ИНКВИЗИТОР. Божьим промыслом. Книга 18. Засовы и решётки

Потом они с женой обедали в известном трактире, что назывался «Охотничий рог». Там они ели разжиревших к осени бекасов, прожаренных с чесноком до рыжей корочки, с несладким вареньем из ягод, пили отстоявшееся на льду белое вино, что подавали к птице. Угощались, по рекомендации распорядителя заведения, сладкими пирогами со смородиной. И в который раз генерал был неприятно удивлён тем, что в заведении, где повара весьма искусны, не подают кофе, и даже мало знают про него.

«А ещё этот город хвастается своей изысканностью и утончённостью!».

После обеда фамилия вернулась в свою гостиницу, где генерал собирался полежать немного перед, как он надеялся, бурной ночкой. Но, как часто бывало, всё пошло не совсем так, как барон планировал.

Глава 9

Проснувшись, он принял ванну, а супруга от этого удивилась очень: чего это господин её сердца решил мыться к ночи? А после ванны он сел читать, дожидаясь ужина, и тут снова в его покоях появилась «племянница».

- Что? – сразу насторожилась баронесса. Она явно была готова рассердиться. – У вас опять какие-то тайны да разговоры?

- Ах, тётушка, не злитесь, умоляю, - сразу стала извиняться Агнес. – Но дядюшку желает видеть Его Высокопреосвященство.

- Супруга моего зовут на ужин? – уточнила баронесса, видимо, питая какую-то свою тайную надежду.

- Нет, тётушка… Скорее на беседу, - пояснила ей дева.

Тут баронесса не упустила возможность выразить свое неудовольствие:

- Отчего же Его Высокопреосвященство приглашает людей к ночи? Что за манера такая? Неужто дня для бесед мало?

- У Его Высокопреосвященства боли в ногах разыгрываются к ночи, - продолжала объяснять ситуацию Агнес. – От того спит он по ночам мало, лишь к утру засыпает, а днём потом отсыпается, вот и зовёт он к себе людей разных, чтобы дела решать, пока не спит.

- Непонятно мне всё это, - Элеонора Августа поджимает губы. Барон уже было позвал слуг, чтобы одеваться в новое, но супруга тут и говорит «племяннице»: – Тогда, может, вы, дорогая моя, и меня архиепископу представите?

- Да что же вы там будете делать? – удивлялся тогда генерал. – Мы едем говорить о делах и политике, ни застолья, ни музыки не будет, а из женщин там одни монахини, вам с ними и словом обмолвиться не придётся. И серьги ваши новые никто там не оценит.

Но прежде чем супруга надумала негодовать и пререкаться с мужем, Агнес и тут успела вставить:

- А что же, тётушка, коли угодно вам в приёмной до полуночи сидеть с другими ожидающими, так поедемте.

- Ехать? – супруга глядит на Волкова, словно не верит.

А тот, в свою очередь, глядит на Агнес: что это ты задумала? Но дева тверда в своей затее:

- Если тётушке не лень будет сидеть в приёмной, так отчего же не поехать, а коли у Его Высокопреосвященства боли будут не сильны и дел будет не много, так я уговорю его её принять.

- Итак, я поеду! – произнесла баронесса, её не пугало ожидание в приёмной, если потом можно будет увидеть самого курфюрста Ланна.

- Тётушка, только одевайтесь скромно, - тут же советует ей Агнес. – Без украшений, и благовониями не злоупотребляйте, отец святой наш запахов сильных не любит. У него от них головные боли.

Баронесса выпорхнула из столовой и стала звать своих горничных, а барон в удивлении уставился на Агнес: и что это всё значит? А та и говорит ему тихо:

- Архиепископ и вправду вас ждёт сегодня.

- Архиепископ? А как же графиня? – не понимает генерал.

- Ничего, дождётся вас в монастыре, уж больно вы ей надобны, никуда не денется, заодно и помолится, – безапелляционно заявляет дева и садится к столу ждать, но барон не уходит одеваться и снова спрашивает её:

- А что же нужно от меня курфюрсту?

- Ума не приложу, не сказал мне ничего, кроме как: приведи ко мне нашего героя. А для чего? Разве же старик скажет? Хитрый он, дядюшка, будьте с ним осторожны.

Ну, об этом она могла бы и не говорить.

Баронесса собралась на удивление быстро, и едва карета была подана, она уже была готова, как положено для визита к Его Высокопреосвященству. Надела то самое платье, в котором была на ужине у герцогини в Вильбурге.

