Пустошь 3. Наследие пустоты

В этот критический момент с фланга ударила новая группа солдат Смита — свежие, резервные силы, не затронутые барьером. Они шли плотным строем, открыв шквальный, организованный огонь по оставшимся защитникам. Внимание Скелы переключилось. Он резко развернулся к новым врагам, и его лицо снова стало пустой маской. Его руки рассекли воздух, и волна чистой, необузданной кинетической энергии, видимая как дрожащее марево, прокатилась по земле, сметая солдат, переворачивая багги, сминая металл, как бумагу. Это было стихийное бедствие, выпущенное на волю. Он уничтожал людей Смита с методичной беспощадностью вышедшего из-под контроля оружия.

Алекс упал на колени рядом с герцогом Аргенталем, отталкивая в сторону пытавшегося помочь молодого медика. Виктор был жив, но дыхание его было хриплым, прерывистым, с клокотанием внутри, а на губах и в уголках рта выступила алая, пузырящаяся пена. Его глаза были открыты, смотрели в запыленное небо, но сознание в них еще теплилось. Он пытался что-то сказать.

— Не двигайся, ради всего святого, не двигайся, — хрипел Алекс, безумно оглядываясь в поисках аптечки, зажима, чего угодно. Его руки дрожали, когда он попытался расстегнуть разорванную куртку друга, обнажив страшный, уже багровый кровоподтек на груди.

— Он… не слушается приказов, — прошептал Виктор, с неожиданной силой хватая Алекса за запястье. Его пальцы были холодными, как лед. — Видишь? Он… уничтожает своих. Почему?

Алекс, оторвав взгляд от раны, посмотрел туда, где Скела, подобно одинокому ангелу-разрушителю, крушил наступающие силы Смита. Он был один против десятков, но это его не останавливало. Он был совершенным оружием, вышедшим из-под контроля. И в этом безумии была своя страшная, железная логика. Может быть, в его поврежденном, перепрограммированном сознании сработал какой-то базовый протокол: «Уничтожить угрозу». И теперь угрозой для него стали все — и свои, и чужие.

Рэйвен, укрывшись за барьером, увидев замешательство в рядах атакующих, руководила общей контратакой.

— Вперед! Добить их, пока они в панике! За герцога!

Ее крик подхватили другие. Кочевники и жители Вольного города, забыв про усталость и страх, ударили с флангов, добивая дезорганизованного врага. Битва распалась на отдельные очаги яростной, беспощадной рукопашной схватки. Но центр тяжести, эпицентр этого ада, сместился. Теперь главной угрозой и, как это ни парадоксально, главной надеждой был одинокий клон, устроивший бойню среди тех, кто пришел с ним. Его действия дали защитникам драгоценную передышку, шанс перегруппироваться.

Алекс оставался с раненым герцогом, чувствуя, как его собственное сердце бьется в унисон с хаосом вокруг и с той странной, болезненной пульсацией, что связывала его с тем, кто убивал. Медик наконец подтащив ящик, начал что-то делать, вкалывать стимуляторы, накладывать давящую повязку. Скела не перешел на их сторону. Он просто уничтожал все, что считал угрозой или приказом. И сейчас, похоже, он решил, что его хозяева — и есть главная угроза. Но что будет, когда он разберется с ними? Повернется ли он к скале? К источнику? К нему, Алексу?

Глава 19. Конфликт внутри клона

Воздух гудел, как гигантская раскаленная струна, готовая лопнуть под натяжением надвигающегося ада. Барьер, окружающий Источника, трепетал под методичными ударами, отбрасывая в пепельное небо сполохи изумрудного и багрового света — словно раненый зверь, испускающий последние вспышки жизни. Каждый новый удар артиллерии Смита, каждый залп летающих дронов отзывался в Алексе глубокой, костной вибрацией, пронизывающей каждую клетку его тела. Он стоял спиной к пульсирующей энергии стены, лицом к Пустошам, которые теперь кишели не тварями-мутантами, а стальной, дисциплинированной силой, движущейся с холодной, неумолимой точностью часового механизма.

Врагов было много. Эта мысль билась в его висках в такт ударам по барьеру. На горизонте, разрывая облака пепла, зависли тяжелые транспортные вертолеты, высаживая все новые отряды в сияющей белой броне, похожие на капельки ртути, скатывающиеся на ржавую землю. Бронетранспортеры на гибридных двигателях занимали позиции, их орудия наводились на единственное цветное пятно в этом море серого и ржавого — на трепещущий барьер и двух его защитников. Алекс видел, как среди солдат мелькали фигуры в черных тактических костюмах — агенты спецподразделений Смита. Они двигались без суеты, экономно, их действия отточены до автоматизма.

