздрогнул. Замер. Отвёл глаза. Отвернулся. И больше такого не было.

Лицо Ника было неуклюжей, плохо управляемой маской. Болтая ногами под столом, он держал ложку.

Женщина вкатила тележку. Наложила в обе тарелки кашу – одну для Филиппа, другую для него.

Расписание было железной клеткой. Всё работало с точностью до минуты: завтрак 8:15, урок 8:30, обед 13:00, воспитатель 13:30, тренер 15:30, сон 20:45. И механически выполнялось всё – без лишних слов, эмоций, действий.

21:00

Он ложился спать не потому, что хотел, а потому что сказали. Потому что сам не знал ничего – ни о чём. Лёжа в кровати, смотрел в огромное окно на звёздное небо – такое далёкое и безразличное.

А я смотрел на него. Из тесного угла, из темноты, из самого себя.

И вот однажды, цепляясь пальцами за шершавую наволочку, он понял. Не умом – всем телом. Ощущение, забытое, почти стёртое, всплыло из глубин памяти, как пузырь воздуха со дна. О заботе. Да. Он наконец-то понял.

За стеклом, внизу, на минус двенадцатом, тело корчилось от боли, но там была своя, чёткая логика: боль – наказание, тишина – поощрение. Здесь, наверху, всё было иначе. Забота была во всём.

Он медленно моргал, борясь со сном, оттягивая момент, боясь проснуться за стеклом… и сомкнул веки.

Короткая стрижка. Чистая розоватая кожа. Ровное сопение. Но всё это словно неживое. Не я…

Тело обмякло, но пальцы всё ещё судорожно сжимали ткань. Коричневая подушка, на которой он лежал, – всё было слишком хорошим, слишком тёплым.

И тогда мне пришлось показаться ему. Потому что я сам не верил, что всё это правда. И я вошёл.

Сон, тёмный и бездонный, накрыл его с головой. Рука, всё ещё вцепившаяся в подушку, наконец разжалась – лишь когда сознание уже утонуло полностью.

-–

Сон лопнул, как мыльный пузырь, оставив после себя только колючий холод и учащённое сердцебиение. Ник резко вздохнул, и воздух показался ему обжигающе ледяным, будто декабрь ворвался в комнату. Он лежал в своей тёплой кровати, мог шевелить пальцами, но чёрный мрак за окном и в углах комнаты казался злым и живым, готовым снова поглотить его, напасть.

И тут он их увидел. В глубине комнаты, у лестницы, плясали синие огоньки. Не те, жуткие, из кошмара, а другие – родные и мягкие. Это была магия Миры. Они, как роса, перебегали по стенам, выстраиваясь в дрожащую дорожку, что вела к её кровати. А там… там сами её ручки, во сне, светились тихим, тёплым сиянием, словно два маленьких светлячка. Эти огоньки были самыми любимыми за три года. Они были его личным созвездием, проводником в мир, где не было страха.

Ноги сами понесли его на этот свет. Он шёл, спотыкаясь о невидимые неровности пола, не помня, как преодолел весь первый этаж. И вот он уже стоял на коленях возле неё, а его лоб сам прильнул к её тёплой ладошке, такой живой и настоящей. И от этого прикосновения по всему телу разлилось долгожданное спокойствие – наконец-то он был тут, а не наблюдал со стороны.

«Это был просто сон, – с облегчением подумал он, – просто дурной сон».

Её пальчики шевельнулись у него на лбу, а глаза распахнулись – большие и немного испуганные, увидев его лицо так близко в ночной темноте.

– Ник? – тихо прошептала Мира, и её губы растянулись в сонной, доброй улыбке. Он видел, как искорки в её глазах смешались с радостью.

– Да, – выдохнул он, и голос всё ещё дрожал, как у пойманного воробышка. – Мне приснилось… Там такая тень была… Она на меня смотрела. И… – Он замолчал, пытаясь поймать убегающие обрывки, но в голове была только тёмная дыра. – И всё. Я что-то важное забыл. Потерял.

Голос был живым, активным, не прятал эмоции. Он говорил это едва слышно, вцепившись в её руки, как в спасательный круг, ища утешения, которое находил только рядом с ней, – и понимая это.

– Ложись со мной, – просто сказала Мира, её голос был бархатным от сна. – Чтобы не было кошмаров. Мне всегда помогает, когда ты рядом. – Слова текли медленно, убаюкивающе.

В его груди распустился тёплый цветок облегчения – цветной и яркий.

Виктор запрещал им спать вместе, но Мира, его верный друг, всегда нарушала правило, зная, как ему бывает страшно. И он, как в самый первый день, обнял её, прижался изо всех сил, прячась в этом тёплом убежище от всех призраков. В ответ её рука мягко легла ему на затылок, а пальцы запутались в его волосах, смывая остатки страха.

– Всё хорошо, – прошептала она, поглаживая его голову, и он почувствовал, как её ладонь излучает не только свет, но и нежность. – У тебя сердце как птичка бьётся. Сам пришёл. – Она потянулась, зевнув. – Так радостно.

Но он тонул в эмоциях, что вернулись волной, и говорил, говорил:

– Она называла меня Морфеем… Какая глупость. – Пробормотал он, уже проваливаясь в тёплый, тяжёлый сон, где не было места теням. – Тень страшная! И женщину я видел уже когда-то, она словно мешала мне дышать, и наконец-то отпустила! И мне нужно было найти тебя. Живую…

Мира, почувствовав, как его тело наконец-то расслабилось, натянула на него уголок своего одеяла и повернулась. Она потянулась и коснулась его холодных пяток своими тёплыми стопами – их старый, тайный ритуал против одиночества. И тут в памяти что-то щёлкнуло: Морфей. Где же она слышала это слово? Не здесь… Гораздо раньше. Мысль была колючей и неприятной.

– Я так рад, что ты тут, – его голос прорвался сквозь сон. – Прости, что потерял тебя… – прозвучало тихо, каким-то другим, чужим голосом. – Я всё исправлю…

Эти слова, будто льдинка, укололи её в самое сердце. Его пальцы на ногах резко дёрнулись. Что-то тёмное и холодное заставило её развернуться и, не говоря ни слова, уткнуться лбом в его спину, чувствуя, как под тонкой пижамой проступают лопатки.

– Мне тебя так не хватало, – снова пробормотал он, уже во сне.

И на её лице, прижатом к его тёплой спине, снова появилась улыбка.

– Ты другой сейчас.