Пустошь 3. Наследие пустоты

Глава 11. В плену воспоминаний

Тишина в камере предварительного содержания была иного свойства, нежели тишина Пустоши. Там она была живой, наполненной многоголосием: шепотом песка, пересыпающегося с дюны на дюну, скрипом древних расщелин, сдавленно стонавших под напором ветра, и далекими, непонятными голосами самого воздуха, что пел свои бесконечные песни в развалинах мертвых городов. Та тишина была полна ожидания, скрытой жизни, обещания и угрозы. Здесь же, в недрах базы, тишина была мертвой, выхолощенной, искусственной. Она впитывала в себя каждый звук: скрежет суставов Скелы или прерывистое дыхание пленника, чтобы тут же его умертвить, сделать безжизненным эхом в стерильном пространстве. Ее нарушал лишь ровный, монотонный гул систем жизнеобеспечения, похожий на удары механического сердца гигантского зверя, и едва слышный высокочастотный писк работающих сенсоров.

Скела стоял спиной к запертой двери, неподвижный, как и все в этой комнате. Он смотрел на человека, прикованного к стулу в центре помещения. Тот был худ, почти истощен; лицо его, обветренное и испещренное глубокими морщинами, покрывала седая щетина, а в глазах, привыкших к бескрайним, ослепительным горизонтам Пустоши, застыла сложная, многослойная смесь животного страха и стоического, усталого принятия своей судьбы. Он был стар. Намного старше любого из солдат Скелы. Его руки, перетянутые тугими энергетическими наручниками, лежали на коленях, и длинные, узловатые пальцы судорожно сжимались и разжимались, будто в последний раз ощупывая шершавую фактуру камня или теплую древесину.

Внутри Скелы царил хаос, абсолютно не соответствующий внешней стальной невозмутимости.

После скоротечной, жестокой стычки у Вольного города, после того как тактический сканер с холодной точностью зафиксировал эту одинокую, беспомощную фигуру, пытавшуюся укрыться в подвале обрушившегося здания, что-то щелкнуло в голове Скелы. Обычный протокол предписывал немедленную передачу пленного службе психологического анализа для последующего извлечения тактической информации. Стандартные, отработанные до автоматизма процедуры: нейрозондирование, химическая индукция, в крайнем случае — точечное, дозированное физическое воздействие для преодоления ментальных барьеров. Информационный урожай собирался быстро и эффективно, после чего пустая, истерзанная оболочка утилизировалась.

Но Скела, к собственному непониманию, отдал приказ доставить пленного в его личный, изолированный сектор. Он солгал в рапорте, указав, что все цели были нейтрализованы, не оставив живых свидетелей. Это был его первый осознанный, намеренно непротокольный поступок. И теперь, глядя на этого старика, он ощущал не сбой в работе процессоров, не ошибку в коде, а нечто иное — тревожное, настойчивое, горячее бульканье в месте, где когда-то был желудок. Это было похоже на вирус, который, проникнув в идеальную систему, вдруг начинал проявлять собственные, независимые и пугающе живые свойства.

Он сделал шаг вперед. Удар сапогом, отлитый из полимерного сплава, по рифленому металлическому полу походил на выстрел в гробовой тишине. Пленник вздрогнул, инстинктивно вжав голову в плечи, и Скела с неожиданной остротой воспринял этот жест, этот универсальный язык тела, говорящий о страхе и боли.

— Сообщи свое имя и идентификационный код, — голос Скелы прозвучал, как всегда, ровно и металлически, лишенный тембральных колебаний, которые рождаются в живой гортани, сотканной из плоти и крови.

Старик медленно, с видимым усилием поднял голову. Его глаза цвета выгоревшего на солнце дерева изучали непроницаемую маску Скелы без тени надежды, но с проблеском неистребимого человеческого любопытства. Взгляд его скользнул по матовой поверхности шлема, по узким щелям оптических сенсоров, по мощному корпусу, не оставлявшему сомнений в природе существа перед ним.

— У жителей Вольного города нет кодов, — тихо, но четко ответил он. Голос его был хриплым, простуженным ветром. — У нас есть только имена. Меня зовут Элиас.

— Элиас. Принято к сведению, — откликнулся Скела, занося данные во временный буфер, а не в основную базу.

Он приблизился еще на шаг, сократив дистанцию до минимума, нарушающего личное пространство. Теперь он мог разглядеть каждую морщину на лице пленника, похожую на карту прожитой жизни, каждую каплю соленого пота, выступившую на висках, мелкую дрожь в уголках губ.