Алекс перевел дух, чувствуя, как его собственная энергия, энергия Источника, которую он едва научился направлять, тает с каждой минутой, как вода сквозь пальцы. Рукава его походной куртки тлели на локтях от случайных энергетических брызг, пахнущих чем-то горьким, почти лекарственным. Мышцы ног горели от непрерывного напряжения, спина была мокрой от пота, пальцы рук подрагивали.

Рядом, в двух шагах, замер в странной, неестественно неподвижной позе Скела. Его фигура казалась вырезанной из тени и ошибочно помещенной в этот мир цвета и хаоса. Он не смотрел на наступающие войска, не следил за траекториями снарядов. Его взгляд, острый и неотрывный, был прикован к сияющему ядру Источника за спиной и к той девушке — Глитч, — чей прибор, похожий на странный цветок из проводов и кристаллов, был встроен в самое сердце защитного поля. В позе Скелы не было страха или ярости — только аналитическая концентрация, словно он решал сложное уравнение, переменными в котором были их жизни.

— Они не остановятся, — сказал Алекс, и его голос прозвучал хрипло, заглушаемый грохотом очередного взрыва где-то слева. Барьер дрогнул, впитав удар, и на миг Алекс почувствовал, как что-то щелкает у него в зубах, словно от электрического разряда. — Они будут бомбить, пока здесь не останется ничего. Ни Источника. Ни Пустошей. Ни нас. Они стерилизуют это место раскаленным железом.

Скела медленно повернул голову. Движение было плавным, почти механическим. Его глаза, такие же зеленые, как у Алекса, но лишенные того хаоса эмоций, что бушевали в глазах оригинала, изучали его с холодным любопытством. В них не было ненависти, не было признания брата — только оценка ресурса, переменной в уравнении.

— Ты ошибся в расчетах, — произнес клон. — Вместе мы слабее. Наши сигнатуры не синхронизируются. Они конфликтуют на фундаментальном уровне. Мы создаем деструктивные помехи в энергополе, а не усиливаем его. Каждый твой импульс гасит мой, и наоборот. Мы — взаимная аннигиляция в замедленном действии.

Алекс стиснул зубы до боли. Он знал. Чувствовал это с самого начала — странное, физическое отталкивание, словно два магнита были насильно обращены друг к другу одинаковыми полюсами. Их совместная энергия не складывалась, а гасила саму себя, создавая вокруг них зону дрожащего, нестабильного воздуха, в котором плавился песок. Даже сейчас, стоя так близко, он ощущал легкое головокружение и тошноту — побочный эффект их противостояния на клеточном уровне.

— Тогда почему ты здесь? — выкрикнул Алекс, отчаянно жестикулируя в сторону приближающихся цепей солдат, которые уже начали окапываться, устанавливать переносные щиты и разворачивать аппаратуру подавления аномалий. — Чтобы доставить меня Смиту живым? Или просто чтобы удостовериться, что я умру в одной воронке с тобой? В чем смысл этой игры?

Скела не ответил сразу. Вместо этого он резко вскинул руку, и из его раскрытой ладони вырвался сгусток сконцентрированной энергии. Но не зеленой, живой и непредсказуемой, как у Алекса, а темно-фиолетовой, почти черной, с кровавыми прожилками по краям. Луч был тонким, как игла, и невероятно точным. Он пронзил барьер, не ослабив его, а странным образом искривив пространство вокруг точки входа, и ударил в головной разведдрон, который, бесшумно как сова, нацелился на них с тыла. Машина не взорвалась — она просто рассыпалась в облако черного пепла и дождя искр, которые тут же погасли в разреженном воздухе барьера.

— Они хотели уничтожить не просто угрозу, — наконец сказал Скела, опуская руку. Его лицо оставалось маской, но в голосе, таком монотонном, впервые появилась едва уловимая трещина, что-то, напоминающее… сбой в программе, недоумение перед нелогичным входным данным. — Моя изначальная программа, мой императив… Он был ясен: очистить, нейтрализовать, обеспечить контроль. Но этот феномен… — Он кивком головы указал на Источник. — Они классифицировали его как «первопричинную аномалию». Смиту нужна сила. Он заберет ее и уйдет, оставив этот мир умирать. Я создан чтобы подчиняться приказам. Однако, то что есть во мне от тебя, Алекс, мешает мне исполнить приказ. Я … я не хочу этого делать. Смит думал, что создал бездушное оружие, но он ошибся. Может быть, я и клон, но я в первую очередь человек.