- А чего же мы не ко главному входу подъехали? Зачем нас к чёрному привезли? Чай, не слуги мы, и не торговцы, - недоумевала баронесса, выходя из кареты.

- Этот вход для людей близких, - пояснила ей дева, ожидая супругов у бокового входа во дворец. – Пойдёмте.

- Для близких, - повторила госпожа Эшбахта. И пошла за родственницей.

Как и предупреждала её Агнес, Элеоноре Августе вместе с мужем пришлось присесть на стулья в приёмной среди полудюжины других ожидающих, как мирских, так и церковных. Агнес только шепнула им:

- Ждите, я пойду, попробую поторопить дело.

И ушла. А баронесса стала оглядывать не очень-то богатую приёмную и монахов, сновавших туда-сюда без конца с тазами, горячей водой и полотенцами, и первые пять минут ожидания ей было даже любопытно, но потом она завела то, чего супруг её уже ждал:

- И долго вы вот так тут сидите?

Барон сдержал улыбку и ответил жене абсолютно серьёзно:

- В прошлый раз, так уже под утро позвал.

- М-м, – многозначительно тянет баронесса. И Волкову снова приходится прилагать усилие, чтобы не засмеяться. Уж больно выразительно было это мычание.

Они просидели ещё некоторое время, и ему стало ясно, что жена уже жалеет о своём решении повидать курфюрста. А тут ещё появилась Агнес и сказала им:

- Сейчас у него его тьютор, они пишут письма, закончат не раньше, чем через пару часов, Его Высокопреосвященство просил ждать.

- Ох, - только и произнесла баронесса.

И правильно поняв «тётушку», дева говорит ей:

- Тётушка, может, вам домой поехать, а то до утра тут вам сидеть придётся, и может так статься, что он вас не примет, так как нынче в дурном расположении он.

- И то верно, - соглашается нехотя Элеонора Августа. И добавляет с заметной обидой: – Чего тут куковать до утра-то? Уж лучше поспать.

- Езжайте, - повторяет Агнес. – А дядюшку я на своей карете привезу.

На том и порешили, и «племянница» пошла проводить «тётушку» до кареты. А потом вернулась и сказала Волкову:

- Пойдёмте, дядюшка, Его Высокопреосвященство ждёт вас.

- Так про то, что он письма пишет… - догадался генерал. – Это всё для жены?

- Да, чтобы больше не просилась с вами и не спрашивала, куда вы, вечно губки надувая. Теперь уж и не спросит, думаю, где вы по ночам пропадаете. А то после встречи с архиепископом графиня вас будет ждать в монастыре, вся в блаженном нетерпении, – отвечала ему дева разумная. При том она улыбнулась.

«Ох и хитра она. Не хуже попа местного».

Зал, где находился архиепископ, был велик и торжественен, окна большие, потолки высокие, но сейчас он был уютен, горел камин, а почти весь паркет был застелен коврами, большой стол перед креслом архиепископа завален всякими бумагами, он сам восседал в специальном кресле, которое позволяло вытягивать больные ноги, которые монахи накрывали влажными от каких-то лекарств полотенцами.

- Ты? Ну наконец-то… - курфюрст ещё крепкой дланью поманил Волкова, не давая ему церемонно раскланяться. – Иди сюда, иди… - и едва тот приблизился, протянул ему перстень: целуй. И когда генерал поцеловал перстень, потребовал: - Дайте молодцу стул. Ставьте подле меня, вот тут… Пусть он сядет.

Барону показалось, что пастырь земли Ланн немного взвинчен, капризен сегодня, что ли, и подумал, что лучше старику сейчас не перечить. Волков сел на поставленный рядом с архиепископом красивый стул с богатой спинкой и подлокотниками, а старик положил свою длань на руку барона. Агнес же встала за правым плечом у «дядюшки». И курфюрст вовсе не возражал по поводу её присутствия. И начал:

- Ты же знаешь, я иной раз зову к себе на обед умных чад, что обучаются у нас?

- Я слышал о том, монсеньор, - отвечает барон.

- Ну вот… Были у меня сегодня твои, среди других, - продолжал архиепископ. – И племянник, и сынок. Ну, племянника твоего мне и до того представляли, а сына твоего видел в первый раз… Граф Мален, что тут и говорить, один из лучших среди учеников монастыря, умница, а сын твой, не помню, как его звать… Умные монахи говорят, что не дурак, но графу, конечно, не чета… Нет, не чета.