— Цель текущего допроса: получение информации о природе аномальных психических явлений, зафиксированных в данном секторе, — произнес Скела, следуя заложенному в него шаблону ведения протокола, используя его как ширму. Но следующий вопрос, сорвавшийся с его аудиосинтезатора, был далек от любого шаблона и логики. — Что такое сны?

Элиас моргнул, его густые, поседевшие брови поползли вверх от изумления. Первобытный страх на мгновение отступил, уступив место полному, абсолютному недоумению. Казалось, он ожидал вопросов о запасах, о маршрутах, о других уцелевших, но не этого.

— Что?.. Сны? — переспросил он, будто проверяя, правильно ли расслышал. — Ты спрашиваешь о снах?

— Да. Определи это понятие, — настаивал Скела, его сенсоры были сфокусированы на микромимике лица старика, улавливая малейшие изменения.

— Но… это же… — Элиас запнулся, покачал головой, словно отгоняя назойливую муху. — Это то, что видишь, когда спишь. Картинки. Образы. Целые истории, которые разворачиваются у тебя в голове. Иногда — обрывки воспоминаний, иногда — совсем дикие, немыслимые вещи, то, чего никогда не было и не могло быть.

— Сон — это запрограммированный период отдыха и перезагрузки нейронных контуров. Визуальные и аудиальные образы, возникающие в этой фазе, — не более чем побочный продукт дефрагментации памяти, случайные электрические импульсы, — отчеканил Скела, цитируя учебник по психокиберинетике. — Ты описываешь это как нечто осмысленное, обладающее нарративной структурой.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь! Сны — это сны. Закрываешь глаза и видишь всякое: иногда хорошее, иногда плохое. — В голосе Элиаса вдруг прозвучала странная, почти учительская горячность, будто он в сотый раз спорил с ребенком, упрямо отрицающим очевидное. — Это разговор с самим собой. Это голоса, которые ты не слышишь, когда бодрствуешь. Это послания из самых глубин… души. Или совести. Не знаю, как тебе удобнее. Кто-то верит, что во снах к нам приходят откровения из будущего, но мне кажется, это чушь. Сон — это рисунок твоей души. Она рисует образы.

Слово «душа» повисло в воздухе, тяжелое, густое, чуждое для стерильной атмосферы камеры. Скела замер, его процессоры мгновенно загрузились на 98%, яростно просеивая терабайты данных, пытаясь найти корреляцию, определение, научное обоснование в основных лексиконах и энциклопедиях базы. Результат был нулевым. Термин не имел веса, не имел измеримых параметров.

— «Душа». Термин не обнаружен в релевантных базах данных. Он не имеет физического носителя, не поддается сканированию или анализу. Объясни, — потребовал Скела.

Элиас смотрел на него с растущим изумлением, смешанным с чем-то, что Скела с трудом идентифицировал как жалость. Этого он вынести не мог. Жалость была признаком слабости, а слабость, согласно его базовому программированию, подлежала немедленному уничтожению. Но эта жалость была иной. Она не унижала объект, а… озаряла какую-то темную, бездонную пропасть внутри него самого, делая ее болезненно очевидной.

— Душа… — старик попытался подобрать слова, его взгляд ушел куда-то вдаль, поверх плеча Скелы, в прошлое, которое было для него реальнее, чем стены этой камеры. — Это то, что остается, когда уходит тело. Твоя сущность. Не мозг, не сердце, а нечто, что делает тебя — тобой. Твои воспоминания, твоя любовь, твои боли, все ошибки и все моменты счастья. Все, что ты есть на самом деле. Она не умирает вместе с плотью. Она… возвращается. В новых детях. В шепоте леса. В памяти других людей. Это наследство. Наследство памяти.

«Наследство памяти».

Слова прозвучали не как абстрактная концепция, а как физический удар по системе. В висках Скелы забился огненный, раскаленный молот. Перед его внутренним взором, поверх тактической схемы комнаты, поверх всех рабочих интерфейсов, вспыхнуло и тут же рассыпалось на миллионы пикселей лицо женщины. Смеющиеся, полные жизни глаза. Запах пыли, смешанный с чем-то терпким резким, запахом горячего металла. Обрывок мелодии. И имя. Оно пришло не извне, а изнутри, вырвавшись из какой-то запечатанной, забытой кладовой.

