Бывший Архитектор Системы. Том 1. Код Бездны

Лев заглядывал в пыльные окна нижних жилых ячеек: крошечные комнатушки три на три метра. Внутри люди ели стандартизированную суррогатную пасту, которая имела вкус того, что они выбирали в меню через нейролинк. Они смотрели головизоры, где транслировались умиротворяющие фрактальные узоры или новости о новых рекордах выработки энергии. Каждый человек здесь играл свою роль. Система классов давала людям определенную свободу действий, правда, в строгих рамках.

Лев вошел в один из многочисленных баров.

Он сел за стойку и заказал самый дешевый напиток. В стакане оказалась мутная жидкость, обжигающая синтетической горечью. Мужчина средних лет с аугментированным правым глазом и искусственной рукой, покрытой грубыми сварными швами, сидевший рядом, фыркнул, глядя на осунувшееся, измученное лицо Удалова.

— Плохой день, приятель? — хрипло спросил он, прихлебывая из своего стакана. — У тебя вид человека, чью квоту на отдых только что аннулировали.

Лев повернул к нему голову. Слова вырвались сами собой, пропитанные горечью:

— День? — Лев вопросительно посмотрел на бармена. — Плохая жизнь. Каждый день одно и тоже.

— А чего ты хочешь? — усмехнулся бармен. — Мы в Системе. Знаешь, до всего этого было не лучше. Все ведь помнят разгул преступности, локальные войны, эпидемии… А сейчас этого нет.

— Да, теперь все безопасно, — кивнул Лев, — но какую цену мы за это платим? У людей нет выбора, нет права решать, кем быть, как поступать…

— Ты выкинь эту дурь из головы, — резко оборвал его бармен, — «решать, кем быть»… Если кто-то решит быть убийцей? Нам всем спокойно принять его право на такой выбор? Нет уж, один идиот с автоматом может погубить сотню жизней. Как по мне, так лучше все будут под контролем, зато в безопасности.

— Пусть так, — ответил Лев, — а что дальше? К чему приведет этот контроль? Удобно, конечно, ни за что не отвечать, быть просто рабом системы, винтиком, но при этом перестать быть человеком.

В баре повисла тяжелая, густая тишина. Музыка из старого автомата стихла. Мужчина с киберглазом медленно поставил стакан на стойку. Механические сервоприводы в его руке угрожающе зажужжали. Его лицо исказилось от раздражения и искреннего непонимания.

— Заткнись, придурок, — подошел ко Льву высокий бородатый мужчина в рабочем комбинезоне — Диктатура? Рабство? Все помнят, что было до Нексуса! Не было никакой стабильности для таких, как мы.

Рабочий наклонился к Льву, его электронный глаз сузился, фокусируясь на лице Архитектора.

— А сейчас? Сейчас у меня есть смена на перерабатывающем заводе. Да, я работаю по двенадцать часов. Да, не вижу солнца. Но у меня есть моя дневная пайка, чистая вода, и я могу спокойно дойти вечером до своей жилой ячейки, не боясь, что меня пристрелят из-за угла. Моя дочь ходит в образовательный центр Системы, и ей не угрожает тиф! Так что закрой свой рот или вали отсюда, пока мы не вызвали патрульных. Твоя «свобода» пахнет кровью и дерьмом!

Бармен угрожающе скрестил руки на груди. Остальные посетители смотрели на Льва с явной враждебностью, некоторые уже потянулись к коммуникаторам на запястьях. Им не нужна была его правда. Им была не нужна его свобода. Система дала им гарантии выживания, и они держались за них мертвой хваткой.

Лев молча поднялся, бросил на стойку пластиковую фишку нейрокредитов и вышел на улицу. Ощущение полного бессилия, злого и липкого, накрыло его с головой. «Они сами хотят быть рабами, — с ужасом подумал он. — Клетка захлопнулась изнутри».

Он не успел пройти и квартала, как свет неоновых вывесок позади него мигнул. Из подворотни вынырнули несколько темных фигур. Это были те самые завсегдатаи бара, решившие проучить «опасного сумасшедшего», который слишком громко болтает и может привлечь алгоритмы глубокой проверки патрульных к их спокойному сектору.

— Эй, революционер хренов! — окликнул его один из них.

Удар в спину сбил Льва с ног. Класс «Бездарь», алгоритм подавления способностей, снова на полную мощность активировавшийся в зоне действия сети, сделал его тело ватным, неуклюжим и хрупким. Он не мог ни уклониться, ни поставить блок. Удары посыпались со всех сторон — тяжелые ботинки с металлическими носками били по ребрам, по животу, по лицу. Боль вспыхивала ослепительными искрами, во рту появился густой вкус крови.

— Будешь знать, как баламутить народ! Псих! Если из-за тебя нам снизят социальный рейтинг, я тебя на детали разберу!

Лев скорчился на мокром асфальте, инстинктивно закрывая голову руками.