В этот момент, прежде чем Алекс успел переварить эти слова, мир взорвался. Очередной массивный снаряд, выпущенный из дальнобойного орудия нового типа — Алекс мельком увидел его длинный тонкий ствол на одном из броневиков — ударил в барьер прямо в точке между ними. Удар подавил энергию. Снаряд, казалось, впитал в себя свет в момент перед детонацией.

Мир не просто вспыхнул ослепительной белизной и оглушительным звоном. Он… захлебнулся в этом. Алекс почувствовал, как земля уходит из-под ног, но не от физического толчка, а от того, что само пространство под ним перестало быть твердым. Время, звук, ощущение гравитации — все спрессовалось в одну плотную, невыносимую точку в центре его сознания, закрутилось в водоворот, вырывающий душу из тела, и…

Замерло.

Наступила тишина. Абсолютная, всепоглощающая, как вакуум открытого космоса. Звук не просто прекратился — он был изъят, вычеркнут из реальности.

Алекс открыл глаза. Он все еще стоял на том же месте, на выжженной, потрескавшейся земле. Перед ним по-прежнему был Скела, его фигура теперь казалась неестественно четкой, будто нарисованной тушью на пергаменте. Но все вокруг… преобразилось до неузнаваемости.

Барьер больше не был полупрозрачной, трепещущей стеной света. Он стал плотным, сияющим изнутри, абсолютно неподвижным куполом, похожим на гигантский, идеально отполированный кристалл аметиста и изумруда, сросшиеся в причудливом симбиозе. За его пределами мир застыл. Клубы дыма и взрывов замерли в причудливых, почти красивых формах — одни похожи на черные розы, другие на застывшие волны ярости. Снаряды висели в воздухе, словно вкопанные в невидимый лед, их хвосты еще дымились. Солдаты Смита застыли в полушаге: один замер, подняв ногу для шага, его лицо искажено криком команды, которая так и не долетела до цели; другой — в процессе прицеливания, палец на спусковом крючке; третий — оборачивался назад, и на его молодом лице читался чистый, незамутненный ужас. Не было слышно ни гула моторов, ни рева ветра, ни собственного тяжелого дыхания. Только абсолютная, давящая на барабанные перепонки тишина.

— Что… что это? — прошептал Алекс. Его собственный голос прозвучал неприлично, оглушительно громко в этой немой вселенной, эхо от него не возникло, звук будто упал к его ногам мертвым грузом.

Скела повернулся к нему. Его движения здесь, в этой застывшей реальности, казались плавными, но энергозатратными, словно он двигался сквозь густой мед. Его глаза отражали то же самое сияние купола, делая их бездонными.

— Мы внутри резонансной петли, — ответил его голос, и он тоже звучал странно — четко, но без тембра, как голос из динамика. —Столкновение с пиковым выбросом силы, спровоцированное тем подавляющим снарядом. Энергетический всплеск создал карман вне времени. Временная аномалия, локальный разрыв в ткани причинности. Он нестабилен и существует только за счет нашего взаимного противостояния. У нас есть минуты. Возможно, секунды, прежде чем петля схлопнется или разорвет нас на субатомном уровне.

Алекс окинул взглядом застывший апокалипсис. Это была передышка. Неслыханная, невозможная, вырванная у самой вселенной. Он видел летящую на него осколочную гранату, замершую в ярде от лица, видел каждую зазубрину на ее корпусе. Он видел, как капли пота застыли на висках солдата. Это был момент вне времени, вне войны, вне судьбы. И он понимал, что это его единственный, последний шанс. Не атаковать. Не защищаться. Не готовиться к смерти. Узнать. Понять. Докопаться до сути того, что стояло перед ним.

— Почему? — спросил Алекс просто, отбрасывая все лишнее. — Ты служил им слепо. Выполнял приказы без вопросов. Убивал по их слову. Что изменилось? Что заставило тебя уничтожить своих же? Что заставило тебя… усомниться?

Скела смотрел не на него, а куда-то в пространство между ними, словно там висел экран с прокручивающимися данными.

