Крылья из огня

Я попытался повторить.

Не получилось.

Слово будто исчезло сразу после пробуждения.

– Что ещё?

– На стене был календарь.

– Какой год?

– Не увидел.

– Язык?

Я задумался.

– Русский.

– Точно?

– Да.

Она записала.

Потом спросила:

– Что сказал голос?

– Что это память.

– Чья?

– Не знает.

Анна Евгеньевна поднялась.

– Нужно проверить записи.

– Какие?

– Сфера.

– Там есть человеческие воспоминания?

Она остановилась.

– Раньше мы так не думали.

– А сейчас?

– Сейчас я стараюсь ничего не исключать.

Мы вернулись в лабораторию.

Сфера молчала.

Мне уже начинало казаться, что она делает это специально.

Анна Евгеньевна вывела на экран данные последних часов.

– Здесь.

Она увеличила график.

– Во время вашего сна объект активировался.

– Насколько?

– Минимально. На три секунды.

– В момент видения?

– Судя по времени, да.

– Значит, это она.

– Возможно.

Я посмотрел на сферу.

– Почему показывает мне чужого ребёнка?

– Может быть, это не случайный ребёнок.

– Очень помогли.

– Я не обещала помогать быстро.

– Только дорого?

Она посмотрела на меня.

– Про проценты с книги помните?

– К сожалению.

Я приблизился к стеклу.

И вдруг почувствовал.

Тук.

Слабое.

Я замер.

– Подождите.

– Что?

Тук.

Не сердце Анны Евгеньевны.

Не моё.

Не охрана.

Дальше.

Гораздо дальше.

– Тихо.

Она замолчала.

Тук.

Пауза.

Тук.

Я закрыл глаза.

Передо мной возникла тьма.

В ней сотни слабых точек.

Большинство исчезли сразу.

Одна осталась.

Я повернул голову, хотя не понимал, зачем.

На восток.

Или мне так казалось.

– Что вы чувствуете?

– Сердце.

Анна Евгеньевна подошла ближе.

– Здесь?

– Нет.

– Где?

Я попытался понять.

Расстояние не ощущалось привычно.

Не километры.

Не направление.

Связь.

Как натянутая между двумя точками тонкая нить.

– Далеко.

Тук.

На секунду перед глазами мелькнула та самая детская комната.

Потом больничная палата.

Белый потолок.

Маленькая рука.

Датчик на пальце.

Исчезло.

Я открыл глаза.

– Ребёнок.

– Вы уверены?

– Нет.

Я прижал пальцы к виску.

– Там больница.

– Какая?

– Не знаю.

– Город?

– Не знаю.

– Страна?

– Не знаю!

Анна Евгеньевна остановилась.

Я выдохнул.

– Простите.

– Всё нормально.

Тук.

Сердце стало быстрее.

А потом я услышал голос.

Не тот.

Другой.

Очень тихий.

Настолько, что сначала решил, будто придумал.

– Мам...

Я замер.

– Что?

– Вы что-то услышали?

– Да.

– Что?

Я не ответил.

Потому что голос прозвучал снова.

– Мам, не уходи.

На этот раз я был уверен.

Ребёнок.

Живой.

Испуганный.

– Ты меня слышишь? – спросил я.

Анна Евгеньевна посмотрела на меня.

– С кем вы говорите?

Я поднял руку.

– Тихо.

– Мам...

Сигнал оборвался.

Я сделал шаг к сфере.

– Верни.

Ничего.

– Верни его!

Сфера не реагировала.

– Ты слышал?

Внутренний голос ответил:

– Да.

– Кто это?

Пауза.

– Неизвестно.

– Где он?

– Определение координат невозможно.

– Тогда что вообще возможно?

Голос молчал.

Я ударил ладонью по стеклу.

Не сильно.

Но золотая линия всё равно вспыхнула под кожей.

Анна Евгеньевна подошла.

– Что вы услышали?

– Ребёнка.

– Того же?

– Не знаю.

– Что он сказал?

Я повторил.

Она побледнела.

– Почему вы так смотрите?

– Потому что двадцать минут назад нам передали медицинский отчёт.

– Какой ещё отчёт?

Она явно сомневалась.

– Говорите.