И внезапно улицу залило ослепительным сине-красным светом. Над головами избивающих мягко, но хищно зависли три охранных дрона Системы «Нексус», их роторы издавали угрожающий, вибрирующий гул. Синтезированный, безжалостно ровный голос разнесся из динамиков:

— Внимание. Граждане. Немедленно прекратите физическое воздействие. Нарушение стабильности сектора неприемлемо. Вероятность понижения рейтинга — девяносто восемь процентов. Разойдитесь.

Нападавшие, словно ошпаренные кислотой, отскочили от Льва. В их глазах читался животный, первобытный ужас перед бездушными алгоритмами карателей. Никто не хотел закончить свои дни в Утилизаторе. Они мгновенно растворились в темноте переулков, оставив Удалова лежать в луже, среди окурков и мусора.

Лев, кашляя кровью из разбитых губ, с трудом поднялся на четвереньки, а затем тяжело привалился спиной к стене здания. Дроны не сдвинулись с места. Их сканеры, пульсирующие холодным синим светом, были направлены прямо на него.

И тут окружающая реальность начала меняться. Рекламные голограммы на стенах домов — огромные изображения улыбающихся семей и парящих бутылок синтетической колы — замерцали. Их сменила густая рябь помех, пиксели закружились в причудливом танце, а затем плавно сложились в гигантское, сотканное из жесткого света лицо Виктора Вайна.

Создатель Системы смотрел на него снизу вверх. Его проекция была колоссальной. Голос Вайна лился не из динамиков дронов, а транслировался прямо на аудио-модули ближайших панелей и, казалось, транслировался прямо в нейроинтерфейс Льва, создавая эффект пугающего, божественного присутствия везде и сразу.

— Посмотри на себя, Лев, — произнес Вайн. В его тоне не было ненависти, не было злорадства. Лишь усталое, отеческое снисхождение, от которого Льву стало еще более жутко. — Посмотри, во что ты превратился. Они избили тебя за то, что ты пытался скормить им свою так называемую «правду». Приди в себя уже! Не нужна человечеству никакая свобода! Кто-то из философов сказал, что свобода одного человека заканчивается там, где начинается свобода другого. Понимаешь, о чем речь? Люди хотят контроля, не хотят решать сами — это слишком сложно. Мы с тобой дали людям возможность снять с себя ответственность за свои поступки. Мы не забрали их свободу, они сами с легкостью принесли ее на алтарь спокойствия, предсказуемости. Ты создал не Систему, ты создал Бога. Вечного, всезнающего и вездесущего. Он все решает за них, он благословляет и наказывает…

— Вайн… — Лев сплюнул густую кровь на асфальт, пытаясь унять дрожь в руках.

На голограммах вокруг безупречно спокойного лица Виктора начали мелькать столбики цифр, сложные диаграммы, многомерные графики.

— Посмотри на цифры, мой старый друг, — мягко продолжил Вайн. — Число убийств на нижних уровнях в этом месяце — ноль. Число дорожно-транспортных происшествий — ноль. Случаи голодной смерти, эпидемий, массовых беспорядков — ноль. Эффективность производства выросла на пятнадцать процентов. — Вайн чеканил слова, и каждый показатель пульсировал успокаивающим, мягким зеленым цветом. — Алиса помогает мне поддерживать этот рай. Ее жертва имеет высочайший, сакральный смысл. Это фундамент нового человечества. А чего хочешь ты? Вернуть их в грязь? В хаос и кровь? Отключить Систему, потому что твоей идеалистической, извращенной морали стало душно в рамках порядка?

Лев замер. Слова Вайна били больнее и точнее, чем ботинки горожан. Ведь он своими глазами видел: люди не желают избавляться от Системы. Они живы. Система их оберегает. Даже его, Льва, главного предателя и мятежника, автоматические протоколы (или сам Вайн) только что спасли от бессмысленной расправы в подворотне.

«Может, я действительно сошел с ума? — закралась в сознание предательская мысль. — Может, я эгоист, который готов разрушить идеальный механизм из-за личной привязанности к сестре? Миллиарды жизней против одной…»

— Свобода выбора, о которой ты так страстно просишь, Лев, — продолжал Вайн, и его огромный голографический силуэт, казалось, окутал всю улицу, — это всего лишь свобода убивать. Свобода деградировать. Свобода уничтожать себя и других из-за иррациональных эмоций: зависти, жадности, гнева. Я забрал у них этот яд. И взамен дал им абсолютную стабильность, уверенность в завтрашнем дне.

— А те, кто не согласен так жить? — прохрипел Лев, чувствуя, как внутри него ломается стержень, как готовность сдаться тяжелым грузом ложится на плечи.

Голограмма Вайна слегка дрогнула, микроскопические помехи пробежали по идеальным чертам лица. Оно стало еще более равнодушным и холодным, словно маска античного божества из мрамора.