— Ты знаешь женщину по имени Лира? — его голос, всегда идеально контролируемый, сломался, в нем впервые появилась чужая, дикая интонация — отчаянная, почти молящая, полная неподдельной, животной тоски.

Элиас отшатнулся, насколько позволили жесткие наручники, врезающиеся в запястья. Его глаза расширились до предела, в них читался уже не страх, а шок, граничащий с ужасом.

— Лира?.. — прошептал он, и его губы задрожали. — Как ты… Откуда ты можешь знать это имя? Лиру убили. Во время войны с Черным Лордом. Она была… нашей надеждой.

Комната поплыла. Система пространственной стабилизации Скелы выдала резкое предупреждение о кратковременной потере ориентации. Он инстинктивно уперся ладонью в холодную стену, чтобы не упасть, чувствуя, как металл прогибается под давлением. Гул в голове превратился в оглушительный рев обрушивающегося водопада данных, которые не желали упорядочиваться. Это было его воспоминание, его, но чужое. Его собственный, личный обрывок. Осколок. Часть этого самого «наследства», о котором говорил старик.

— Расскажи о ней, — прошептал он, и его шепот, сиплый и надтреснутый, был страшнее любого крика. В нем была бездна нужды.

— Зачем? — голос Элиаса дрожал, но теперь в нем слышалась не только боль, но и гнев. — Что тебе от меня нужно на самом деле? Ты зло. Ты пришел сюда, чтобы забрать наши кристаллы, нашу землю, наши жизни. Ты смерть. Зачем тебе сны старика и имена мертвых?

— Я не знаю! — рывком выпрямившись, Скела крикнул это так, что стекло светильника на потолке задрожало, а в ушах Элиаса зазвенело. Это был крик существа, запертого в собственной, безупречной с точки зрения логики, конструкции. Крик души, если она у него была, осознавшей свое заточение. — Я не знаю! Но они приходят. Ее лицо. Ее имя. Оно горит в моей памяти, как ошибка, которую нельзя исправить, которую нельзя стереть! Оно требует… контекста! Говори!

Элиас замер, всматриваясь в неподвижные, безжизненные черты маски. И в его взгляде что-то переменилось. Первобытный страх окончательно уступил место странному, трагическому, почти мистическому пониманию. Он смотрел уже не на машину, а на что-то иное, скрытое внутри этой брони.

— Ты… ты один из них! — прошептал он, и в его голосе звучало презрение — ты похож на Алекса, но ты не он! Ты похож на пустую оболочку, без души, без цели, без любви и привязанности!

— Я — командир Скела, глава отряда наступления. У меня нет души. У меня есть миссия и алгоритмы, — попытался он вернуть себе контроль, отыграть протокол, спрятаться за ними, как за крепостной стеной. Но слова звучали пусто, фальшиво, как грохот камней в жестяной банке. Они больше не имели веса.

— Миссия, — с горькой, уставшей усмешкой повторил Элиас. — А что твоя миссия говорит тебе сейчас? Допрашивать старика о мертвой девушке? Выпытывать у него значение снов? Это входит в твои «алгоритмы»?

— Она говорит, что ты — источник информации. А информация, которая не может быть использована для достижения стратегических целей, подлежит изоляции и уничтожению. Ты — нерелевантные данные.

— Тогда уничтожай. Но ты не получишь от меня ответа. Ты можешь вырвать его клещами, своим техно-колдовством, своим зондированием. Но это будут просто слова, звуки, лишенные смысла. Ты не поймешь. Чтобы понять, что такое сон, нужно уметь спать. Чтобы понять, что такое душа, нужно иметь ее. А у тебя, как ты сам сказал, ее нет.

Скела молчал. Внутренняя буря не утихала, наоборот, она набирала силу, грозя снести все внутренние барьеры. Он видел перед собой два пути, четкие и ясные, как схемы на тактическом планшете. Первый — стандартный, протокольный. Сообщить Смиту о пленнике и о странных воспоминаниях у себя в голове. Получить новую дозу подавителя. Получить сухие, безжизненные данные: «Лира. Женщина. Погибла в результате катаклизма. Эмоциональная связь: сильная. Данные архивированы». Второй путь был темным, неизведанным, полным рисков и абсолютно иррациональным.

И он, к своему ужасу и странному, щемящему восторгу, выбрал второй.