– После появления объектов несколько исследовательских центров начали собирать данные о необычных физиологических случаях.

– И?

– Есть пациент.

– Где?

– Пока не могу сказать.

– Ребёнок?

Она кивнула.

У меня всё внутри сжалось.

– Что с ним?

– Остановка сердца.

Я перестал дышать.

– Когда?

– Сегодня.

– На сколько?

Анна Евгеньевна посмотрела в планшет.

– Три минуты пятьдесят две секунды.

Я вспомнил свои четыре минуты семнадцать.

– Вернулся?

– Да.

– Сам?

– После реанимации.

– Что потом?

– Высокая температура. Кратковременно выше сорока пяти. Без характерных повреждений тканей.

Я почувствовал холод.

Хотя в помещении было тепло.

– Золотые структуры?

– Анализы ещё проверяют.

– Где он?

– Я пока не могу...

– Где?

Она посмотрела на меня.

– Другая страна.

– Какая?

– Этого мне действительно нельзя сообщать.

Я рассмеялся.

Коротко.

Без радости.

– Удивительно. На Землю летят триста неизвестных объектов, у меня из спины растут крылья, а государственная тайна всё ещё чувствует себя отлично.

– Не только государственная.

– Тогда чья?

– Международная.

– О, так даже лучше.

Я отошёл от стекла.

– Он выбрал жизнь?

Анна Евгеньевна не поняла.

– Кто?

– Ребёнок.

– Я не знаю.

– Надо узнать.

– Почему?

Я посмотрел на сферу.

– Потому что именно это было важно для меня.

Данные пришли через час.

Не все.

Только короткая выписка.

Ребёнок.

Девять лет.

Тяжёлое заболевание сердца.

Экстренная операция.

Остановка кровообращения.

Реанимация.

Три минуты пятьдесят две секунды.

После восстановления сознания он сказал матери странную фразу.

Анна Евгеньевна читала с экрана.

– «Там было очень спокойно».

Я сел.

Она продолжила.

– «Я хотел остаться».

Пауза.

– А потом?

Она прокрутила ниже.

– «Но мама плакала, поэтому я вернулся».

Я закрыл глаза.

Жить.

Я сказал тогда именно это.

Не потому, что понимал.

Не потому, что был храбрым.

Я просто выбрал.

И этот ребёнок выбрал тоже.

По другой причине.

Но выбрал.

– Это он.

– Мы не можем быть уверены.

– Я уверен.

– На основании чего?

– Я его слышал.

– Этого недостаточно.

– Для вас.

Она не стала спорить.

Я встал.

– Что говорят анализы?

– Пока ничего подтверждённого.

– Температура была.

– Да.

– Повреждений нет.

– Да.

– Сердце остановилось.

– Да.

– Он вернулся.

– Да.

– Анна Евгеньевна, сколько вам ещё нужно совпадений?

Она посмотрела на меня.

– Хотя бы одно, которое невозможно объяснить медициной.

И в этот момент её планшет завибрировал.

Она прочитала сообщение.

Потом ещё раз.

Лицо изменилось.

– Что?

Анна Евгеньевна молчала.

– Что произошло?

Она повернула экран ко мне.

Я мало что понял в медицинских терминах.

Но фотографию понял сразу.

Анализ крови.

В центре изображения находилось несколько золотых точек.

Совсем маленьких.

Они складывались в круг.

Точно такой же, каким всё началось у меня.

Я почувствовал удар где-то внутри.

Не свой.

Далёкий.

Тук.

Потом ещё один.

Тук.

Голос произнёс:

– Подтверждение получено.

– Что это значит?

Молчание.

– Ответь.

Анна Евгеньевна смотрела на меня.

– Что он говорит?

Я не отрывал глаз от фотографии.

– Пока ничего полезного.

Тук.

Золотые линии на моей руке вспыхнули.

На этот раз не ярко.

Будто ответили кому-то.

Где-то очень далеко ещё одно сердце билось в том же ритме.

– Сколько? – спросил я.

– Что сколько? – не поняла Анна Евгеньевна.

Я спрашивал не её.

– Его адаптация.

Голос ответил:

– Начальный этап.

– Проценты.

– Менее одного.

Я посмотрел на собственные руки.