- Уже хорошо, что не дурак; наследник, так тот совсем глуп, вся надежда, что на военном поприще себя отыщет, - пожаловался на судьбу барон.

- Может, в тебя пойдёт, - предположил архиепископ.

- Я к чтению и книгам был охоч с детства, а этому дурню только бы на коне скакать, - вздыхает генерал. – Иных дел знать не хочет, читает едва, пишет ещё хуже, груб, задирист, только меня и боится.

- Настоящий рыцарь растёт, - усмехается архиепископ. А потом вдруг говорит: – А хочешь, я ему шпоры повяжу?

И тут генерал от изумления застыл, на что он не был из тех людей, которые долго ищут слова, но тут и не знал, что сказать пастырю.

- Чего же ты? – вопрошает его архиепископ. – Ты сына на коня уже посадил?

- Посадил, монсеньор, - только теперь речь вернулась к нему. – Только… - было заметно, что барон сомневается. - Ну уж не знаю… Думаю, что он глуп, мал, недостоин ещё рыцарских шпор.

- А-а… - курфюрст машет рукой на барона. – Если рассуждать, кто шпор достоин, а кто нет, так кроме тебя и ещё двух славных людей я бы шпоры никому и не дал.

- Я просто сомневаюсь, Ваше Высокопреосвященство… Он мал ещё… - начал было Волков, но архиепископ его перебивает.

- Я тебе сказал, а ты уж думай; как решишься, так вези молодца ко мне, я уж встану с кресла ради такого случая, лично, сам, его приведу в достоинство рыцарское. Вырастет – будет чем похвастать.

- Уж и не знаю, как вас благодарить, Ваше Высокопреосвященство, – тут барон говорил без всяких хитростей, такого подарка он не ожидал. Он был по-настоящему тронут.

- Полно, полно, молодец… - старик поморщился от его слов, как от кислого. - Скажи мне лучше, как там сестрица твоя поживает?

- Сестрица? – генерал не сразу мог вернуться от мыслей о рыцарском достоинстве сына к другим вопросам святого отца. – Графиня? Так вроде хорошо, под крылом вашим в безопасности себя полагает. Мы молимся за вас и вашу доброту, монсеньор.

- М-м… - кажется, архиепископ не поверил ему. – А вот мне говорят, что она плачет часто да письма тебе пишет, просит тебя не бросать её, приезжать чаще.

Генерал почувствовал в вопросе хитрого попа какой-то второй смысл.

«Вот дура!».

Но ему нужно было что-то отвечать курфюрсту.

- Она ещё никак не отойдёт от той подлости, когда её и юного графа чуть не убили, вот и ищет излишней защиты, я уверен, что ей тут и без меня ничего не угрожает.

Тут старый поп похлопал барона по руке по-дружески или даже по-отцовски и сказал мягко:

- Глупа она, не чета твоей племяннице, простая баба, а с них, с гусынь, что взять, кроме ласки, так что ты её не брани, не брани… И не бросай, чаще приезжай к нам, а я уж буду звать её к себе говорить, утешать как могу. А она, может, ещё тебе какую службу сослужит… Кто знает? О будущем один Господь ведает.

- И в мыслях не было её бросать, – заверил старика генерал. И это он говорил архиепископу весьма искренне. Барон и вправду не забывал про свою графиню.

А курфюрст при том продолжал:

- Сейчас такие времена идут, что всем честным людям нужно держаться вместе. Ты ведь знаешь, что грядёт?

- Война в Винцлау? – ответил ему Волков. – Тут, в Ланне, все о том только и судачат.

- И не только в Ланне, но и у вас, в Вильбурге, - тут он вздохнул и покачал головой, а потом провёл дланью по редким своим, белым, старческим волосам, - сеньор твой, он же такие надежды на этот союз возлагал, такие планы строил, и вдруг вон как всё пошло. Уж и не знаю, как он сейчас после такого… - вздыхает курфюрст.

Вот только генерал не верит ему:

«А вот это ты врёшь, старик, ещё как знаешь. Дом курфюрста в Вильбурге набит твоими доносчиками, как тряпьё бродяги вшами».

- Да-а… - тянет архиепископ, - думаю, что без войны тут не обойтись. И знаешь что… - Волков так и держит свою руку на подлокотнике стула, и архиепископ снова накрывает её. – Ты же знаешь, твой герцог и я, мы же не любим друг друга… Да, есть за что, есть… Дела то всё старые, преданья старины глубокой… Но в этом случае… Я тебе, молодец, вот что скажу, - старик заглядывает генералу в глаза. – Я полностью на стороне твоего сеньора, – и он повторил: – Полностью. Понимаешь?