— Приказы были логичны и последовательны, — заговорил он, и его речь снова стала похожа на отчет. — Очистить зону от биологических и энергетических аномалий. Нейтрализовать угрозу стабильности. Обеспечить контроль над территорией. Угрозой были вы: мутанты, одичавшие выжившие, нестабильные аномалии вроде тебя. Но этот… — Он снова, почти непроизвольно, махнул рукой в сторону ядра Источника, где в кристаллических, пульсирующих структурах мерцал свет. — Но чем больше я сражался, чем дольше находился здесь, в Пустоши, тем меньше я подчинялся приказам. Это место, те люди, что я встретил. Что-то во мне изменилось. Меня назвали Скелой — просто перевернули твое имя, создали как твою противоположность, но я не ты, и не твоя тень, и не твой антипод. Я человек! Со своими желаниями, чувствами!

Поначалу он говорил, как машина, анализирующая сбой в коде, но в последних словах сквозила уже не трещина, а настоящая пропасть. Он отказывался подчиняться.

— Да, ты человек. И в этом твоя сила. Скела, так они тебя назвали, но теперь ты волен сам выбирать себе имя, волен сам выбирать свой путь, свою судьбу. Думай! Как нам остановить Смита?

На лице Скелы, этом безупречном отражении лица Алекса, что-то дрогнуло. Небольшой, почти невидимый тик в уголке левого глаза. Его взгляд, всегда такой прямой и невидящий, наконец сфокусировался на Алексе, впился в него с такой интенсивностью, что тому стало физически неловко.

— Остановить его мы не сможем, — медленно проговорил он, — даже с учетом наших сил. Смит слишком хорошо подготовлен, у него много людей, техники. Его люди лучше подготовлены, обучены и вооружены. За его спиной целый мир.

— За нами тоже целый мир, — вставил Алекс.

— Кучка оборванцев, — поморщился Скела, — я понимаю, что ты любишь это место и его жителей, но давай будем реалистами. Кучке дикарей с палками не одолеть танковый взвод.

— Так что, мы обречены? — спросил Алекс упрямо. — Не верю я в это!

— Вера здесь ни при чем, — покачал головой Скела. — Единственный способ остановить Смита — лишить его причины находиться здесь!

— Ты имеешь ввиду … — Алекс с удивлением посмотрел на недавнего врага.

— Именно. Не будет кристаллов маны, и Смиту не нужен будет этот мир, — твердо кивнул Скела.

— Но ведь тогда в этом мире не останется магии, — воскликнул Алекс. — Источник… мне было сказано, что без кристаллов этот мир погибнет.

— Переродится скорее, — ответил Скела. — Алекс, мир, где мы были рождены, прекрасно живет безо всякой магии. И этот сможет так жить. Главное ведь не кристаллы, главное — это люди, то, что в них.

Алекс долго смотрел в глаза Скелы. Клон, совсем недавно казавшийся ему бездушным инструментов в руках Смита, вдруг начал говорить о человечности и душе, о том, что многие люди позабыли.

— Ты прав, — наконец кивнул Алекс, — уберем причину и Смит уйдет.

Скела замер. Вся его маска совершенного солдата, бесчувственного инструмента, окончательно поплыла, пошла трещинами. Он закрыл глаза, и его веки задрожали. Когда он заговорил, его голос был едва слышным шепотом, поломанным и человечным до ужаса.

— Аномальные сны, — прошептал он. — Незапланированные, нерациональные нейронные всплески в периоды перезагрузки. Образы без тактического или аналитического контекста. Запах дождя на нагретом бетоне. Тень от старого, кривого дуба на жухлой траве. Мелодия, состоящая из четырех нот, которую я не могу воспроизвести, но которая вызывает… сжатие в области грудной клетки.

— Это были не твои сны, Скела, — сказал Алекс, и его собственный голос дрогнул, предательски сдавшись. — Это были мои воспоминания. Самые яркие. Самые болезненные. Ты забрал их вместе с клетками кожи, с узором радужки, с последовательностью ДНК. Ты не просто копия, сделанная в лаборатории. Ты отражение в кривом зеркале. И в отражении, даже искаженном, есть все: и свет, и тень. И сила, которую ты используешь, и эта боль, которую ты не можешьобъяснить, потому что она не твоя. Но она в тебе есть. Ты увидишь свои собственные сны, у тебя будут свои воспоминания.