Девять процентов.

Всего девять.

И уже этого хватило, чтобы перестать понимать, где заканчивается человек и начинается что-то ещё.

– Он выживет?

Долгая пауза.

– Вероятность недостаточна для прогноза.

Я сжал кулаки.

– Адаптация может его убить?

– Да.

Вот этого я не ожидал.

– Почему мне ты этого не сказал?

– Ты не спрашивал.

Я почувствовал злость.

Настоящую.

– Мне было удобно не знать?

– Нет.

– Тогда почему?

– Потому что твой процесс стабилен.

– А его?

Молчание.

– Его?!

– Нестабилен.

Я посмотрел на Анну Евгеньевну.

Она не слышала нашего разговора, но всё поняла по лицу.

– Что?

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы ответить.

– Он может умереть.

Она посмотрела на снимок крови.

– От чего?

– От того же, от чего я не умер.

Мы оба замолчали.

Это была неправильная фраза.

Но другой у меня не было.

Сфера за стеклом едва заметно вспыхнула.

Я услышал далёкое сердцебиение.

Тук.

Тук.

Пауза.

Тук.

А потом детский голос.

Совсем слабый.

– Ты кто?

Я замер.

– Ты меня слышишь?

– Да.

– Мне страшно.

Я подошёл вплотную к стеклу.

– Я знаю.

– Мама где?

– Она рядом.

Я понятия не имел, правда ли это.

Но очень хотел, чтобы была.

– Что со мной?

Я посмотрел на Анну Евгеньевну.

Она видела, что происходит.

Не вмешивалась.

– Я пока не знаю.

– Я умру?

Вот так.

Без пафоса.

Без философии.

Девять лет.

Один вопрос.

Я открыл рот.

И понял, что не могу сказать ребёнку ни «да», ни «нет».

– Слушай меня.

Молчание.

– Ты уже один раз вернулся.

– Я помню.

– Значит, пока держись.

– За что?

Я посмотрел на свои руки.

На золотые линии.

На сферу.

На женщину, которая ещё вчера была для меня просто человеком с папкой.

– За всё, что у тебя есть.

Несколько секунд ничего.

Потом:

– Хорошо.

Связь исчезла.

Я ещё долго стоял перед стеклом.

Анна Евгеньевна подошла.

– Он слышал вас?

– Да.

– И вы его?

– Да.

– Это невозможно.

Я посмотрел на неё.

– Кажется, пора менять словарь.

Она кивнула.

– Согласна.

Голос внутри меня снова заговорил.

Спокойно.

Слишком спокойно.

– Процесс начался.

– Какой?

– Адаптация второго.

Я медленно повернулся к сфере.

– Второго носителя?

Пауза.

– Нет.

И вот теперь мне стало страшно.

– Тогда второго кого?

Ответ пришёл не сразу.

– Второго, кто выбрал вернуться.

За стеклом сфера вспыхнула.

Сначала одна золотая линия.

Потом ещё одна.

И ещё.

Девять.

Я посмотрел на свою ладонь.

На ней горели те же девять линий.

Только теперь я впервые понял:

они никогда не обозначали уровень адаптации.

Они что-то считали.

И одна из них только что стала ярче.

Глава 8 Голоса

Первым делом я спросил:

– Сколько их?

Ответа не было.

Я стоял перед стеклом и смотрел, как девять золотых линий медленно гаснут на поверхности сферы.

Одна оставалась ярче остальных.

Совсем немного.

Если не знать, куда смотреть, можно было не заметить.

Но теперь я знал.

И это раздражало сильнее, чем если бы сфера просто написала на стене: «Поздравляем, вас стало двое».

– Сколько? – повторил я.

– Вопрос не определён.

– Прекрасно определён. Таких, как я. Сколько?

– Таких, как ты, нет.

Я закрыл глаза.

– Иногда мне кажется, что ты специально отвечаешь так, чтобы хотелось удариться головой о стену.

– Это нецелесообразно.

– Спасибо.

Анна Евгеньевна стояла рядом и терпеливо ждала.

Она уже научилась понимать, когда я разговариваю не с ней.

Не знаю, привыкла ли.

Наверное, к такому вообще невозможно привыкнуть.