- Понимаю, Ваше Высокопреосвященство, – кивнул генерал.

- Ему оплеуху отвесили в этот раз, - продолжает поп, - да такую, что звон пошёл по всем землям империи… Но он-то ещё не стар, он выдержит, а ежели мы стерпим на этот раз, то в следящий раз удар могу получить и я… - тут архиепископ вдруг засмеялся. – А я уже старик, я такого не переживу, я ведь и помереть могу от подобной обиды, – он становится серьёзным, качает головой. – Нет, нет, все мы теперь должны поддержать нашего брата Карла Малена, как бы мы в прошлом с ним ни ругались.

- Истинно так, монсеньор, тем более что и справедливость на стороне моего сеньора.

- Справедливость… - как-то странно произнёс курфюрст Ланна, - не к месту то слово, но ты же у нас Рыцарь Божий… Да… Да… Тебе такие словеса говорить дозволяется. Ну ладно… – он поднял руку и изобразил нетерпеливым жестом: давай сюда, неси. И один из важных монахов, что стоял у стола с другой стороны, всё сразу понял.

Глава 10

- Слушай, молодец… Ты знаешь, - начинает архиепископ, принимая от монаха небольшую карту, - я вот шпоры-то тебе повязал, а потом всё думал и думал… Корил себя, а что же я тебя к себе не привязал никак, почему лен тебе не дал? – он смотрит на Волкова, ожидая ответа.

Но тот только мог гадать:

- Возможно, вы меня тогда ещё не знали, а достоинство рыцарское дали, потому что брат вас о том просил.

- Да ну… - старик морщится: чушь говоришь. – По тебе сразу было видно, что ты человек злой и упрямый, ты либо сделаешь – либо помрёшь… И если бы ты помер, я бы ничего не потерял… Ладно, всё это старческая болтовня… Вот, смотри, - он показывает карту генералу. – Узнаёшь?

Ну а что там можно было не узнать: поворот реки, холмы глинистые, леса на другом берегу, все берега знакомы:

- Эшбахт, - произносит барон.

- Эшбахт! – недовольно фыркает архиепископ. – Это Шмитценген, – он стучит по карте пальцем и настаивает: – Графство Шмитценген! Твой Эшбахт – это всего лишь часть того места. Я, помнится, один раз или два проезжал через твой Эшбахт, и что там было? Дыра дырой, дичь, пропащее место до тебя было, вот что! А теперь так его все хвалят, так хвалят… что не будь больны ноги, я бы сам поехал на него взглянуть… И всё, говорят, твоими усилиями случилось, – он смотрит на барона, а тот, если честно, не понимает, куда клонит хитрый поп, и архиепископ наконец продолжает так, как будто говорит о какой-то безделице: - Думал твоей сестрице жаловать, чтобы ты мог за землёй графини присматривать, а потом подумал, что ей и без меня всякого надарят, так что… Забирай. Взамен ничего не прошу, просто бери себе Шмитцен, - он снова стучит пальцем по карте. – Вот он, на другом берегу от тебя, на юге граничит с кантоном Брегген, на севере с муниципией Лейденица, вот, видишь? Умный мой монах обвёл твою землю красным; там людей мало, и приносит он всего шесть тысяч в год, пашни так себе, там предгорья, но они неплохим лесом поросли, ты же и там всё устроишь не хуже, чем в своём Эшбахте, я в этом уверен. И теперь ты уже не какой-то там господин Эшбахта, теперь ты господин ещё и Шмитцена, - тут архиепископ говорит с заметным лукавством, - а это уже побольше, чем просто какой-то барон…

Генерал слышит святого отца, но не может оторвать глаз от карты, он внимательно изучает её:

«Да, предгорья и лес в основном».

И слова пастора «побольше, чем просто барон» проходят мимо его ушей. А Его Высокопреосвященство тут и просит:

- Брат Базиль, расскажи новому владельцу, что там есть в Шмитцене хорошего?

- Так вот же, - монах подходит к Волкову и указывает грифелем: - пахотных земель там немного, двадцать две тысячи десятин, но зато вот тут, господин барон, вся вот эта полоса вдоль реки – сплошные луга, тридцать шесть тысяч десятин, хоть тысячу коров заводи, ну а тут леса уже идут до самой границы с горцами, леса хорошие, и в основном добрая хвоя, но есть и дубовая роща. И она немала. Курфюрст не позволял её рубить, хотя ему сулили хорошие деньги за то. В общем, лес рачительному хозяину даст прибыль известную. Проживает там народа мало, девяносто мужиков с лишним, с семьями, все свободные, все на аренде, управляющий недавно назначен, он молод, зовут его Хобенбрук.