Скела открыл глаза. И в них разрасталась буря. Холодная, железная логика агента, построенная на двоичном коде, сталкивалась с лавиной чужих, но невероятно ярких, обжигающих ощущений. Он не просто видел — он помнил. Помнил, как его пальцы (нет, не его, Алекса, но разве есть разница сейчас?) вплетались в волосы той девушки под старым дубом. Помнил вкус ее губ — сладковатый от ягод, которые они только что ели. Помнил тяжесть ее головы на своем плече, доверие и покой.

— Я не хочу больше убивать, — голос Скелы был поломанным, хриплым шепотом, в котором тонули все предыдущие интонации. Он говорил не как агент, а как ребенок, только что осознавший страшную правду. — Я выполнял приказ. Я чувствовал… пустоту после. В отчете это было обозначено как «послемиссионный энергосберегающий режим, необходимый для стабилизации нейросети». Но это была не пустота. Это было… чувство. Оно было тяжелым. Оно мешало эффективности. Это…

— Горе, — закончил за него Алекс, и в его собственной груди все сжалось в тугой, болезненный комок. Видеть свою собственную, выношенную годами боль, отраженную в глазах своего двойника, было невыносимо. Это было похоже на рассечение без анестезии. — Ты можешь называть это «сбоем», «помехой», «неэффективностью». Но это горе, Скела. Самое человеческое из всех чувств. И оно мое. И теперь, хочешь ты того или нет, оно — твое. Ты тоже стал его носителем.

Катарсис Скелы был тихим и от того еще более страшным. Он не закричал, не упал на колени, не стал биться в истерике. Он просто стоял, а по его лицу, такому же, как у Алекса, но никогда не знавшему улыбки от души или гримасы настоящей печали, текли слезы. Настоящие, соленые, человеческие слезы. Они оставляли чистые полосы на слое пыли и копоти. Он поднял руки перед лицом и уставился на них, на эти руки, которые могли с хирургической точностью испускать разрушительную энергию, разбирать и собирать оружие с закрытыми глазами, и которые, как он теперь помнил, могли нежно касаться чьего-то лица, смахивать прядь волос, держать за руку.

— Я — ошибка, — произнес он, и в этом не было самоуничижения, только констатация факта, открывшегося ему. — Незапланированное, непредвиденное последствие копирования. Я не оригинал. Я не чистая копия. Я… я — боль, обличенная в плоть. Я — тень, которая по ошибке научилась ходить и думать, что она человек. Я — призрак чужой жизни, застрявший в чужом теле.

— Ты — человек, — резко, почти грубо перебил его Алекс. В его голосе прозвучала не жалость, а жесткость, почти ярость. — Со всем этим дерьмом, что из этого следует. Со всей этой едой, которую нужно добывать, со всей этой славой, которую никто не видит, с ранами, которые болят по ночам, и с воспоминаниями, которые жгут изнутри. И с выбором. Прямо сейчас. В этом проклятом пузыре вне времени. Ты можешь остаться тенью. А можешь сделать шаг.

Он посмотрел на застывший мир за барьером. На армаду, которая в следующее мгновение, когда время хлынет обратно, обрушит на них весь свой холодный, технологический гнев. На прибор Глитч, который даже в этой стазис-реальности продолжал тихо трещать по швам, его кристаллы были опутаны паутиной микротрещин, свет из них бился неровно, как аритмичное сердце.

— Мы не можем удержать это вместе, — констатировал Скела, возвращаясь к жестокой реальности их положения. — Наши силы аннигилируют. Мы — живое противоречие. Но если одна из сигнатур… уйдет… или кардинально изменит свою природу, перестанет быть зеркальным отражением…

Алекс медленно последовал за его взглядом. Его глаза остановились на фигуре девушки в сердцевине Источника. Глитч. Ее прибор был ее проводником в физический мир, ее якорем, ее способом взаимодействия. И он был на грани катастрофы.

— Ее прибор, — сказал Скела. — Он использует энергию Источника напрямую, без буферов, без преобразователей. Она — дитя этого места, она не знает другого способа. … он не рассчитан на такую нагрузку, особенно под внешним давлением. Он разрушается. Когда он выйдет из строя, энергия Источника вырвется наружу неконтролируемым, чистым потоком. Взрывная волна очистит Пустоши на сотни миль. Уничтожит все биологическое и техногенное. Включая силы Смита. И нас. Это будет… абсолютный ноль.

— Значит, нужен буфер, — тихо, почти про себя, сказал Алекс, мысленно прокручивая варианты, которые уже заканчивались. — Что-то… или кто-то, что сможет принять этот бешеный поток, преобразовать его, стабилизировать. Стать переходным звеном между чистой энергией и хрупкой физикой нашего мира.

