Пустошь 3. Наследие пустоты

Спуск в этот частокол был испытанием сам по себе. Воздух становился густым и едким, обжигал легкие. Алекс пробирался между гигантских ребер, чувствуя себя букашкой в грудной клетке какого-то колоссального бога. Его ноги вязли в странном, упругом мху, который шевелился под его весом. И тут на него напали.

Первыми были трое мутантов. Когда-то, возможно, это были люди, или звери, или что-то среднее, но теперь их тела были слеплены в кошмарном месиве из лоскутов плоти, вросших фиолетовых кристаллов и ржавых металлических обломков, сшитых вместе искаженной магией Источника. Они двигались рывками, их конечности изгибались под невозможными углами, скрипя и хрустя. У одного вместо головы пульсировал крупный фиолетовый кристалл, испуская пронзительный, сводящий с ума писк, на который виски Алекса отзывались болью.

Алекс не стал ждать, пока они окружат его. С низким, хриплым криком, в котором выплеснулась вся его накопленная за дни пути ярость, боль и отчаяние, он ринулся на них. Его клинок, привыкший решать споры с бандитами и мутантами, с глухим лязгом и скрежетом отскакивал от кристаллических наростов. Бой был хаотичным, лишенным какой-либо эстетики или благородства. Это была грязная, примитивная мясорубка на выживание. Он уворачивался от когтей, пахнущих гнилью и химикатами, от ударов конечностей, похожих на острые буры, парировал слепые, но опасные выбросы сырой магической энергии, оставлявшие на костях и земле черные, обугленные пятна.

Одного, самого вертлявого, он снес мощным ударом в «голову»-кристалл. Тот взорвался, осыпав его дождем острых, раскаленных осколков, которые впивались в кожу и одежду словно иглы. Алекс вскрикнул от боли, но не остановился. Второго, пытавшегося схватить его с фланга, он прижал спиной к гигантскому ребру и с силой, от которой хрустнули его собственные суставы, всадил клинок в утробу, пока тот не затих, истекая черной, вонючей жижей. Третий, самый крупный и сильный, воспользовался его минутной задержкой. Он схватил Алекса сзади, обвивая его грудную клетку руками-плетями, похожими на стальные тросы. Алекс почувствовал, как ребра сжимаются с нечеловеческой силой, из легких с хрипом вырывается воздух. В глазах поплыли темные пятна, сознание начало мутиться. И снова, как и в каньоне, перед ним возникла Лира.

На этот раз она была другой. Не нежной, не ласковой, а суровой, как сама смерть. Ее лицо было бледным, прозрачным, как в тот последний день, когда он нашел ее бездыханное тело. Но глаза… глаза горели холодным, безжалостным огнем воли, который он помнил в ней в самые трудные времена.

— Ты сдаешься? — ее голос был холоден, как лезвие его клинка, и резал глубже любого оружия. — После всего пройденного? После той цены, что мы заплатили? Ты позволишь этой бесформенной твари раздавить тебя, как червяка? Здесь, в этой грязной яме?

— Я… не могу… — хрипел Алекс, чувствуя, как темнота затягивает его. Силы покидали его.

— Можешь! — крикнуло видение, и ее голос прозвучал как удар хлыста. — Твоя боль — не якорь, а топливо! Моя смерть — твой щит и твой меч! Не ноша, а оружие! Используй ее! Сожги ее! Преврати в силу!

Эти слова, как разряд молнии, пронзили его апатию и отчаяние. Всплеск адреналина, ярости и той самой боли, о которой она говорила, затопил его, сжигая остатки слабости. Он с ревом, в котором было все: и горе, и ненависть, и решимость, — напряг все мышцы, на мгновение ослабив хватку твари, резко развернулся и, не выпуская клинка, вонзил его твари прямо в грудь, туда, где под слоем плоти и металла пульсировал сгусток магической энергии. Раздался глухой, влажный хлопок, и существо отлетело, расплескав по земле сгустки черной, шипящей энергии.

Алекс стоял, опираясь на колено, тяжело и прерывисто дыша. По его телу струилась кровь, смешанная с грязью и черной слизью. Галлюцинация Лиры исчезла, но ее слова, как намертво вбитые гвозди, засели в его сознании. «Твоя боль — это топливо». Она была права. Не в метафорическом, а в самом что ни на есть физическом смысле. Каждое воспоминание о ней, каждая капля горя, которую он нес, каждый укол вины — все это делало его сильнее, острее, безжалостней. Он не бежал от своей боли. Он взял ее в руки, как кузнец берет раскаленный металл, и начал ковать из нее оружие.

