ИНКВИЗИТОР. Божьим промыслом. Книга 18. Засовы и решётки

Под утро, едва успел сомкнуть глаза, как уже явилась за ним неутомимая Агнес. Была дева в новом строгом платье, лицо свежее, как будто спала она крепко всю ночь. Повезла она «дядюшку» к нему в гостиницу, а он у неё и спрашивает:

- А что с графиней нашей?

- А что с нею? – не понимает дева.

- Просится в Мален, дескать, поближе ко мне, к дочерям…

- А вам того не нужно? – спрашивает «племянница».

- Конечно не нужно, - уверенно говорит барон. – Два принца, отец и сын, они же из-за неё друг в друга вцепятся, они оба о том только и мечтают, чтобы ей под подол заглядывать, боюсь даже думать, что случиться может, а герцогиня в том не только её, ещё и меня будет винить.

- Кого же ещё? – соглашается Агнес и твёрдо заявляет: - Тогда не давайте ей согласия… Пусть тут сидит, тем более это у неё простая бабья тоска.

- По мне? – с некоторым сомнением уточняет Волков.

- Если бы, - развевает его сомнения дева. – У неё просто сердце не лежит к Корнелиусу нашему. Вот она и грустит. Думала себе кого ещё завести, да Корнелиус весь дом её шпионами насытил, ей без меня, и шагу не ступить, а я ей в тайных её похотях настрого отказала.

- Вот как? – теперь генерал удивлён. А дева то удивление ещё больше усиливает:

- Так ничего, дядюшка, пусть порыдает, зато вас сильнее ждать будет, – он тут согласен с «племянницей». Кивает ей. А та говорит дальше, как будто размышляет вслух: - Бывает так, дядюшка, вроде и сердце у нашей графини большое, кому там только места не находилось, даже Сычу, упырю сиволапому, а вот богатею из Ланна, что золотом её осыпает, никак уголка найти не получается, – услыхав это, генерал продолжает молчать. А «племянница» и заканчивает этот разговор: - Да не думайте вы о ней, голову не ломайте, у вас и без этой гусыни причины беспокоиться имеются, а я за дурою пригляжу. Капли ей для спокойствия сварю, устрою ей встречу с сыном, обед у архиепископа, может, успокоится хоть немного. Выкинет блажь свою из головы красивой.

Глава 11

Нет, баронессу было не провести, он, когда приехал, мыться не стал, устал, поэтому лёг, только умывшись, и жена сразу почувствовала чуждый запах.

- Отчего это от вас так пахнет? – она, обнюхав супруга, стала его тормошить. – Благоухаете вы цветами.

- Откуда мне знать, что вам там мерещится, - бурчит генерал, но понимает, что принёс с собой запах Брунхильды, - я до утра был во дворце.

«Вот вам и «глаза ваши хочу видеть»! Лучше бы сзади её имел!».

- Да как же мне мерещится?! - баронесса снова склоняется к нему и нюхает его шею. – Ну вот же, цветы! От вас ими разит!

- Не знаю, чем там от меня разит, - лениво отвечает генерал. – Может, то Агнес запах.

- Да не было на ней такого запаха! – уверена Элеонора Августа. – Она и мне запретила душиться, дескать, у курфюрста…

- Да помню я, - перебивает жену Волков. – Но я был всю ночь у архиепископа, дело было важное очень… Не верите, так вон на комоде бумаги лежат, почитайте.

Всё-таки любопытство у госпожи Эшбахта преобладало над подозрительностью и ревностью. Она тут же встаёт и идёт к комоду. Берёт с него дарственную на поместье, что лежит сверху остальных бумаг, и начинает читать. И лицо её вытягивается от удивления, женщина уже позабыла про запахи, что исходят от мужа, и кидается к нему:

- Значит, архиепископ даровал вам поместье?

- Для того и звал. И сидел я при нём едва не до колоколов к утрене. А вы мне всё придумываете запахи.

На то баронесса ничего ему не сказала. Она отложила дарственную.

- Так где будет наше новое поместье?