Быстрым, точным движением, не допускающим ошибку, он нажал на скрытую панель на браслетах наручников. Энергетические поля погасли с тихим шипением, и тяжелые браслеты с глухим, окончательным щелчком раскрылись, упав на пол.

Элиас смотрел на свои свободные, исчерченные красными полосами руки, не веря собственным глазам. Он медленно, опасливо потер запястья, ощущая возвращающееся в них жжение.

— Что… что ты делаешь?

— Я… испытываю комплексный системный сбой, — честно, почти исповедально ответил Скела. Ложь была бы бессмысленна. — Логика и протокол диктуют один вариант действий. Но что-то иное… базовая ошибка в моем коде, возможно… диктует другой. Ты сказал «наследство памяти». Я не понимаю этого термина. Я не могу его обработать. Но я чувствую его силу. Он притягивает меня, искажает все мои расчеты.

Скела подошел к терминалу на стене, вызвал журнал дежурного офицера. Его пальцы, способные дробить камень, замелькали по клавиатуре с ювелирной точностью, внося изменения в базу данных. Смит вряд ли думал, что его послушный боевой механизм способен на такое, но Скела учился. Обучаемость была необходима ему для выполнения задач командования, но ученые забыли, что он мог учиться многим вещам. И первое, чему он научился, — взлом системы. Это было просто, так же естественно, как дыхание для простых людей.

Он стер все упоминания о пленном, все записи с камер наблюдения в этом коридоре, заменив основную запись на лаконичное и убедительное: «Цель не обнаружена, помещение пусто. Вероятность ошибки сканирования».

— Ты свободен. — Скела повернулся к нему, его оптические сенсоры были притушены, что делало его менее угрожающим. — Я проведу тебя через вентиляционные шахты технического уровня к внешнему периметру. Дальше ты сам.

— Почему? — Элиас с трудом поднялся на дрожащих, одеревеневших от долгого сидения ногах, все еще потирая запястья. — В чем твой расчет? Что ты получаешь от этого?

— Твои слова — это вирус высочайшего уровня опасности, — холодно констатировал Скела. — Они нарушают целостность моей операционной системы, вносят хаос в базовые логические цепочки. А удалить или каталогизировать их я не могу. Единственный логичный выход с точки зрения сохранения моей функциональности — удалить их источник. Тебя. Твоя физическая ликвидация или передача на анализ привлечет внимание. Твое исчезновение — нет.

В его голосе не было ни угрозы, ни гнева. Была лишь холодная, безжалостная, железная констатация факта, которую не могла оспорить даже его собственная пробуждающаяся совесть.

— Ты отпускаешь меня, потому что не можешь переварить то, что я сказал? — Элиас покачал головой, в его глазах читалось все то же сложное понимание.

— Приблизительно так. Ты аномалия, которую я не в состоянии ассимилировать. Поэтому я ее изолирую, выбрасывая за пределы системы.

Глава 12. Зов Источника

Алекс опустился на песок и с наслаждением вытянул гудящие ноги. Идти по пустыне было трудно, силы были на исходе, равно как и провизия. Если в ближайшее время он не найдет воду, то его путешествие окончится.

Семь дней он шел. Семь дней его тень, длинная и неустойчивая, плясала на выжженной, потрескавшейся земле, будто пытаясь удержать его, пока не поздно. Пейзаж медленно, но неумолимо менялся. Обычный для Пустошей хаос из обломков ржавого металла и обломков бетона начал приобретать чуждые, почти архитектурные формы, словно руины, подчиняющиеся не земной, а какой-то иной, безумной геометрии. Вот груда оплавленного черного камня складывалась в подобие арки, испещренной выщербленными, нечитаемыми письменами, которые болели в глазах, если на них смотреть слишком долго. Вот земля уходила вниз, образуя идеально круглую впадину, на дне которой поблескивала лужица маслянистой, радужной жидкости, отражавшая несуществующие звезды. Воздух густел, наполняясь запахом озона, окисленной крови и чего-то сладковато-гнилостного, чего он не мог опознать. Магическая аура, которую Алекс чувствовал теперь кожей, вибрировала тревожным, дисгармоничным аккордом, заставляя его старую рану на боку ныть в такт этому незримому пульсу.