Он перевязал самые глубокие раны, сорвав для бинтов клочья с одежды одного из Искаженных, и углубился в Лес костей. Чем дальше, тем сильнее становился Зов. Он уже почти физически ощущал его как вибрацию в костях, навязчивую, неумолкающую мелодию, которую нельзя было забыть или игнорировать. Магия вокруг сгущалась до такой степени, что в воздухе плавали светящиеся частицы, а его раны начинали саднить с новой, невыносимой силой, будто вступая в резонанс с окружающим безумием. Искаженные и прочие твари стали встречаться чаще, они будто вырастали из самой земли, привлеченные его жизненной силой и исходящим от него сгустком боли. Но теперь он шел через них, как жнец, холодный и сосредоточенный, используя свою боль как точильный камень для ярости. Каждый удар клинка был отточен страданием, каждый блок выверен отчаянием.

И наконец, после бесчисленных схваток и часов изматывающего пути, Лес расступился.

Алекс замер на краю, и его дыхание перехватило. Но это была не просто пропасть. Это было нечто большее, нечто, перед чем меркли все ужасы Пустошей.

Шрам земли.

Земля здесь просто… заканчивалась. Гигантская, зияющая рана, длиной, как ему показалось, в несколько миль, уходила в непроглядную, абсолютную черноту внизу. Это была не тьма ночи, а нечто активное, живое, отрицающее свет. Края разлома были не каменными, а словно стеклянными, оплавленными чудовищной, неземной температурой, и они мерцали пульсирующим багровым и фиолетовым светом, словно гигантская, больная вена на теле планеты. Отсюда, из самой глубины, сочилась, струилась и пульсировала та самая черная энергия, которую он видел в своих видениях и в ловушке древних. Она струилась по стенам провала, как густая, тяжелая, живая смола, и поднималась вверх клубящимся, холодным туманом, который застилал разум. Воздух трещал и искрился от мощи, исходящей отсюда, пространство искажалось, как над раскаленным металлом, создавая призрачные, плавающие миражи по краям обрыва.

Так выглядела трещина в самой реальности, в ткани бытия. Место, где законы мира переставали работать, где материя и энергия смешивались в первозданный, больной хаос. Место, где изнанка вселенной, пропитанная болезнью Источника, просачивалась наружу, заражая все вокруг.

Алекс стоял, не в силах пошевелиться, подавленный масштабом, мощью и ужасающей, противоестественной красотой открывшегося зрелища. Его Зов, тот самый магнит в его груди, исходил именно отсюда, из самой сердцевины этой черноты. Источник его боли, его надежды и его проклятия был здесь. Где-то там, внизу, в этой пульсирующей тьме.

Но глядя на «шрам», наблюдая, как черные струи медленно, но верно подтачивают оплавленные края, он понял страшную, вселенскую правду. Болезнь, которая пожирала его изнутри, медленно превращая его в монстра, была той же самой болезнью, что пожирала и весь мир. Эти черные струи были той самой порчей, что создавала мутантов, искажала магию, насылала безумие на выживших и коверкала саму реальность. И она не стояла на месте. Она прогрессировала. «Шрам» был жив, он пульсировал, он дышал, он был раковой опухолью на планете. И он расширялся.

Он не просто нашел дорогу к источнику своей болезни. Он нашел симптом смертельной, терминальной болезни всей планеты, и его собственное тело и душа были ее маленькой, но точной и чуткой копией.

Внезапно его охватил новый, самый сильный и яркий за все время приступ галлюцинаций. На этот раз он видел себя. Себя, стоящего на самом краю, но преображенного. Его кожа была покрыта сетью черных, пульсирующих прожилок, глаза были полны той же самой, сочащейся из бездны, черной энергии, без зрачков, без выражения. Он видел, как этот Алекс, его темное отражение, поворачивается к нему, и на его лице расплывается улыбка — улыбка, полная абсолютного, безраздельного могущества и в то же время — леденящей, космической пустоты. В этой улыбке не было ни боли, ни памяти, ни любви. Только тихий восторг небытия.

— Добро пожаловать домой, — сказало его отражение голосом, который был похож на его собственный, но искаженный, многоголосый, как шепот самого «шрама».