- Как раз напротив нашего замка. Архиепископ знал, что даровать, – отвечает ей супруг. И добавляет: – Теперь вы не только госпожа Эшбахта. Теперь вы госпожа Шмитцена и Эшбахта, баронесса фон Рабенбург.

Кажется, это производит на женщину впечатление. И тут же она задаёт барону вопрос, который самому ему должен был прийти в голову в первую очередь:

- А что же скажет на то ваш сеньор?

- Что скажет? – тут барон окончательно проснулся. Вообще-то вопрос был не так уж и прост, ежели вспомнить отношения двух курфюрстов. Волков сел на кровати и ничего не придумал для ответа супруге, поэтому звал слуг:

- Гюнтер, Петер! – и когда те появились, повелел: – Мыться, одеваться, завтракать.

Супруга же была возбуждена этой новостью, и пока барон приводил себя в порядок после бессонной ночи и короткого сна, она истязала его вопросами:

- А сколько даёт то поместье?

- Пять тысяч, – отвечает он, умывая лицо.

- Немного же, а мужики что?

- Девяносто хозяйств, все свободные, все на аренде.

И это было госпоже не по душе, она поджимает губы:

- А земля, там хоть есть что пахать?

- Мало, пастбищ больше, - потом они прошли в столовую, где уже пахло кофе, тут были жаренные на сале яйца с рубленой кровяной колбасой, пироги с ливером и сладкие со смородиной, пиво, совсем немножко, сливки свежайшие и небольшая плошка с колотым сахаром. Баронесса принялась за яичницу, но разговор про новое поместье не прекращала:

- Получается, что поместье-то худое нам даровали, мол, на тебе, Боже, что нам негоже. То есть имя у него лишь одно.

- Поместье сие – камень неогранённый, с Эшбахтом оно, конечно, не поравняется, но коли к нему руки приложить, толк от него большой будет, - отвечал генерал. Ему были даже немного обидны слова супруги. Или её близорукость. – Эшбахт наш тоже был дырой, заросшей барбарисом и шиповником.

Тогда она спорить с ним не стала, а сначала велела налить себе пива, потом отпила немного и вдруг говорит:

- Так, может, нам в таком случае Хайнца из монастыря забрать? – тут генерал перестал есть и вопрошающе смотрит на супругу: и что же вас привело к такой замечательной мысли, госпожа моя?

И тогда жена поясняет:

- Карлу Георгу отойдёт Эшбахт и титул Рабенбург, а Генрих Альберт пусть наследует Шмитцен. То, мне кажется, будет честным.

- У вас и третий сын, вообще-то, имеется, - напомнил баронессе супруг.

- Ну, и ему что-нибудь придумаем, - отвечает Элеонора Августа.

- А четвёртый у вас родится? – предполагает её муж. На это женщина пожимает плечами:

– Вот родится, и думать будем.

- Нет, не будем, - отрезает генерал. – Удел… землю... делить не позволю. Посему Карлу Георгу отойдёт и Шмитцен, и Эшбахт, и титул с замком, и пойдёт барон по стезе военной, а Хайнц останется в монастыре. Третий же ваш сын, баронесса, четвёртый и пятый, и сколько бы их ни было, все, в зависимости от ума, пойдут либо в ремесло воинское, либо в учение к монахам. На том и покончим.

Баронесса насупилась, но ничего мужу не сказала, кроме сожалений материнских:

- Боюсь, трудно Хайнцу в монастыре одному.

- Он там не один, а с кузеном и со слугой, а к Рождеству их по домам распускают от сочельника до крещения. Так что скоро вы его снова увидите. И в монастыре ему всяко будет легче, чем Карлу Георгу со мной, ведь отныне барон будет при мне всегда.

И тут накатила на баронессу тоска материнская, стало ей жалко всех своих сыновей, а старшего особенно, и она всхлипнула:

- И что же, и на войну он с вами поедет?

