ИНКВИЗИТОР. Божьим промыслом. Книга 18. Засовы и решётки

Петер делает так, как его просят, он ещё и волнуется при этом. Глядит на Волкова, не отрывая глаз.

- Ты помнишь, что с тобой было, когда ты поехал со мной? – первым делом интересуется у него барон.

- Нет, господин, - мальчишка отвечает не сразу, сначала он пытается вспомнить, - помню только, как меня заставили пить сусло какое-то. А потом уже проснулся возле вашей кареты.

Волков кивает головой: хорошо. И продолжает:

- Как ты спишь сейчас? Как спал нынешней ночью?

Тут Петер вздыхает, смотрит в пол куда-то и говорит негромко:

- Плохо спал; человек, маленький человек искал меня… Сон был плохой с ним.

- Что за сон? Расскажи.

- Да просто тёмный сон… Страшный… Но до этого случая такого страшного сна у меня ещё не было.

- Вот и расскажи, что там было страшного, - настаивает барон, - всё, что вспомнишь, всё рассказывай.

- Ну… Город какой-то, улицы, только фонарей нет нигде, тьма.

- То не Мален был?

- Не знаю, нет… Не Мален, грязный какой-то город. И я иду по улице, а на той улице дома все… у всех заперты ставни, а на улице бочки ломаные, тележки, мусор в кучах, а света нет совсем… И ни к чему прикасаться не хочется, всё какое-то липкое, или жирное, а я иду и иду, и остановиться мне нельзя, так как ОН идёт за мной и зовёт меня всё время: Петер, Петер… Дружок… Отзовись… Не прячься от меня, я ничего тебе плохого не желаю… А у самого голос, как у ребёнка малого… И капризного… Такого, что злится, когда что не по его выходит… А я-то знаю, что он желает, и иду от него, а куда – не вижу, руки вытягиваю… чтобы не налететь на что в темноте, и почему-то мне кажется, что налечу на прут глазом, боюсь за глаза, так и иду с вытянутыми руками… А вокруг, говорю же, грязь везде, всё липкое, всё как… сажа, что ли, жирная такая… А ещё бывает скользкое и холодное, как будто наплевал, нахаркал кровью чахоточный какой… А этот… - и вот тут уже генерал осознал, как страшно бывает этому мальчишке по ночам, - он всё за мной идёт: Петер, дружок, не уходи. Отзовись, Петер… И он уже близко, я слышу, как у него звонит бубенчик…

- Какой ещё бубенчик?

- Не знаю, просто слышу, как звонит, я по этому звону догадываюсь, как ОН близко, – отвечает слуга.

- Ладно, а дальше что?

- Везде скользко, я же говорю, всё вокруг осклизлое, даже мостовая, а он меня настигает, и тогда я прячусь под телегой, ну, когда понимаю, что мне от него не убежать… Вот, а он так и тащится за мной: Петер, мальчик мой, отзовись, тебе сразу станет легче, тебе хорошо станет, и звякает бубенцом на каждом шагу, а звякает всё ближе и ближе: шаг – звон, шаг – звон… И ЕГО голос детский всё ближе и ближе: Петер, Петер… Я тебе не враг, я тебе друг… Отзовись, иначе пропадёшь тут, сгинешь в гное этом. А я уже сижу просто под телегой в темноте, боюсь к чему-то прикоснуться, грязь … А ОН… ОН проходит мимо неё, и я уже начинаю думать, что минует меня враг, но тут от него так вонью пыхает, что я вздохнуть не могу… Такая она ужасная… И едкая… Нет сил её вдохнуть… И вот-вот от того нечистого воздуха кашлять начну или наблюю… и тогда он меня и найдёт, и от ужаса или от воздуха дурного у меня сердце начинает гулко в груди стукать, я думаю, что он его услышит, и уже не могу сдержаться и начинаю кашлять… Тут меня мастер Гюнтер и разбудил… Хорошо, что разбудил, не разбуди… так и не знаю, чем бы тот сон окончился.