Алекс отшатнулся, закрывая лицо руками, чувствуя, как его тошнит от ужаса. Когда он снова посмел посмотреть, видение исчезло. Но осадок, тяжелый и ядовитый, остался. Было ли это предупреждением о том, что его ждет? Или обещанием того, кем он станет, если доберется до цели?

Он сделал шаг назад от края, сердце его бешено колотилось, отдаваясь болью в ранах. Путешествие подходило к концу. Ответы были так близко, что он почти мог ощутить их вкус на языке — вкус отчаяния и пепла. Но теперь он с ужасом понимал, что вопросы, которые он задавал все это время, были неверными, слишком мелкими и эгоцентричными. Речь шла не просто о его личном спасении или исцелении. Речь шла о чем-то гораздо большем. О природе этой болезни. О ее источнике. И, возможно, о лекарстве. Не только для себя. Но и для этого умирающего мира.

Он посмотрел на черную, сочащуюся бездну, чувствуя, как ее Зов, неумолимый и властный, сливается с болезнью в его крови, становясь с ней единым целым, частью его самого.

— Я иду, — прошептал он в никуда, и впервые за все время эти слова прозвучали не как обреченность или покорность судьбе, а как клятва. Как вызов.

Его взгляд упал на начало тропы — узкий, опасный выступ на оплавленной стекловидной стене «шрама», ведущий вниз, в самое сердце тьмы. Алекс осторожно наступил на него, и хрупкая порода осыпалась под подошвой ботинка. Алекс понял окончательно и бесповоротно: обратного пути нет. Пустоши, какими он их знал, со своими бандитами, мутантами и жалкими поселениями, остались позади. Впереди, в зловещем сиянии «шрама» Земли, был только Источник. И его судьба, которая отныне была неразрывно связана с судьбой всего сущего.

Глава 13. Осознание угрозы

Возвращение отряда Рэйвен в Вольный город было похоже на приход вестников апокалипсиса. Сама Рэйвен, Лео и еще несколько выживших походили на тени самих себя.

Их встретили не ликующие толпы, а гнетущая, напряженная тишина пограничных застав. Солдаты, зная, куда и зачем они уходили смотрели на них с немым вопросом, на который ни Рэйвен, ни ее отряд не спешила отвечать. Ее глаза, привыкшие к суровой правде выживания, теперь хранили в себе нечто большее — холодную, бездонную пустоту, отражение увиденного за гранью дозволенного и понятного. Она прошла мимо них, как призрак, не обращая внимания на сдержанные приветствия и испуганные взгляды. Ее походка была твердой и неуклонной, но в каждом движении читалась смертельная, накопленная за долгие дни усталость, не столько тела, сколько души.

Двери в командный пункт распахнулись перед ней, и она застыла на пороге, видя знакомые лица, искаженные тревогой и бессонными ночами. Воздух был густым от дыма дешевых сигарет и запаха перегретой электроники.

Глитч, Виктор, несколько бойцов и инженеров замолчали, прервав жаркий, почти отчаянный спор. Все взгляды, как один, устремились на Рэйвен, выискивая в ее чертах надежду или подтверждение худших опасений. Они нашли лишь ледяное спокойствие и бездну за ним.

— Говори, — раздался голос Глитч.

Рэйвен сделала шаг вперед, отбросив на пол свой грязный плащ.

— Все, как и раньше. Смит и его люди выкачиваю ресурсы, плевать им на нас и на мир. Но в этот раз с ними он.

Она сделала паузу, горло ее сдавило, было тяжело произнести то, что должно.

— И есть еще кое-что. Командующий их авангардом… это Алекс.

В комнате воцарилась мертвая, абсолютная тишина.

— Я не верил, — процедил герцог Аргенталь, — не верил! Надеялся, что это обман, мистификация! Рэйвен, ты уверена?

— Я же говорила! — с горечью воскликнула Глитч. — Я предупреждала!

— Я видела его своими глазами, — покачала головой Рэйвен. — Говорила с ним. Слышала его голос, смотрела в его лицо, узнавала каждую его черту, каждую привычную манеру двигаться. Это Алекс, но как будто какой-то другой. Словно в его тело посадили другого человека. Его внешность, его повадки, его Сила! В нем столько Силы! Я не знаю, сможем ли мы что-то противопоставить ему.

Глитч тяжело, почти обреченно опустилась на шаткий табурет.