- Первым делом; на коня сел, мечом опоясался, всё – считай, уже пора учиться, - заверил её супруг. – Война – ремесло тяжкое, лучше привыкать к нему сызмальства, – и прежде чем жена начала плакать, он говорит ей, чтобы успокоить: - Архиепископ предложил шпоры ему повязать.

- Ах! – всплеснула руками мать. – Господи, уже? – и не было понятно Волкову, это от радости или от страха. – Он сам то предложил?

- Сам, - отвечает генерал, он как раз покончил с яйцами и колбасой, отодвинул кружку с пивом и просил себе кофе.

- И что же вы? – это было произнесено ею с неподдельным интересом. Кажется, сей вопрос волновал баронессу даже больше, чем новость про подаренный надел.

- Я благодарил Его Высокопреосвященство и сказал, что рано ему ещё – не заслужил.

- Что?! – буквально вскричала тут супруга. – Да как же так? Отчего же вы не согласились сразу?!

- Говорю же, не заслужил ещё, пусть побудет на войне какой, да посмотрит, как там всё, тогда и поедем к архиепископу, он сказал, что его слово в силе.

- Да что же вы за отец такой бессердечный, или вы своим сыновьям счастья не желаете? – баронесса во гневе отпихнула от себя тарелку.

- Ах, бросьте вы, мне шпоры не за фамилию дали, мне моё рыцарство тяжко далось, а ему только за то, что он сын мой, уже предлагают. А вам… вам то всё нужно, чтобы перед знакомыми дамами да родственничками бахвалиться тем, что шпоры вашему первенцу курфюрст Ланна повязал. Вот и радеете вы для хвастовства праздного…

- А может, и для хвастовства, - зло повторила за супругом Элеонора Августа, - что же мне, не гордиться тем, что мой сын, не имея восьми лет отроду, рыцарским достоинством награждён, словно граф какой? Разве не я его родила?

Волков раздосадованно смотрит на неё, но ничего на то возразить не может. Ведь и вправду, взбалмошная и глупая его супруга одного за другим, как на заказ, рожала ему сильных, бойких и здоровых мальчиков. И, говоря по чести, имела право кичиться их успехами. И тогда он под победными взглядами жены, выражавшими её полный триумф над супругом, выпив кофе, наконец решил, что ей сказать:

- Вместо того чтобы гневить Господа пререканиями с мужем, вы бы, баронесса, лучше написали письмо архиепископу.

- Письмо? – такая мысль вроде и понравилась Элеоноре Августе, но и немного напугала её одновременно. И она решила узнать: – О чём же мне ему писать?

- Как мужу перечить, так у вас слова находятся тут же, - посмеивается Волков.

- Так скажите, что написать ему, – баронессе придумка мужа явно пришлась по душе. Писать курфюрсту – это тешило её самолюбие.

- Пишите, что благодарите его за подарок и что ещё больше благодарите его за обещание даровать вашему первенцу рыцарское достоинство; напишите, что будете ежедневно молиться Господу за его здравие, ну и… придумайте ещё что-нибудь…

Женщине так понравилась затея, что она уже стала звать служанку, чтобы та несла ей в столовую писчие принадлежности. Но едва горничная скрылась, как появился Биккель и сказал:

- Господин генерал, к вам господин, к которому мы на ужин недавно ездили. Я его не пропустил к вам на этаж. Цумеринг это, он спрашивает, соблаговолите ли принять его?

- Ты хоть вежливо его остановил? – насторожился Волков.

- Вежливо, господин генерал, вежливее даже и не умею, - заверил его грубоватый обычно оруженосец.

- Проси его.

Недлинный парчовый плащ, так богато подбитый соболями, что больше напоминал шубу, нескромно расшитый золотом алый колет, черная шляпа с небольшими полями, также пошитая золотом. В столовую вошёл принц, да и только.

«Скромность – украшение не для него».