Волков помолчал сначала, а потом и интересуется:

- А что за вонь с тем врагом была, чем он вонял?

- Кошками, - сразу отвечает Петер. – Да так вонял, что дышать мочи не было. От вони той аж горло скребло.

«Ну конечно, кошками».

И пока барон думает о запахе кошачьем, молодой слуга вдруг и вспоминает:

- Ещё там было одно… Одно странное…

- И что же то было?

- Я как будто слышал за ЕГО голосом голос женский. Как бы дальше, за ним, еле слышный… рассказывает Петер.

- Женский? И что говорила женщина?

- То разобрать было невозможно, слов я не понял, но мне кажется, она ЕМУ давала наставления, подсказывала, что ли, а ещё… Кажется, бранила ЕГО, бранила при том зло.

«Что же делать с ним, что же делать?».

Барон смотрит на бледного и, кажется, уже похудевшего своего слугу, и не знает, как поступить. Но Петер вдруг сам заводит с ним важный разговор:

- Господин… Может, мне уйти с должности? Может, тогда это всё прекратится?

«У тебя, может, всё и прекратится».

- Ведь раньше, - продолжает мальчишка, - пока я не поступил к вам на службу, со мной такого не было…

И снова генерал мысленно возвращается к недавнему разговору с «племянницей». И теперь-то он начинает понимать: раз мальчишку колдовская погань так крепко и умело выкручивает, то какую-нибудь девку из его дворни, так они и вовсе в бараний рог свернут.

«Нет, - барону это абсолютно ясно - нельзя его отпускать, держать подле себя непременно – и осторожно, как держат ядовитую змею».

- Пока я тебя от себя не отпущу, худо тебе без меня будет…

- А когда же ОН меня донимать бросит? – едва не со всхлипом вопрошает молодой слуга. – Право слово, господин, я ведь вечеров теперь боюсь, спать ложиться иду как на казнь какую, как подумаю, что ОН снова за мною придёт, так хоть не раздевайся и в кровать не ложись.

- Не бойся, ложись, ложись, рядом с тобой Гюнтер будет, он приглядит, если что. Я ему велел, он теперь тебе не хуже няньки будет. Если надобность случится, то и разбудит. Ты, главное, от меня ничего не таи, приходи и всё как есть рассказывай, это очень важно, и для тебя, и для меня. Уяснил?

- Уяснить-то уяснил, - почти хнычет Петер и не отстаёт от барона с главным для себя вопросом: - Господин, скажите мне, а когда же это всё кончится?

Ну и что тут ему Волков мог ответить?

- Ты прозвище моё слыхал, наверное? – в свою очередь интересуется он у паренька.

- Много у вас прозвищ, - кисло произносит мальчишка, ему, видно, сейчас не до славных прозвищ своего знаменитого господина. – Хранитель веры, что ли?

- Ну, и это тоже, но самое главное прозвище помнишь?

- Инквизитор? – скорее спрашивает Петер, чем отвечает.

- Именно! – подтверждает Волков с явным огнём душевным. – И я уже парочку ведьм да колдунов спалил, и все эти твои сны прекратятся, когда я ту воняющую котом тварь сыщу и спалю его, а ещё спалю ту тварь, что ему при том помогала, – и дальше он повелевает холодно, как и положено господину: – Останешься при мне, блюди себя в чистоте телесной и духовной, молись, ходи к причастию, а твоих домогателей я найду и покараю. Всё, ступай, делай свою работу.

***

Графиня фон Мален в доме Корнелиуса Цумеринга вела себя как хозяйка; едва мажордом объявил уже собравшимся гостям, что явился барон фон Рабенбург с супругой, она, шурша юбками, быстро пошла к ним навстречу, румяная и красивая. Сначала Брунхильда присела в книксене и поцеловала руку Волкову, сделала это показательно, все гости должны были видеть, как она почитает первого и пока единственного мужчину в их фамилии. Чтобы все понимали, кто является ей и её сыну графу фон Малену защитником. Волков поцеловал её в лоб, потом графиня уже совсем по-родственному расцеловалась с баронессой.