— Это объясняет абсолютно все, — произнесла она, и в ее голосе впервые зазвучала не расчетливая холодность, а тяжелая, неподдельная усталость. — Но это не меняет главного. Наша ситуация перешла из критической в категорию катастрофической. Запасы чистой воды истощены на семьдесят процентов. При самом жестком нормировании осталось на три недели. Не больше. Запасы кристаллов маны, питающей наши щиты, орудия и, что важнее всего, буровые вышки, иссякают еще быстрее. Приборы фиксируют падение общего фона, генераторы работают на износ. Если мы продолжим в том же духе, через десять дней мы вернемся в каменный век. А через три недели — умрем от жажды. Смиту даже не нужно атаковать нас. Мы и так скоро умрем.

Она обвела взглядом присутствующих, и ее глаза ненадолго остановились на Рэйвен, будто ища в ней точку опоры.

— Мы не можем позволить себе долгую войну на истощение. У нас просто нет на нее ресурсов. Мы отчаянно сражаемся с тенью, с призраком, пока настоящий враг методично, без спешки, перерезает нам горло.

— А если это не Алекс? Если это его двойник? — спросил Аргенталь.

Рэйвен выпрямилась во весь свой рост. Вся ее усталость, вся подавленность будто испарились, сменившись холодной, закаленной сталью решимости. В ее глазах вспыхнул знакомый многим огонь — огонь готовности идти до конца.

— Алекс это или нет, он должен быть уничтожен. Уничтожен в приоритетном порядке. Это цель номер один. Без его сил у нас появится шанс дать отпор пришельцам. Но мы сражаемся на своей земле, мы знаем Пустоши, в этом наша сила.

Хоть она смотрела прямо на Глитч, ее слова были обращены ко всем, кто собирался сражаться за их дом.

— Я прекрасно вижу, на что вы все надеетесь в глубине души. На то, что он одумается. Что наш Алекс, настоящий, где-то там, и он вот-вот вернется, появится из тумана Пустоши и спасет нас, как делал это десятки раз. Забудьте. Выбросьте эту мысль из головы. Он не придет. На этот раз мы одни. Совершенно одни. И если мы не устраним эту угрозу, Вольный город падет. Это приговор, который уже вынесен. Осталось лишь привести его в исполнение.

Рэйвен безжалостно, одним точным ударом, вырвала последнюю опору из-под их ног — веру в чудо, в возвращение героя.

Именно в эту гробовую тишину вперед шагнул Аргенталь.

— Тогда мы должны немедленно изменить сами правила этой игры, — сказал он. — Мы не можем выиграть эту битву здесь, на поверхности. Они слишком сильны, слишком многочисленны. Но мы можем выжить. Мы должны сохранить не стены, а людей.

Он указал на карту, лежащую на столе. На ней были обозначены руины Черной Цитадели.

— Здесь, под руинами, в самых глубоких недрах скального основания, существуют обширные, многоуровневые подземные убежища. Старые предания и немногие уцелевшие архивы гласят, что они были построены в последние годы перед Падением, чтобы пережить любую, даже самую глобальную катастрофу. Системы жизнеобеспечения там полностью автономны, и есть шанс, пусть и призрачный, что они функционируют до сих пор. Геотермальные источники, подземные водоносные пласты, сложнейшие системы рециркуляции воздуха. Их глубина и свинцовые защитные купола делают их невидимыми для любых, даже самых совершенных сканеров.

Он повернулся к Рэйвен, и в его взгляде была не просьба, а твердая уверенность.

— Ты — прожила в Цитадели много лет. Ты знаешь эти подземные лабиринты лучше любого из нас. Ты можешь провести туда людей. Ты можешь стать нашим проводником в небытие.

План был отчаянным, граничащим с безумием. Эвакуировать весь город — стариков, детей, раненых — сквозь негостеприимную, кишащую опасностями Пустошь, под самым носом у вражеской армии, в давно заброшенные тоннели, которые могут в любой момент обрушиться и стать их могилой. Но это был единственный план, который предлагал не призрачную победу, а реальный, осязаемый шанс на продолжение жизни.

Рэйвен в течение долгих секунд изучала старую карту. Она помнила эти тоннели. Помнила сырость вековых камней, скрип древних, проржавевших механизмов, давящую, абсолютную тишину, нарушаемую лишь шепотом ветра в вентиляционных шахтах, словно сами развалины что-то рассказывали

— Я смогу, — наконец сказала она, поднимая голову. — Мы сможем вывести жителей города, но это не решит проблем с водой и провизией. Мы выиграем немного времени, однако проблему можно будет решить, только устранив ее источник.