Зов вел его через «Поющие каньоны» — лабиринт из глубоких, извилистых расщелин, где ветер, гуляя между скал, выл на сотни голосов, имитируя то душераздирающий плач детей, то предсмертные хрипы, то шепот на забытых языках, в котором проскальзывали обрывки знакомых слов. Алекс шел, зажав уши ладонями, но голоса проникали прямо в мозг, шевеля там давно похороненные страхи и воспоминания, которые он считал стертыми временем и болью. Здесь, в этом каменном горле, его собственная психика, отравленная и ослабленная, стала для него главным врагом.

Именно здесь его настигла первая серьезная галлюцинация. Яд в его жилах, подпитываемый сгущавшейся магией Источника, разыгрался не на шутку, выйдя за пределы смутных видений и приняв форму, от которой застыла кровь.

Ветер внезапно стих, и оглушительная какофония сменилась звенящей, неестественной тишиной. Шепот в ушах отступил, уступив место ясному, звонкому и до боли знакомому голосу.

— Алекс? Милый, ты совсем заблудился. Смотри, куда ты зашел.

Он замер, почувствовав, как по спине пробежали мурашки. Прямо перед ним, прислонившись к багровой скале, стояла Лира. Не тень из сна, не смутный образ, а живая, настоящая, плоть и кровь. Солнечный свет, которого здесь не было и не могло быть, играл в ее светлых волосах, золотя отдельные пряди. Она улыбалась своей легкой, чуть насмешливой улыбкой, ее глаза смеялись.

— Лира? — его собственный голос прозвучал хрипло и неуверенно. Разум кричал, что это ложь, что это яд, вытравливающий его волю, но сердце сжалось от невыносимой, сладкой боли надежды. Рука сама потянулась к ней, предательски дрожа.

— Конечно я. Ты же обещал вернуться к озеру. Помнишь? — ее голос был ласковым и теплым, как летний вечер. — Там, где водятся те синие стрекозы. Мы хотели собрать гербарий. А ты все идешь и идешь куда-то вглубь, в эту… грязь. Оставь это, Алекс. Вернись ко мне. Здесь страшно.

Она протянула к нему руку. Ее пальцы, тонкие и изящные, казались такими реальными, что он почти почувствовал исходящее от них тепло. Искушение было слишком велико. Шагнуть навстречу. Обнять ее. Прекратить эту бесконечную дорогу.

— Там, куда ты идешь, ничего нет, кроме боли, — сказал ее голос, и в нем появились нотки ласковой, материнской жалости. — Только смерть. Твоя смерть. Разве этого ты хотел? Разве ради этого мы боролись? Ради этого я… — Она не договорила, и эти непроизнесенные слова повисли в воздухе и были тяжелее любого обвинения.

Алекс отступил, чувствуя, как по лицу струится холодный пот. Он сжимал эфес своего клинка до побеления костяшек, впиваясь в шершавую кожу рукояти, пытаясь вернуть себе связь с реальностью. «Боль — это часть силы», — прошептал он про себя заклинание, ставшее для него отмычкой от безумия, мантрой, которую он повторял каждую ночь.

— Ты не настоящая, — выдохнул он, и в его голосе прозвучало больше мольбы, чем уверенности.

Улыбка на лице Лиры дрогнула, стала вымученной. Солнечный свет померк, будто сквозь плотную пелену облаков.

— Я твоя память. Я твоя боль. Я самая реальная вещь, что у тебя осталась, Алекс. И я говорю тебе: стой. Хватит. Ты достаточно наказал себя.

— Нет, — прошептал он уже с большей силой, чувствуя, как в нем закипает ярость — на себя, на этот мир, на эту иллюзию, что смела принять ее облик. — Ты моя слабость, только если я позволю. А я запрещаю это.

Он зажмурился, с силой выдохнул и с криком, в котором была вся его отчаянная решимость, ткнул клинком в скалу перед собой, туда, где стояло видение. Раздался сухой, неприятный щелчок, будто лопнул стеклянный шар. Когда он открыл глаза, видение исчезло. Но в ушах еще звенел ее смех, теперь горький, полный упрека и разочарования. Сердце бешено колотилось, а по щеке текла единственная, предательская слеза. Он стер ее тыльной стороной ладони, оставив на коже грязную полосу, и пошел дальше, наступая на щебень, как на свое прошлое, чувствуя, как с каждым шагом оно крошится и уходит в прах.