– Что он говорит? – спросила она.

– Что я уникален.

– Именно так?

– Нет. Именно так было бы слишком просто.

Я повернулся к ней.

– Он сказал, что таких, как я, нет.

– Возможно, речь о конкретной стадии адаптации.

– Возможно. А возможно, он просто издевается.

– Машины не издеваются.

– Вы уверены, что это машина?

Она посмотрела на сферу.

– Уже нет.

Мне понравился ответ.

Хотя легче от него не стало.

На экране всё ещё оставалась фотография анализа крови ребёнка.

Золотые точки.

Круг.

Такой же, какой когда-то увидели у меня.

Только слабее.

Анна Евгеньевна закрыла изображение.

– Нам нужно связаться с больницей.

– Так связывайтесь.

– Уже.

– Тогда почему мы здесь?

– Потому что существует дипломатия, медицинская тайна, государственные границы и люди, которым необходимо объяснить, почему неизвестный мужчина хочет поговорить с девятилетним пациентом, находящимся под охраной.

– Скажите им правду.

Она посмотрела на меня.

– Какую именно?

Я открыл рот.

Закрыл.

Действительно.

Вариантов правды за последние дни стало слишком много.

– Скажите, что я его слышу.

– Именно это я и не собираюсь говорить первой фразой.

– Почему?

– Потому что после такой первой фразы второй может уже не быть.

Я снова посмотрел на сферу.

– Он может умереть.

– Знаю.

– Нет. Вы знаете слова. Я слышал его.

Анна Евгеньевна ничего не ответила.

И мне стало стыдно.

Она была не виновата.

Просто злиться на сферу было бесполезно, на голос внутри головы неудобно, а на человека рядом – очень легко.

– Извините.

– Уже второй раз за сегодня.

– Считаете?

– Профессиональная привычка.

– До скольких можно?

– До трёх. Потом начну выставлять счёт.

Я улыбнулся.

И именно в этот момент услышал:

– Не надо.

Я резко повернулся.

За спиной никого.

Анна Евгеньевна заметила.

– Он?

– Нет.

– Ребёнок?

Я прислушался.

Тишина.

– Не знаю.

– Что вы услышали?

– «Не надо».

– Его голос?

– Не уверен.

Я закрыл глаза.

Попытался найти ту самую нить.

Ничего.

Только обычные звуки комплекса.

Электричество.

Вентиляция.

Сердце Анны Евгеньевны.

Двое охранников за дверью.

Ещё кто-то дальше по коридору.

И вдруг...

Тук.

Я напрягся.

Тук.

Слишком быстро.

Не ребёнок.

– Есть ещё один.

Анна Евгеньевна замерла.

– Что?

– Ещё одно сердце.

– Где?

– Не знаю.

– Это тот же ребёнок?

– Нет.

Я был уверен.

Ритм другой.

Тук-тук.

Пауза.

Тук-тук.

Будто человек бежал.

Или боялся.

Я попытался удержать ощущение.

Оно исчезло.

– Потерял.

Анна Евгеньевна уже набирала номер.

– Кому звоните?

– Тем, кто умеет превращать ваши «не знаю» в таблицы.

– Такие люди существуют?

– К сожалению.

Она вышла из лаборатории.

Я остался перед сферой.

Одна золотая линия всё ещё горела ярче.

– Это третий?

– Термин некорректен.

– Конечно.

– Процесс не является последовательным.

– А девять линий?

Молчание.

– Что они считают?

– Возможности.

Я перестал улыбаться.

– Какие возможности?

– Выбора.

– Девять человек?

– Нет.

– Девять миров?

Ответа не было.

– Девять попыток?

Сфера вспыхнула.

Совсем слабо.

Но я увидел.

– Это «да»?

– Нет.

– «Нет»?

– Нет.

– Ты удивительно полезен.

– Спасибо.

Я даже не сразу понял, что он ответил.

– Это была шутка?

Молчание.

– Вот теперь мне действительно страшно.

Через два часа лаборатория перестала быть лабораторией.

Она стала штабом.

Принесли дополнительные мониторы.

На стене появилась карта мира.

Телефоны звонили почти непрерывно.

Люди входили и выходили.

Большинство даже не представлялись.