Обсуждение стало жарким, даже яростным. Все спорили о логистике, о порядке эвакуации, о том, кого спасать первым, а чьи жизни, возможно, придется принести в жертву. Глитч молча вычисляла вероятности успеха, и цифры, которые возникали перед ее внутренним взором, были удручающе низкими. Но они были. И это уже было лучше, чем ноль.

Именно в этот момент, когда комната уже была накалена до предела, а голоса сорвались на хрип, дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. В проеме стоял молодой связист, его лицо было белым как мел, а в дрожащих руках он сжимал коммуникатор, из которого доносились лишь шипение и треск.

— Срочное сообщение… От кочевников— выдохнул он, едва переводя дух.

Все замерли.

— Передавай на общий динамик! Немедленно! — скомандовала Глитч, ее голос вновь заскрежетал, выдавая напряжение.

Связист нажал кнопку. Голос, прорывавшийся сквозь шум помех и свист искаженного эфира, был хриплым, надтреснутым и полным какого-то первобытного ужаса.

— …повторяем для всех, кто может слышать в Вольном городе! Мы видели его. Видели Алекса. Он был один. Шел на восток, не скрываясь, словно сама смерть шла по его следам. Он направлялся в сторону Неизведанных земель.

В комнате повисло ошеломленное, абсолютно безмолвное недоумение. Рэйвен, не веря своим ушам, широко раскрыла глаза.

— Опиши его! Детально! — резко приказала она, делая шаг к связисту.

— Он выглядел… изможденным до предела. Одиноким, как последний человек на земле. Одежда его была в лохмотьях, лицо покрыто пылью и старыми шрамами. Он шел твердым шагом, не пытаясь скрыться. Мы наблюдали за ним с укрытия целый день, боясь пошевелиться. Он пересек Реку пепла и направился прямиком к Туманным хребтам. Дальше мы не забирались. Считается, что там ничего нет. Только смерть.

— И вы не попытались вступить с ним в контакт? Не окликнули его? — спросил Аргенталь с надеждой.

Голос вождя стал еще суше, переходя в шепот, полный суеверного страха.

— Ни один живой человек, вошедший в Неизведанные земли за всю нашу историю, не вернулся назад. Ни один. Там заканчиваются все карты и начинается чистое безумие. Там обитают тени, не отбрасывающие отражения, существа, которые сводят с ума одним своим видом. Мы не трусы. Но мы не самоубийцы. Мы видели, как он, не замедляя шага, пересек черту за которую мы не заходим. Что было с ним дальше… мы не знаем.

Связь окончательно оборвалась, оставив после себя гробовую, оглушающую тишину, еще более зловещую, чем все предыдущие.

Все присутствующие смотрели друг на друга, пытаясь осмыслить услышанное. Казалось, земля ушла из-под ног. Настоящий Алекс был жив. Он выжил. Но он не шел к ним. Он ушел. Ушел в самое сердце безумия, в место, откуда нет возврата. Он не поможет им. Он даже не знает о том, в каком они опасности.

Рэйвен очень медленно выдохнула. Ее лицо было непроницаемой каменной маской, за которой скрывалась буря противоречивых чувств.

— Значит, он и правда не придет, — проговорила она тихо, и в ее голосе не было ни злости, ни разочарования, лишь окончательная, бесповоротная констатация свершившегося факта. — И мы не можем ему рассказать. Он ведет свою войну и не подозревает о нашей.

Она повернулась к Глитч и герцогу, и в ее позе вновь читалась собранность и готовность к действию.

— Это известие меняет только одно. Теперь мы знаем наверняка, что рассчитывать не на кого. И никогда не стоило. План эвакуации под руины Цитадели — наш единственный и безальтернативный вариант. А уничтожение клона — наша главная тактическая задача. Чтобы дать этому плану хоть какой-то шанс на успех.

Глитч кивнула. Заговорил герцог Аргенталь:

— Я начну готовить людей и запасы к эвакуации. Рэйвен, собери отряд — только лучших. Глитч, возвращайся в мастерскую, все, что можно починить, — должно быть починено. Оружие и механизмы — на тебе. Времени у нас нет, но у нас нет и выбора. Так что действуем.