- Ах, какое у вас прекрасное платье! – чуть расстроенно воскликнула Элеонора Августа, увидав шикарное платье графини с весьма смелым декольте. Сама же она, по настоянию мужа, была в том самом платье, в котором покорила прием у герцогини в Вильбурге. Платье было великолепным, но очень уж целомудренным, как и чепец баронессы. И замысловатые причёски других дам, по легким нравам Ланна пренебрёгших головными уборами, её очень огорчали.

- Вот вечно так, - тихо шипела Элеонора Августа супругу, - послушалась вас, все пришли как на праздник с танцами, а я как к причастию вырядилась.

Дальше барон уже здоровался с самим хозяином дома, и их приветствия не выглядели формальными, Корнелиус вёл себя с Волковым с дружеской теплотой, почти по-приятельски. Они обнялись. Казначей Его Высокопреосвященства тоже желал показать собравшимся гостям, что со знаменитым генералом он хорошо знаком и даже близок. После этого Корнелиус Цумеринг стал представлять чете Рабенбургов всех собравшихся гостей. И кое-кого генерал уже знал. Например, Фердинанда Лейвениха, советника архиепископа, человека, приглядывавшего от лица Его Высокопреосвященства за сбором налогов во Фринланде. Как и штатгальтера Его Императорского Величества господина Ульрика. Все остальные господа были им под стать, случайных людей на таких ужинах не бывает. И генерал обрадовался, когда среди важных персон увидал свою племянницу. Она стояла с видным священником.

- Эту дщерь прекрасную вы и сами знаете, - произнёс Цумеринг, останавливаясь подле них, - а это наш большой учёный, богослов и близкий друг Его Высокопреосвященства епископ отец Бернард.

- Рады с вами познакомиться, - и хоть на подобных, светских мероприятиях этого можно было и не делать, Волков и его супруга просили у отца Бернарда длань и целовали перстень.

Волков хотел подчеркнуть свою набожность, как раз и строгое платье жены тут пришлось ко времени, он всё-таки Рыцарь Божий, Хранитель веры и Меч Господень, и почитание отцов церкви для него обязательно. После племянницу он, почти по-отечески, поцеловал в щёку. Агнес, кстати, была в платье весьма простом и закрытом. И почти без украшений, хотя и с непокрытой головой, что, впрочем, для незамужней девы не возбранялось. В общем, что и говорить, дева была умна, и даже тут преподносила себя очень правильно.

Генерала пригласили не зря, он это понял ещё по делегации, что к нему приходила. Теперь же он был вынужден рассказывать про событие, о котором почти ничего не знал, тем не менее собравшиеся с большим удовольствием слушали про жениха, прекрасного юношу графа Сигизмунда, и про добродетельную невесту принцессу Оливию, которых он знал лично. Снова одна из дам спросила у него про замок Тельвисов и про то, как колдуны держали маркграфиню в плену. И ему снова пришлось всё рассказывать, хотя, признаться, слушали его все внимательно, и тут один из гостей всё-таки задал ему вопрос, которого он хотел бы избежать:

- Господин барон, неужто Вильбург простит подобное злодеяние?

- Да, - поддержала его одна уже не юная дама. – Барон, скажите, война будет?

«Господи, да откуда же мне знать?!».

Волков понимал, что это первейший из вопросов, который мучает всех здесь собравшихся, но ведь он и сам был им мучим.