Мне приносили фотографии, медицинские заключения, графики.

Я ничего в них не понимал.

Потом Анна Евгеньевна поставила передо мной планшет.

– Смотрите.

На экране была таблица.

Двадцать семь строк.

– Что это?

– Случаи остановки сердца за последние двадцать четыре часа, которые привлекли внимание.

– Почему именно эти?

– Необычная температура после реанимации, изменения анализов крови, сообщения пациентов о похожих переживаниях.

– Двадцать семь?

– Пока.

Я посмотрел на список.

Возраст.

Пол.

Страна.

Продолжительность остановки сердца.

Причина.

Состояние.

Некоторые строки были выделены.

– Почему здесь красное?

– Умерли.

Я медленно провёл пальцем вниз.

Красных было много.

– После возвращения?

– Да.

– Сколько?

– Девять.

Мне стало не по себе.

Снова девять.

– Совпадение?

– Возможно.

– Вы специально?

– Что?

– Это слово.

– Какое?

– «Возможно».

– Предпочитаете «не знаю»?

– Уже скучаю.

Она села рядом.

– Не цепляйтесь за число. Пока это просто статистика.

– Сфера тоже показывает девять линий.

Анна Евгеньевна повернулась ко мне.

– Вы уверены?

– Да.

– Почему раньше не сказали?

– Я сам понял только сегодня.

Она посмотрела на сферу.

– И что они означают?

– Возможности выбора.

– Это сказал голос?

– Да.

– Что такое «возможность выбора»?

– Вот здесь он снова стал самим собой.

– Не ответил?

– Именно.

Анна Евгеньевна приблизила таблицу.

– Посмотрите на продолжительность клинической смерти.

Я посмотрел.

Две минуты.

Четыре.

Шесть.

Три.

Почти восемь.

– И?

– Нет закономерности.

– А должна быть?

– Если фактором является физиология – да.

Она открыла другую колонку.

– Температура тоже разная.

Сорок два.

Сорок четыре.

Сорок семь.

У одного пациента вообще тридцать девять и восемь.

– Может, они не все такие, как я?

– Вот это мы и пытаемся понять.

– Тогда спросите их.

– О чём?

Я посмотрел на неё.

– Хотели ли они вернуться.

Она замолчала.

– Что?

– Ничего.

– Вы опять сделали это лицо.

– Какое?

– Как будто я случайно сказал что-то умное.

– Вы иногда это делаете.

– Спасибо.

– Не привыкайте.

Через двадцать минут вопрос отправили всем центрам, с которыми удалось установить контакт.

Формулировку Анна Евгеньевна переделывала четыре раза.

Мой вариант был короче:

«Когда вы были там, почему вернулись?»

Её вариант занимал половину страницы.

– Человек после остановки сердца, а вы ему анкету.

– Нам нужны сопоставимые ответы.

– Смерть плохо сопоставляется.

Она посмотрела на меня.

– Именно поэтому вы здесь.

Первый ответ пришёл через час.

Женщина.

Сорок три года.

Испания.

Остановка сердца во время операции.

Она ничего не помнила.

Второй.

Мужчина.

Шестьдесят один.

Канада.

Говорил о свете.

Но никакого выбора не помнил.

Третий.

Девушка.

Двадцать два.

Япония.

Слышала голос бабушки.

Хотела вернуться.

Но не помнила, чтобы ей предлагали остаться.

Четвёртый.

Мужчина.

Тридцать восемь.

Аргентина.

Сказал:

«Я понял, что умер, и мне было всё равно».

У него золотых структур не нашли.

Пятый.

Ребёнок.

Тот самый.

«Я хотел остаться, но мама плакала, поэтому я вернулся».

Золотые структуры были.

Я смотрел на таблицу.

– Значит, дело действительно в выборе.

– Один подтверждённый случай ничего не доказывает, – сказала Анна Евгеньевна.

– Кроме того, что я не сошёл с ума.

– Это тоже пока не доказано.

Я посмотрел на неё.

– Я начинаю понимать, почему вы работаете с объектами, а не с людьми.

– Объекты реже обижаются.

Поступил ещё один ответ.

Женщина.

Двадцать девять лет.

Турция.

Авария.