Рэйвен уже шла к выходу, ее разум был очищен от последних сомнений и иллюзий. Путь, темный и опасный, был выбран. Теперь оставалось только действовать. Снаружи, за стенами дома, город по-прежнему жил своей жизнью, еще не зная, что его судьба уже решена в этой душной комнате, и что спасение лежит не в сиянии былых героев, а в холодной, непроглядной тьме под руинами прошлого, в царстве теней и забытых кошмаров.

Глава 14. Скела и его тень

Тишина базы была хрупкой, обманчивой, готовой вот-вот расколоться на сотни звуков. Скела стоял у окна своей палатки, вглядываясь в багровеющий горизонт. Пустоши молчали. Исчезли даже привычные скрипы насекомых-мутантов и отдаленные вопли плотоядных растений. Эта тишина была зловещей, предгрозовой.

Он чувствовал кожей нестабильность магии. Она висела в атмосфере, как статическое электричество, заставляя волосы на руках шевелиться. Это была та же энергия, что питала его, Скелу, но сейчас она была дикой, неукрощенной, болезненной. Как лихорадка у гигантского, умирающего существа, коим и были Пустоши. Сила, что была с ним, к которой он так легко привык, теперь стала зыбкой, рыхлой. Если раньше она была твердой, словно гранит, то сейчас напоминала рыхлый ноздреватый весенний снег.

Внезапно сирена взревела, разрывая тишину на клочья. Ее пронзительный вой был таким же знакомым, как и собственное дыхание, но сегодня в нем слышалось нечто новое — не просто сигнал тревоги, а чистая, неразбавленная паника. За сиреной последовали крики, беспорядочная стрельба, а затем — тот самый звук, которого все боялись. Нечеловеческий, многоголосый рев, в котором смешались ярость, боль и безумие.

Дверь распахнулась, и на пороге возник запыхавшийся сержант, его лицо было бледным под слоем пыли и пота.

— Командир Скела! Они идут со стороны каньона! Их сотни! Они… они не такие, как раньше!

Скела кивнул, его лицо оставалось каменной маской. Внутри же все застыло. «Они идут». Не «противник атакует», не «обнаружена угроза». «Они идут». Как стихия. Как чума.

— Построить расчеты у южного вала. Артиллерия — прицельный огонь по тыловым рядам. Никаких панических очередей, — его голос прозвучал тихо, но с такой железной интонацией, что сержант мгновенно выпрямился. — Я выйду через минуту.

Сержант ринулся исполнять приказ. Скела встряхнул пальцами, словно виртуозный пианист, готовящийся к выступлению. Но сегодня холод полиметалла ощущался иначе. Он проводил параллель, быструю и неумолимую, как удар молнии. Новая волна взбесившихся мутантов. Разве он не был таким же? Орудием разрушения, лишенным мысли, воли, жалости. Его ярость тогда была холодной и расчетливой, в отличие от их горячего безумия, но суть была схожей. Он был тенью, которую отбрасывала эта новая, жестокая жизнь Пустошей. И сейчас его тень должна была встретиться с их плотью и кровью.

***

Южный вал был адом, воплощенным в реальность. Воздух дрожал от выстрелов, взрывов и того животного рева, что исходил от наступающей волны. Это не были те мутанты, что группами подбирались к заборам базы. То было настоящее цунами из плоти и когтей.

Скела видел их. Гуманоиды с кожей, покрытой язвами и шипами, их конечности были искривлены и заканчивались кинжаловидными когтями. Чудовищные гибриды насекомых и млекопитающих, размером с боевого робота, с мандибулами, способными перекусить стальную балку. Существа, чьи тела постоянно меняли форму, пытаясь приспособиться к бушующему вокруг них магическому шторму. От них исходило сияние — искаженная, больная магия, которая клубилась вокруг них. Их глаза, все до единого, были полны одной лишь бессмысленной, всепоглощающей ненавистью.

Изначальная линия обороны уже трещала по швам. Солдаты Смита, дисциплинированные и хорошо вооруженные, дрогнули перед этой первобытной яростью. Они отступали, стреляя без прицела, крики их командиров тонули в общем хаосе. Скела видел страх в их глазах — тот самый животный страх, который он сам так часто вызывал у других.

Он шагнул вперед, на самый гребень вала. Его черный плащ взметнулся от ударной волны близкого разрыва.

— Взвод! Ко мне! — его голос, усиленный встроенным модулятором, прорезал грохот битвы, как лезвие.