- Господа, право дело, даже и сам не знаю, но уверен, что сие злодеяние приведёт моего глубокочтимого сеньора в бешенство, – отвечал он. – Другое дело, что казна у Его Высочества будет сильно ограничивать его ярость, - все понимающе кивали, а он продолжил: – Да пока даже и не ясно, кто за тем злодеянием стоит. За кого и с кем придётся воевать – непонятно. А увидим ли мы лицо врага без маски – неизвестно, так что говорить о войне считаю пока преждевременным.

- Ну а если всё-таки дойдёт до железа, вы поведёте полки Ребенрее? - не отставали от него гости.

- Господа, уверяю вас, что, кроме меня, у моего сеньора есть и другие отличные полководцы, – скромничал Волков. – Так что выбор командующего будет зависеть от воли Его Высочества.

Тут господа, после пары бокалов вина, стали делиться своими наблюдениями и мыслями, внимание их к генералу хоть чуть ослабло, и он смог приступить к печёной говяжьей вырезке с розмарином. А после второй перемены блюд слуги стали менять скатерти, и господа встали размять ноги, вот тут он и понял, для чего Корнелиус пригласил его.

Камин и множество свечей нагнали в залу жары. Волков едва успел уединиться в углу с Брунхильдой, которая хотела о чём-то пошептаться с «братцем», но тут явился сам хозяин дома и просил у графини прощения:

- Госпожа моя, позвольте похитить вашего уважаемого брата, для разговора очень важного?

- Вы всегда так эгоистичны, Корнелиус! – едва скрывая негодование, произнесла красавица, смерив при том «возлюбленного» тяжёлым взглядом своих прекрасных глаз.

- Ах, насколько прекрасна, настолько же и несносна ваша сестрица, дорогой барон, - вздыхал Цумеринг, отводя Волкова к распахнутому окну.

- Не вы первый из её друзей сердца, это заметивший, - отвечал ему генерал с улыбкой, - но, как я полагаю, вы затеяли этот ужин не для того, чтобы жаловаться мне на сестру.

- Вы необыкновенно проницательны, - в свою очередь улыбался казначей Его Высокопреосвященства. – Я хотел поговорить с вами по двум вопросам и думал, что это будет удобный повод вас повидать.

- Я к вашим услугам, мой добрый друг.

- Итак, у меня к вам два дела.

- Я весь во внимании.

- Собирается война… - сказал Цумеринг и сделал паузу, чтобы дать барону вставить своё замечание. И тот понял:

- Видно, вы знаете больше, чем я.

- Ах, не притворяйтесь, барон, уж вы лучше меня знаете нрав своего сеньора, давайте будем честны: свадьба, о которой так мечтал принц Карл Оттон, сорвана, войне быть, или, на худой конец, людям из Винцлау придётся выдать ему кого-нибудь из своих на заклание, и это при том условии, - продолжал чуть задумчиво Корнелиус, – что новый жених из фамилии Маленов в самом скором времени будет венчаться с принцессой Винцлау в Эдденбурге. Но мы же с вами, дорогой Рабенбург, понимаем, что это невозможно.

- Согласен с вами, это маловероятно, - осторожно поправил его генерал. Стоять у окна под дуновениями прохладного воздуха было очень приятно. И тут он поинтересовался: – Хорошо, я допускаю, что война неминуема, что из того?

- Большая война, большие траты, - продолжает Цумеринг и вдруг удивляет генерала: - Ваш герцог не очень-то вам доверяет, - после этой его фразы барону пришлось приложить усилие, чтобы не выдать это самое удивление, но он смог сохранить лёгкую улыбку на лице. А казначей Его Высокопреосвященства всё развивает свою мысль: - И поначалу отправит туда кого-то из более надёжных своих генералов, а вот когда те публично получат в Винцлау по носу, он, безусловно, призовёт вас, – Волков молчит и ждёт, куда выведут казначея его предположения. И тот завершает: – И вот уже в том случае, когда вам придётся исправлять положение, он предоставит вам большие полномочия.

- Полномочия? – Волков решил уточнить. – Это какие же?