Супруги Рабенбург и личный казначей Его Высокопреосвященства раскланялись. Корнелиус Цумеринг не отдал шляпу Гюнтеру, а лишь снял её, не стал он снимать и свой роскошный плащ. И он пояснил своё поведение:

- Я всего на мгновение. Нанёс визит вежливости, пусть и нежданный. Заехал вас поздравить, господин барон, и вас, госпожа баронесса…

«И чего Брунхильда от него нос воротит? Прекрасный муж, не стар, не болен, зубы все при нём, богат баснословно, а то, что плешив, так что это за вздор?! Разве плеши – то лишаи или чесотка? Разве могут они повредить достойному мужу?».

- С чем же это? - вперёд мужа заговорила Элеонора Августа.

- Ну как же, - Цумеринг развёл руками и изобразил удивление, - в городе все только о том и говорят, что Его Высокопреосвященство одарил вас новым поместьем.

- Так это же случилось под утро! – удивился генерал. – Неужели весь город уже говорит о том?

- Всё, что случается во дворце курфюрста, для города первейшие новости, – пояснил казначей архиепископа. – Хоть ночью они случились, хоть на рассвете, нынче о том уже судачат даже в самых похабных кабаках.

- Вот как… Хорошо, что вы заехали, Корнелиус, и напомнили нам о том, - произнёс Волков, а потом и вспомнил: – Баронесса как раз о вас говорила, любезный друг, она хотела писать письмо, но потом решила, что надобно сердечно поблагодарить вас лично.

Он это говорил, а супруга его стала смотреть на него с недоумением: чего? Писать? Что писать?

- Ах, ну что вы, какая безделица, в самом деле; я надеюсь, те серёжки пришлись вам по вкусу, баронесса? – Корнелиус улыбнулся и поклонился госпоже Шмитцена и Эшбахта.

- Ах, да-да… Господи, как же хороши эти серёжки, мне супруг ничего такого никогда не дарил! – радостно выпалила она. – Сердечно, сердечно вам благодарна, любезный Корнелиус.

«Ну, моя гусыня иной раз найдёт, что сказать умного, особенно какому-нибудь расстриге, как Корнелиус».

- Это так приятно, что такая вещица пришлась по душе такой важной особе; надеюсь, серёжки послужат ступенькой к нашему сближению, добрые господа.

«Сближению? – вот тут генерал удивился и насторожился. – Какому ещё сближению?».

Он внимательно глядит на гостя, а потом произносит:

- Господин Цумеринг… Не желаете ли вина? Или, может, кофе?

- Кофе? – тут казначей Его Высокопреосвященства смеётся. – Вы научились кофепитию, видно, у сарацинов, в каких-то войнах; я, боюсь, не так силён духом, и не до вина мне сейчас, я… - тут он снова кланяется Элеоноре Августе, - госпожа баронесса, хотел бы похитить вашего супруга для разговора, истинно на пару минут, никак не больше, приношу вам свои глубочайшие извинения за то.

- Ах, да что же, похищайте, вы же, мужчины, всё про тайны говорить любите, – госпожа Эшбахта и Шмитцена согласилась покинуть столовую, да и как можно было отказать такому учтивому человеку, который дарит настолько замечательные подарки.

А едва она ушла, как Цумеринг и заговорил:

- Хочу вернуться к тому делу, с чего мы начинали.

«С чего начинали?». Волков думал, что казначей опять заведёт речь про векселя дома Ребенрее и военные закупки, но беседа пошла о других вещах:

- Я и мои друзья обдумали всё как следует и хотим увеличить свою долю в учреждаемый банк, мы даже решили, что увеличим вклад… до сорока тысяч.

«Уже сорок? Либо он узнал что-то… либо у него и его друзей семь пятниц на неделе! Можно подумать, что он несерьёзный человек… Или очень хитрый».

- До сорока тысяч? – переспросил генерал с некоторым холодком.

И казначей Его Высокопреосвященства заметил этот холод:

- Что-то не так, друг мой?

- Ах, дорогой мой Корнелиус, с тех пор как вы покинули собрание, кое-что изменилось.

- Расскажите, что именно, – заинтересовался Цумеринг. Он, кажется, и не думал унывать.