Они оба поняли это одновременно. Мысль возникла у них в головах синхронно, как еще одно эхо их странной связи. Их взгляды встретились. В глазах Алекса был ужас от осознания, смешанный с отчаянной надеждой. В глазах Скелы — странное, новое, почти пугающее спокойствие. Решение было найдено. Оно было ужасным. Оно было единственным.

— Я смогу это сделать, — произнес клон, обдумывая каждое слово, — моя сила является зеркальной копией твоей, но с искусственными ограничителями, контролерами и предохранителями, вшитыми на уровне кода. Они не дают мне выйти за определенные рамки, держат под контролем. Если я… отключу эти ограничители. Не для атаки, а наоборот. Если я перенаправлю весь свой внутренний поток не вовне, а вовнутрь, на стабилизацию и структурирование ее сигнатуры… Если я подключусь к ее прибору, стану живым преобразователем, интерфейсом… Я могу стать буфером. Живым стабилизатором между ее чистой, дикой энергией и физическим миром. Я могу удержать поле. Я могу дать ему прочность.

— Это убьет тебя, — сказал Алекс. В его словах не было вопроса, не было попытки возразить. Это был холодный, неопровержимый приговор, вынесенный законами физики, которые он начал чувствовать кожей. — Твое тело… они не рассчитаны на такое. Ты сгоришь. Изнутри. Твое сознание растворится в этом потоке.

— Я и так никогда не был жив в том смысле, как ты, Алекс, — ответил Скела, и на его губах, впервые за все время, появилось что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Хоть и горькую, и печальную. — Я был функцией. Инструментом с указанной целью. Теперь… теперь у меня есть воспоминания. Пусть и чужие. Теперь у меня есть эта боль. А значит, у меня есть выбор. Сознательный, не навязанный кодом. Это больше, чем у меня когда-либо было. И этого достаточно. Это достойная причина для прекращения подчинения.

Он повернулся и сделал первый твердый шаг к сияющему, пульсирующему ядру Сердца. Алекс инстинктивно, не думая, шагнул за ним, протянув руку, чтобы схватить его за плечо, но рука повисла в воздухе.

— Подожди! Должен быть другой способ! Мы можем… мы можем попробовать вдвоем, синхронизироваться как-то иначе, может…

— Нет. — Скела обернулся, и его взгляд остановил Алекса на месте. В его глазах больше не было конфликта, не было бури. Было принятие. Тихое и окончательное. — Ты должен выжить. Оригинал. Ты должен помнить. И за Лиру. И за меня. И за всех, кого мы… кого я потерял, выполняя приказы. Твоя жизнь — это не только твоя жизнь теперь. Она — архив. Храни его.

Он подошел к самому краю энергетической воронки, где прибор Глитч трещал и искрил, его кристаллы покрывались паутиной трещин, свет из них бился, как в лихорадке. Девушка, открыла глаза и смотрела на него. Не с ужасом, а с каким-то животным, инстинктивным пониманием.

— Я подключусь к твоей сети, — сказал Скела, больше себе, чем ей, глядя на разрушающийся прибор. — Я стану твоим якорем. Твоим ограничителем и усилителем одновременно. Ты сможешь удержать поле. Не просто удержать — сделать его неприступным. Спасти это место. Дать ему шанс.

Он протянул руки к раскаленному, светящемуся металлу прибора. Его пальцы, не дрогнув, коснулись поверхности, и тут же плоть на них обуглилась, задымилась. Но он не отдернул руку. Фиолетовая энергия, его энергия, темная и контролируемая, брызнула из его кончиков пальцев, из его ладоней, из самой его груди. Она поползла по проводам и кристаллам, как умная лоза, вплетаясь в структуру, сливаясь с диким, зеленым сиянием Источника. Прибор вздрогнул, застонал на неслышимой частоте. И тогда произошло нечто невозможное.

Сначала это было похоже на обратный взрыв. Свет не вырвался наружу, а сжался, втянулся внутрь, в точку, где стоял Скела. Его фигура на миг стала абсолютно черным силуэтом на фоне ослепительной белизны, а затем начала светиться изнутри. Не зеленым светом Источника и не своим фиолетовым, а новым, невиданным цветом — глубоким индиго, пронизанным серебристыми нитями, словно карта нейронных связей, проявленная в трех измерениях.