- В первую очередь финансовые, дорогой мой барон, - объяснил Цумеринг. – Финансовые. Вам для найма новой армии и для её снабжения денег он скорее всего не даст, но… - тут он поднял палец, – Его Высочество принц Карл Оттон предложит вам трех- или четырёхпроцентные обязательства казначейства дома Ребенрее… И вот тут мы подходим к самому главному…

- Вы готовы обеспечить те векселя серебром? – догадался генерал.

- Трёхпроцентные пятилетние векселя мы с моими друзьями готовы обеспечить деньгами до ста тысяч талеров Ланна, – поясняет казначей, – четырёхпроцентные семи- и десятилетние – провиантом, лошадьми, оружием и всем, всем, всем, что только вам может понадобиться на войне. Причём без ограничения.

- Это очень заманчивое предложение, - произнёс барон с заметной долей холодности в голосе. И чуткий Корнелиус сразу эту его холодность уловил и правильно понял.

- Один процент со всего оборота – ваш, вне зависимости от цен на фураж, лошадей, продовольствие и порох, - продолжал казначей, - ну а цены на все закупки и ваши интересы в них, естественно, будут оговариваться при подписании каждого из договоров в отдельности.

Это всё, конечно, было интересно, но и тут генерал не поспешил соглашаться на это:

- Всё это очень заманчиво, но, во-первых, мне кажется, вы немного торопите события, ну а во-вторых, вы, уважаемый, должны понимать… что я хотел бы всё взвесить…

- Я и не ждал от вас иного, - подытоживает Цумеринг удовлетворённо, - я даже не прошу у вас ответа ни завтра, ни послезавтра, я говорю вам о будущем, возможно о следующей весне, когда всё и завертится. А пока мы только ведём ни к чему не обязывающие разговоры. Конечно же, обдумывайте моё предложение, взвешивайте, как вам будет угодно и столько, сколько захотите…

- Благодарю вас, что даёте мне время всё обдумать, - вежливо отвечал казначею генерал.

- Ну что же, кажется, всё готово, - говорит тут хозяин и жестом предлагает генералу вернуться к столу.

Глава 4

И снова пошли разговоры, разговоры; хорошая еда и особенно вино располагали людей. И тут Брунхильда, сидевшая от барона по левую руку, улучила момент и, чуть наклонившись, шепчет ему:

- Думаю, может, мне сегодня в монастырь поехать на ночь… Помолиться.

Эта мысль понравилась генералу, в принципе, он одобрял её намерение, но Волков неплохо знал свою супругу. Та уже была весела от вина и, значит, по приезде домой обязательно будет искать внимания мужа, а не найдя, будет потом дуться и обижаться несколько дней. Да и взгляды, что время от времени бросал на графиню Корнелиус Цумеринг, были весьма многозначительными. Видно, на эту ночь казначей строил на графиню большие планы. И поэтому барон отвечал ей так же негромко:

- Не сегодня, сегодня побуду с женой. А ты вон своего казначея утешь как следует, он на тебя весь вечер облизывается.

- С женой, - конечно, красавице разумность и осторожность генерала не пришлись по душе, она поджала губки, - ну, коли вы мне предпочитаете свою корову…

- Я предпочёл быть осторожным! – сухо ответил ей генерал, и добавил: – Научись уже наконец терпеть, терпение – вторая из добродетелей женских. Он хотел, чтобы их разговор был скорее закончен, и боялся, что на них начнут обращать внимание.

- А первая какая? – недовольно и высокомерно поинтересовалась Брунхильда.

Но Волков не успел ей ответить, к ним сзади подошла Агнес.

- Тётушка, дядюшка… Я вынуждена откланяться, - произнесла она.

- А куда ты так скоро? – сразу удивилась графиня, и то было понятно, отъезд «племянницы» рушил её планы на «молитву» в монастыре.