- В дело пришли новые люди, и теперь та часть, которую вы сможете получить за предлагаемые деньги, уже будет не так велика, как при прошлом разговоре.

- Собрание учредителей уже состоялось? – теперь казначей, было видно, заволновался.

- Я полагаю, что будет оно уже вскоре, – отвечал барон с неопределённостью.

- Я надеюсь, что вы, барон, меня пригласите на него? – это вопрос был скорее праздный, чем по делу. Вообще-то Цумеринг был уверен, что его пригласят, ведь он представлял казначейство всего Ланна.

- Разумеется, друг мой, разумеется, - согласился Волков. – Как только мы решим, кто будет в учредителях банка, так я вам непременно дам знать.

- А решать, конечно же, будете… вы! – Цумеринг улыбался.

На что генерал лишь развёл руками: а разве могло быть по-другому?

- Я буду ждать приглашения, господин барон, - произнёс казначей Его Высокопреосвященства, прежде чем уйти.

«Ты будешь ждать приглашения на собрание учредителей, а тебя там будут ждать сюрпризы. Интересно, представитель фамилии Кальяри не заартачится, узнав, что Корнелиус будет среди учредителей?».

Хитрый казначей не мог уйти, прежде не засвидетельствовав своё почтение баронессе. А уже после его ухода сам барон и его уважаемая супруга сели писать благодарственные письма архиепископу. Волков писал письмо, но мысли его были далеко от написанного, так как генерал погрузился в размышления о всём происходящем, ибо оно казалось ему странным. Тут и необыкновенная, почти нарочитая и неожиданно проснувшаяся любовь Брунхильды, и подарки с внезапными визитами казначея, и не менее нежданные его денежные решения, и, конечно же, необыкновенная ласка самого архиепископа… У генерала начинало складываться ощущение, что все вокруг, включая его «влюблённую сестрицу», ведают что-то этакое, о чём сам барон даже и не догадывается.

И осознание того, что вокруг него что-то происходит, чего он не понимает, было для него неприятным. Иероним Фолькоф, господин Эшбахта и Шмитцена, барон фон Рабенбург, не привык быть олухом и невеждой.

Глава 12

Теперь у него было две причины покинуть прекрасный город. Во-первых, уж больно дорого обходился ему постой в роскошной гостинице, что, впрочем, было неудивительно, если учесть всех слуг, весь его выезд, две кареты и телеги с их лошадьми. Барон вздыхал, ожидая появление управляющего гостиницы со счетами за кров и стол. Второй же причиной было желание как можно скорее ознакомиться с новым своим владением. И с – «Как там его называл монах, кажется Хобенбрук… Да, точно, Хобенбрук!» – молодым управляющим. Волков, закончив с письмами и отправив их во дворец с нарочным, снова взялся за полученные от монахов документы. И спросил у жены:

- А не пора ли нам собираться в дорогу? Соскучились по дому-то?

- По какому ещё дому?! – воскликнула та. – По той мужицкой избе, где я вам троих сыновей родила?

- По мужицкой? – обиделся за свой дом генерал. – В два этажа, и где столовая в два раза больше, чем здесь?

- Давайте тут ещё поживём хоть недельку, - просила его супруга.

А он сразу умножил на семь ту плату, о которой уговаривался с управляющим по приезду, и покачал головой:

- Пора, пора собираться, дел много.

Баронесса, как у неё водится, начала причитать и жаловаться, но супруг был непреклонен:

- Велите служанкам собирать вас, завтра после обеда уедем.

- Может быть, заедем хоть ещё раз в Ноймерштад? (Пригород Ланна, ещё недавно сожжённый еретиками при осаде города, но уже возродившийся, в котором находится монастырь святого Амвросия), – вопрошает баронесса с уже проявившимися слезами в голосе. - Увидим нашего мальчика?

- Аббат же говорил, что не пустит больше нас, что появление родителей лишь будет мешать Хайнцу. Расстраивать его. Вы про то забыли, что ли? – напомнил ей барон, а сам в очередной раз подивился той быстроте, с которой слёзы появляются у его супруги.