Остановка сердца две минуты одиннадцать секунд.

После реанимации температура сорок шесть.

В крови ничего необычного.

На вопрос о пережитом она ответила:

«Я слышала, как кто-то спросил, хочу ли я назад».

Я наклонился к экрану.

– И?

Анна Евгеньевна прокрутила.

«Я сказала нет».

– Но она вернулась.

– Реанимация сработала.

– Значит, физиологическое возвращение не считается.

Анна Евгеньевна медленно кивнула.

– Возможно.

Я ничего не сказал.

Она вздохнула.

– Хорошо. Вероятно.

– Уже лучше.

В следующей строке был мужчина из Франции.

Он сказал «да».

Но золотых структур не было.

Потом женщина из Индии.

Тоже «да».

Ничего.

Схема снова ломалась.

– Почему у них нет изменений?

– Может быть, они лгут.

– Все?

– Может быть, вопрос неправильно поставлен.

– Или выбор должен быть не просто словом.

Я произнёс это и сам задумался.

Когда мне предложили вернуться, я ведь не анализировал.

Не взвешивал.

Не выбирал правильный ответ.

Я просто захотел жить.

По-настоящему.

– Что значит «не просто словом»? – спросила Анна Евгеньевна.

– Не знаю.

Я усмехнулся.

– Вот. Теперь заразился.

Она не улыбнулась.

– Вы говорили, там было спокойно.

– Да.

– Не больно?

– Вообще.

– Страшно?

Я задумался.

– Нет.

– Тогда почему вы вернулись?

Вопрос оказался неожиданно тяжёлым.

Я смотрел на таблицу.

Двадцать семь чужих смертей.

Двадцать семь возвращений.

Некоторые временные.

Некоторые окончательные.

– Потому что понял, что не закончил.

– Что именно?

– Не знаю.

– Семья?

– Наверное.

– Работа?

– Нет.

– Любовь?

– Не знаю.

Она ждала.

– Я просто вдруг понял, что всё, на что жаловался до этого, существует только потому, что я жив. Дождь. Боль. Одиночество. Ошибки. Всё это возможно только здесь.

Анна Евгеньевна ничего не записывала.

Впервые.

– И я захотел обратно.

– Несмотря на боль?

– Вместе с ней.

Она посмотрела на меня долго.

Потом сказала:

– Возможно, именно это и есть критерий.

На этот раз я не стал придираться к слову.

К вечеру ответы продолжали приходить.

Таблица выросла до сорока двух строк.

Подтверждённых случаев с золотыми структурами оставалось два.

Я.

И ребёнок.

Но было ещё пять подозрительных.

Мы решили проверить связь.

Мне показывали фотографии людей.

Я закрывал глаза.

Ничего.

Имена.

Ничего.

Голосовые записи.

Ничего.

Медицинские данные.

Ничего.

– Может быть, нужен прямой контакт со сферой? – предположила Анна Евгеньевна.

– Ребёнок к ней не прикасался.

– Но вы прикасались.

– И?

– Возможно, вы теперь связующее звено.

Мне не понравилось.

– То есть я ретранслятор?

– Очень грубо.

– Зато понятно.

Я подошёл к стеклу.

Сфера была тёмной.

– Что мне делать?

– Попробуйте вспомнить ребёнка.

– Это звучит как инструкция экстрасенсу.

– Других пока нет.

Я закрыл глаза.

Вспомнил его голос.

«Мне страшно».

Потом больничную палату, которую увидел лишь мгновение.

Белый потолок.

Маленькую руку.

Датчик на пальце.

Тук.

Сердце появилось почти сразу.

Слабое.

Но ровное.

– Есть.

– Хорошо. Теперь попробуйте отдалиться от него.

– Куда?

– Не знаю.

– Великолепная методика.

– Работайте.

Я представил темноту.

Не космос.

Просто отсутствие всего.

В ней билось одно сердце.

Ребёнок.

Я попытался мысленно сделать шаг назад.

Ничего.

Ещё.

И тогда появилась вторая точка.

Далеко.

Тук-тук.

Та самая, которую слышал раньше.

– Есть второй.

– Держите.

Я попытался приблизиться.

Вместо пространства возник запах.

Резкий.

Дезинфекция.