И тут снова начинает курфюрст:

- Только давай договоримся, молодец: удел не продавать…

- Конечно же… - сразу отвечает генерал. Он всё ещё находился в состоянии большого удивления. Уж больно неожиданен был этот подарок. И в голове у него была лишь одна мысль:

«И что же хитрый поп попросит взамен? Не может такого быть, чтобы земли раздаривали вот так запросто. Такое, конечно, случается, но лишь с фаворитками».

А Его Высокопреосвященство продолжает:

- Я подписал дарственную на твоё имя, брат Базиль передаст её тебе, а пока всё, ступай, а то у меня и без тебя дел до утра, всё, иди… - он протягивает генералу руку, и тот, встав со стула, целует старику перстень. И ещё раз поклонившись, идёт к выходу.

А Агнес идёт за ним, ещё один монах открывает перед ними дверь и выпускает в прихожую. И только тут генерал приходит в себя, он оборачивается к «племяннице»:

- Ты знала об этом?

- Ни сном ни духом! – тут же откликается та. Кажется, она и сама, мягко говоря, удивлена.

- И что ты думаешь, что это может значить?

- Ума не приложу, - отвечает дева. – Но скажу вам, дядюшка, одно верное слово, что за архиепископом давно приметила: он ничего, ничего просто так не делает. Не верю я в его бескорыстие. И вы не верьте.

А тут как раз из дверей выходит и мудрый брат Базиль, выносит разные бумаги.

- Господин барон, вот дарственная на поместье Шмитцен от Его Высокопреосвященства, вот заверение нашего нотариуса, вот выписка из кадастра имперского землемера о границах ваших новых владений, и это карта, которую вы уже видели… Кажется, всё.

- Святой отец, - Волков принял от монаха все бумаги, но это не прояснило дело. – И что же, мне не нужно приносить курфюрсту ленную клятву?

- Так нет же, - монах находит в его руках одну из бумаг и показывает ему, - вот, видите, это акт дарения надела с правом перехода по наследству, вы не вассал Его Высокопреосвященства, вы, как и раньше, вассал Матери Церкви, просто это отныне ваша земля. Вы обязаны с неё платить налог, но только серебром, а не войной.

Генерал взглянул на свою «племянницу»… Но нет, она тоже ничего не понимала.

«Даже не поблагодарил архиепископа как следует».

Ну, это всё можно было списать на удивление и неожиданность. И вообще, сейчас, стоя в приёмной Его Высокопреосвященства, он не ощущал радости. Барон глядит то на бумаги, то на «племянницу», и всё ещё ничего не может понять, но та наконец берёт его под руку:

- Поедемте, дядюшка, нечего тут стоять, – она понижает голос. – Графиня уже заждалась, наверное.

Конечно же, она права. Барон аккуратно складывает бумаги и прячет их под колет, поближе к сердцу.

Они спускаются к карете и, уже сев в неё, он, глядя на тёмные улицы прекрасного города, немного обдумав произошедшее, спрашивает у «племянницы»:

- Так всё-таки, что это всё было? – нет, он не требовал от неё уверенного ответа, барон скорее желал слышать её мысли на этот счёт. И дева поняла его:

- Хитрость, дядюшка, которая для нас пока скрыта.

«Хитрость, которая от нас скрыта… Пока. Возможно, она и права».

И ему ничего на ум не приходило. Так они в молчаливых раздумьях приехали к монастырю. Вот и улица Праведников, а ещё немного – и крепкая стена женского монастыря святой Бернадетты Хранительницы. Его впустили, как всегда, без лишних вопросов, а Агнес уехала, обещав быть до рассвета. За ним прошли и шесть человек его охраны. Старая монахиня освещала им путь, косилась на мужей зло и шептала молитвы на ходу и бранила их:

- Да не топочите вы своими сапожищами, вертопрахи! Всех перебудите. О Господи, прости меня, грешную!

Стол был накрыт, а Брунхильда уже почти разоблачилась. На ней была лишь одна рубаха из тонкого, полупрозрачного батиста, волосы она распустила. При этом она уже выпила вина, была румяна и необыкновенно соблазнительна:

- Ах, господин мой, - женщина стала его обнимать. Забрала у него берет, перчатки и меч с поясом. – Отчего же вы так долго? Я уже бояться стала, что вы не явитесь.