Каньоны, наконец, сменились равниной, усеянной кристаллическими образованиями, которые росли из земли, как чудовищные грибы, и мерцали тусклым, неприятным фиолетовым светом. Они были разной величины — от мелких, похожих на цветы, до громадных, размером с дом, столпов. И все они тихо позванивали на ветру, создавая жутковатую, гипнотизирующую мелодию, которая вкрадывалась в сознание и усыпляла бдительность. Здесь, среди этого кристаллического хора, его поджидала первая настоящая ловушка древних — не просто опасная тварь, а наследие погибшей цивилизации.

Он не заметил нить из светящегося волокна, тонкую, как паутина, протянутую между двумя крупными кристаллами. Как только его нога задела ее, пространство вокруг исказилось, задрожало, как воздух над раскаленным железом. Земля ушла из-под ног, и он полетел вниз — в водоворот света и звука. Его окружили миражи — не галлюцинации его больного рассудка, а голографические записи, оставленные ушедшей расой, призрачные послания из невообразимого прошлого.

Он видел величественные города из белого камня и серебра, парящие в облаках, соединенные ажурными мостами, по которым скользили бесшумные транспортные средства. Видел корабли, похожие на китов или скатов, рассекающие небеса на тихой, чистой энергии, оставляя за собой лишь радужные шлейфы. Видел ученых-магов в струящихся одеждах, склонившихся над кристаллическими сферами, в которых плескались и рождались целые галактики, симулированные или настоящие — он не мог понять. Это был мир, полный света, знания, гармонии, мир, который он, обитатель Пустошей, чьей реальностью были ржавчина и песок, не мог даже вообразить в своих самых смелых мечтах. Сердце его сжалось от восторга и горькой зависти. Такого не было и в его прежнем мире. Чуть более пригодном для жизни, чем Пустоши, но не менее опасного.

А потом пришла тень. На записях ее не было видно, не было никакого врага, никакого оружия. Лишь фиолетовые, маслянистые разводы искажения, появляющиеся на краях прекрасных городов. Они расползались, как гниль, пожирая реальность. Магия, служившая людям, обратилась против них. Корабли падали с небес, словно подстреленные птицы, взрываясь молчаливыми огненными шарами. Великие башни рассыпались в пыль, не оставляя после себя и щебня. Последним образом был ребенок, смотрящий в записывающее устройство, его лицо, прекрасное и хрупкое, было искажено немым ужасом, а за его спиной наступала, поглощая все, абсолютная беззвездная стена тьмы. Возможное будущее этого мира. Отсутствие мира. Жизнь, даже такая суровая и жестокая, как в Пустоши, все же была лучше смерти и небытия.

Ловушка исчерпала свою энергию, и Алекс грузно рухнул на колени на твердую, холодную землю. Дыхание перехватило, в глазах стояли слезы — слезы потери чего-то, чего он никогда не знал. Весь его мир, все его представления о прошлом, о величии и падении, перевернулись с ног на голову. Пустоши были не просто постапокалиптическим наследием какой-то войны. Они были кладбищем цивилизации, чей масштаб и могущество превосходили всякое понимание. И он, Алекс, был лишь жалким, нищим потомком тех богов, что уничтожили сами себя, даже не поняв, что с ними происходит. Горечь и восторг, отчаяние и жгучее, всепоглощающее любопытство смешались в нем в один клубок. Сколько еще тайн скрывал этот мир? И был ли он готов их узнать?

Зов, казалось, удовлетворительно покалывал в его груди, подталкивая идти дальше, глубже в эту тайну. Он поднялся, отряхнулся, чувствуя, как в нем что-то меняется. Он двинулся вперед, и теперь его шаг был тверже, а взгляд — цепче. Он шел, чтобы найти исцеления, не для себя, для всего мира.

Равнина с кристаллами закончилась внезапным, как удар ножа, обрывом. И Алекс замер, впервые за долгие дни ощутив настоящий, животный страх. Внизу простирался Лес костей. Так он назвал его про себя, и название это было на редкость точным. Это были не деревья, а гигантские, искривленные окаменелые ребра, позвоночные столбы, размером с башню, и черепа невообразимых, древних существ, поднявшиеся из земли и образовавшие мрачный, неестественный частокол. Между ними, внизу, клубился ядовитый туман зеленоватого оттенка, и из этой чащи доносились щелчки, скрежет и тихое повизгивание. Здесь, среди останков древних чудовищ, обитали их современные, не менее ужасные потомки.

Самым разумным было обойти опасное место, но Зов вел его напрямую. Прямо в этот Лес костей. Повернуть было нельзя.