- Его Высокопреосвященство захворал вновь, – объяснила Агнес. – Доктор Штакельберг, личный лекарь архиепископа, очень близкий к нему человек, прислал мне записку, что у того приступ. Надо спешить, пойду я.

- Опять его подагра? – на всякий случай уточнил Волков.

- Да, и ещё головная боль и частое сердцебиение, все его хвори к ночи вдруг разыгрались. И если головную боль и сердце доктор утихомирит, то боль в ногах ему никак не унять, – ответила дева и, попрощавшись со всеми, ушла. А с нею откланялся и отец Бернард. Видно, тоже поспешил к своему начальнику.

- А что такое? – переспрашивали друг у друга гости. И друг другу сообщали: – Кажется, у монсеньора приступ.

После этого огонь приятного вечера начал угасать, и гости стали расходиться.

Когда барон с баронессой вернулись к себе в гостиницу, то были удивлены. Оказывается, их там ждали. Вернее, ждал человек. По виду то был богатый городской торговец. Уже не молодой, седой. Но имени своего он почему-то не назвал:

- Что вам угодно? – без излишней деликатности поинтересовался Волков; в этот поздний час он не намерен был выслушивать торговые предложения от человека, что таит своё имя.

- Ничего, господин барон, мне поручили передать баронессе одну безделицу.

И прежде чем весёлая от вина баронесса успела с радостью спросить что это за безделица, барон полюбопытствовал у него:

- И кто же вас просил?

- Одна очень и очень важная персона, - уверенно отвечал торговец.

«Важная персона?». В свете последних событий со своим слугой генерал был не расположен принимать «безделицы» от каких-то непонятных «важных персон». Но прояснить дело было необходимо, тем более что супруга его разве что не подпрыгивала на месте от нетерпения и любопытства.

- И что это за вещица? – продолжал допрос Волков.

И тогда седой торговец полез под свой парчовый камзол и извлёк из-под него небольшой футляр, покрытый бархатом.

- Вот та безделица, господин, – он подошёл и с поклоном передал генералу футляр. – Прошу вас взглянуть.

Волков не спеша открывает футляр… Некоторое время разглядывает что-то, поворачивая открытый футляр к лампе, что горит в столовой гостиницы. Потом поднимает глаза на человека:

- Это баронессе?

А та уже изнемогает от неудовлетворённого любопытства, но, как и положено истиной и воспитанной жене важного человека, держится, через плечо мужа не заглядывает.

- Именно так, господин, - торговец снова кланяется.

- Это слишком дорогой подарок, - ещё больше интригуя супругу, произносит генерал. – И я хочу знать, кто передаёт моей жене подобные вещи.

- О! – только и произносит торговец. Но тут рядом с ним встаёт Биккель. Оруженосец устал за сегодняшний день, оттого не очень-то приветлив, в общем, вид его вовсе не двусмысленный. А взгляд и того неприятнее. И тогда торговец спешит всё объяснить: – Это я изготовил серьги, я ювелир, а оплатил мне их господин Цумеринг.

Ну, тут уже Элеонора Августа Рабенбург, урождённая Мален, не выдержала:

- Серьги? Что за серьги?

Волков молча передаёт ей футляр. В нём лежат прекрасные серьги, в каждой из которых вставлен очень недурственный изумруд величиной с ноготь его указательного пальца.

- Ах, - только и смогла произнести баронесса после того, как увидала украшение.

- И когда Корнелиус оплатил этот подарок? – интересуется генерал.

- Сегодня после полудня, – сообщает ювелир.

«Когда уже получил моё согласие быть на ужине. Хитрая бестия, он уже вкладывает деньги в будущую войну».

Если рассуждать здраво, то лучше было бы от этого подарка отказаться, но едва барон взглянул в лицо своей жены, как понял, что отдаст она эти серёжки, разве что если рубить ей руки под локоть.