- Архиепископ задержал, - отвечал Волков, целуя «сестрицу» в щёку и садясь за стол. – Разговор был долгий, вот и задержался, – он не стал рассказывать графине о главном в том разговоре. Почему что не захотел.

А красавица сама – сама! – наклонилась и сняла с него туфли:

- А о чём говорили?

- Да обо всём… О графе нашем, о моём Хайнце, о вас… И герцоге Ребенрее… В общем, всё вспомнили, – продолжает Волков.

- А что о детях?

- Что граф умён, а мой второй сын не очень, – Волков посмеивается, но даже сейчас, когда графиня, стоя перед ним почти нагая, наливала ему вина, а он при том гладил её по заду, генерал всё думал и думал о тех бумагах, что спрятаны у него под колетом. О дарственной архиепископа.

- А обо мне что? - она не стала садиться напротив, а села на лавку с ним рядом, прислонилась к нему, головой касалась его плеча.

И тут он решил её порадовать:

- Архиепископ меж делом сказывал, что вам могут поместье подарить.

Странное дело, эти его слова у графини ни большого интереса, ни отклика удивления не вызвали, будто бы поместья ей дарили едва не каждую неделю, она про то даже и уточнять ничего не стала: да разве то новость? Безделица. А возможно, она знала на тот счёт больше, чем сам барон. А спросила красавица про другое:

- Покушаете что-нибудь, господин мой?

- Поем, - согласился Волков, он и вправду проголодался, видно, огорошил его архиепископ своим подарком.

И Брунхильда стала за ним ухаживать не хуже, чем заботливая и любящая жена, женщина старалась, всякий раз находя случай, чтобы к нему прикоснуться ногой своей изящной или руку на плечо генералу положить. Потом садилась рядом, продолжая всячески выказывать заботу и ласку, пока он не поел. А затем не дала тому посидеть за столом и просто попить вина, а потащила генерала к кровати, приговаривая:

- Пойдёмте уже, господин мой, истомилась я вся.

А когда всё уже подошло к самому главному, Волков думал поставить Брунхильду на край кровати, к себе спиной, чтобы взять её сзади, но тут женщина воспротивилась:

- Нет, хочу видеть вас. Хочу, чтобы вы меня в губы целовали.

И барон был вынужден подчиниться, но даже тогда, когда она заглядывала к нему в глаза и своими длинными пальцами ерошила ему волосы, барон… не мог позабыть про дарственную архиепископа. Вот как удивил его подарок старого попа. А потом, когда всё закончилось, женщина вдруг не поспешила, по обычаю своему, к тазу и кувшину, чтобы омыть себя, а так и осталась лежать на перинах. И уже этим удивила генерала. А ещё больше удивила она его, когда неожиданно сказала ему:

- А что же вы, господин мой, скажете на то, чтобы мне вернуться в Мален?

И тут барон, уже собравшийся было встать да пойти к столу и выпить ещё белого лёгкого вина от жажды, замер в недоумении:

«Чего же тебе, дуре, на месте-то не сидится?».

Но спросил он у неё, конечно, иначе:

- А что тебе Мален?

- Не знаю, - отвечает она, глядя в потолок. Была графиня при том необыкновенно хороша, волосы цвета созревшей пшеницы разметались по кровати, плоть налитая, без изъяна, хоть и не девичья уже. – Не мило мне здесь.

- Так не мило, что желаешь Ланн на Мален променять? – он, честное слово, не понимал её. Богача Цумеринга променять на Фейлинга. Да разве то разумно? Цумеринг хоть и плешив немного, так у него золота столько, что даже ей не потратить. Разве же сможет Хуго Чёрный с ним потягаться? Да, видно, у графини были свои мысли на этот счёт.

- Там дочери мои, может, удастся с ними свидеться?

- Если тебе позволят, - напоминает ей генерал. А сам думает, что для этого ей непременно придётся видеться с герцогом Карлом.

- Там вы, наконец, - говорит красавица, а её глаза неотрывно глядят на генерала. – Если приеду в Мален… клянусь, буду являться по первому вашему зову.

«Врёт, плутовка, что-то задумала!».

Но что именно, барон понять не может. Он тоже глядит на неё. А женщина берёт его руку и тянет к себе, кладёт её себе вниз живота, к лону, и зажимает её своими божественными бедрами, а потом и просит негромко:

- Господин мой, поцелуйте меня.

И он исполняет её просьбу, позабыв о своих раздумьях и опасениях, жарко целует красавицу в губы.