- Спасибо вам, друг мой, - наконец сухо произносит барон. – Работа недурна, камни отменны. Сколько же Корнелиус заплатил вам?

- Господин Цумеринг то просил держать в тайне, - отвечал мастер, а сам косился на Биккеля. – Ведь то, как я понял, подарок.

Ну раз так, Волков не стал выяснять цену и отпустил ювелира; и предполагая, что Цумеринг поинтересуется у мастера, как Рабенбурги приняли подарок, сказал на прощание:

- Благодарю вас, почтенный, работа и вправду хороша, вы редкий мастер, а у Корнелиуса прекрасный вкус и, кажется, бездонный кошелёк.

Мастер кланялся ему и баронессе, ну а та… Даже не кивнула ему в ответ, так как была на седьмом небе от счастия, и поспешила в спальню. Генерал представить не мог, что его супруга может так быстро двигаться вверх по лестнице. Элеонора Августа, задирая юбки едва не до колен, буквально взлетела к их покоям, чтобы побыстрее расположиться в спальне у зеркала и примерить подарок. А служанки её тем временем зажигали все свечи, что только были в их распоряжении, чтобы госпожа могла рассмотреть в своих ушках прекрасные камни.

Гюнтер помогал генералу разоблачиться, Петер нёс таз с водой для омовения перед сном, служанки распускали волосы жене, причёсывали её, баронесса же так и сидела у зеркала, вертела головой из стороны в сторону, глядя, идут ли ей новые серьги.

- Интересно даже, сколько же они стоят.

- Думаю, что в ушах у вас целая кулеврина, - отвечал ей супруг, он уже ложился в кровать.

- Что у меня в ушах? Кулеврина? – не поняла сразу супруга. Она через зеркало взглянула с упрёком на мужа. В общем-то, жена воина знала, что такое кулеврины, тем более что одно время пушки мужа просто стояли у её дома, на заднем дворе, накрытые рогожей. – А сколько же это в деньгах?

- Не меньше двух тысяч, - прикидывал генерал. Хотя камни могли быть и лучшего качества, в таком случае подарок мог потянуть и на все три. Но об этом супруг из осторожности не стал говорить баронессе, чтобы та не потеряла рассудок от счастия.

- Две тысячи?! – воскликнула Элеонора Августа. И тут же добавила с некоторой горечью: – Теперь-то понятно, откуда у графини все её кареты с дорогими жеребцами и эти её драгоценности…

Вот этого в ней генерал терпеть не мог, и напомнил жене:

- Зависть – смертный грех, не завидуйте, иначе не отмолитесь потом.

- Ах, - отмахнулась баронесса. – Вздор, я ей не завидую. Я просто всё поняла.

«Хорошо бы всё-таки вернуть Корнелиусу его подарок, – барон смотрит на жену с укором. - Да только как теперь это сделать? Она же за сережки насмерть биться станет. Хитрый негодяй, видно, всё выяснил про мою дуру, и тут не обошлось без Брунхильды».

Едва вспомнил о ней, так сразу и пожалел, что не вышло сегодня у них «богомолье» в монастыре.

«Ну да ничего, и жене нужно внимание уделять».

- Вы идёте спать? – спрашивает он у супруги с недовольством.

- Иду, иду, - та счастлива, ещё раз глядит на себя в зеркало и наконец отпускает служанок; и, не сняв сережек, едва не кидается к нему в перины.

***

Агнес с утра – хороша, пригожа и чиста, дева пресветлая, да и только. И самое главное, была Агнес на вид скромна. В общем, Волков в который раз, глядя на неё, думал о том, что «племянница» его имени тут, в Ланне, не позорит. Она села возле супругов, которые завтракали, и, естественно, первым делом заметила новые серьги счастливой баронессы. Нахвалила их так, что баронесса ещё больше полюбила нежданное украшение. Да и «племянницу» тоже. А уже потом просила себе Агнес кофе, как и её любимый «дядюшка».