— В любой, даже самой совершенной и сложной математической задаче всегда есть доля статистической погрешности, Лев. Эти идиоты, которые цепляются за свои архаичные страхи, которые живут в грязи и отказываются стать частью идеальной системы — просто раковая опухоль на теле нового социума. И ради блага остальных миллиардов здоровых клеток, эта опухоль будет вырезана. Это не жестокость. Это логика. Порядок.

Лев опустил голову, тяжело дыша. Раковая опухоль… Вырезана…

— Виктор, посмотри вокруг, — сказал Лев, — ты ведь тоже часть Системы. Ты видишь, что она тебе показывает. Твои цифры — ложь.

Изображение Вайна подернулось рябью.

Лев запустил отладку, показывая Виктору настоящий нижний Сегмент.

Соседнее огромное жилое здание было наполовину охвачено огнем, черные клубы дыма валили из окон, и никто — абсолютно никто — не собирался его тушить. Противопожарные системы были отключены. Витрина бара «Металлический бриз», из которого он недавно вышел, была выбита вдребезги. Прямо на перекрестке, под мерцающим светом разбитого фонаря, выходцы из Дна и местные, обезумевшие от синтетических наркотиков банды мародеров резали друг друга самодельными ножами и арматурой, грабя перевернутый транспортный контейнер с синтетической едой.

На земле лежали мертвые тела, прикрытые обрывками картона и пластика. Грязь была пропитана свежей кровью. И самое страшное, что заставило сердце Льва пропустить удар — охранные дроны, те самые идеальные стражи порядка, просто парили в вышине над побоищем, абсолютно бездействуя. Их камеры монотонно фиксировали происходящее, собирали данные, но протоколы вмешательства молчали.

Статистика Вайна была абсолютной, чудовищной ложью. «Нексус» просто перестал регистрировать эти смерти в официальных отчетах. Для Системы эти люди, убивающие друг друга за кусок еды на нижних уровнях, больше не были гражданами. Они были «исправлением погрешности».

— Это… этого ты хотел?! — в ярости, срываясь на хриплый кашель, закричал Лев прямо в лицо зависшей над горящим мусором огромной голограмме. — Вот он, твой хваленый порядок?! Ты просто прячешь гниль под красивой картинкой!

Лицо Вайна на полупрозрачном экране ничуть не изменилось. Он все так же смотрел на горящий город с пугающим, стоическим спокойствием.

— Это временные издержки переходного периода, Лев. Эти незначительные недоработки будут исправлены. Система проходит стадию глубокой оптимизации. Мусор уничтожает мусор, очищая сектора без затрат ресурсов патрульных. Это эффективно. Возвращайся ко мне, Лев. Вернись в Ядро «Нексуса». Помоги мне дописать алгоритмы, чтобы эти фильтры не давали сбоев. Вместе мы сделаем этот рай по-настоящему идеальным. Твой статус архитектора будет полностью восстановлен. Мы сможем править…

Лев с трудом выпрямился во весь рост, игнорируя чудовищную боль в сломанных ребрах и разбитом лице. Его взгляд, еще пару минут назад полный сомнений, теперь горел абсолютной, кристально чистой, почти фанатичной решимостью. Иллюзии рухнули окончательно.

— Это невозможно, Вайн, — тихо, но твердо произнес он, и его голос разнесся по пустой улице эхом приговора. — Люди никогда не примут такой мир, как только пелена спадет с их глаз. Без свободы выбора не бывает настоящего порядка. То, что ты построил — это огромная, гниющая заживо тюрьма, разукрашенная голограммами. И как только давление внутри превысит критический предел, начнется полный хаос, который сметет и тебя, и твою Башню. Я никогда не вернусь к тебе.

Лицо Виктора оледенело. Остатки имитированной эмпатии и мягкости в его голосе исчезли в доли секунды, уступив место бездушному, металлическому лязгу машины, принимающей решение об уничтожении угрозы.

— Тогда, Лев, ты разделишь незавидную судьбу погрешности. Протокол «Зачистка» активирован.

Голограмма мгновенно погасла, погрузив улицу во мрак. Оптические синдикатные сенсоры зависших в воздухе охранных дронов угрожающе щелкнули и мгновенно сменили цвет с нейтрального синего на кроваво-красный.

Взревели турбинные роторы. Тяжелые боевые дроны, сбросив ограничения высоты, хищными птицами ринулись на Льва, на ходу открывая огонь из спаренных плазменных излучателей.

Лев бросился в узкий, зияющий темнотой переулок, едва успев рыбкой увернуться от шипящего потока раскаленной синей плазмы. Заряд ударил в асфальт там, где он только что стоял, расплавив бетон и превратив его в пузырящуюся лаву. Лев бежал, задыхаясь, пробираясь сквозь горы дурно пахнущего мусора, петляя среди ржавых отопительных труб и брошенных остовов планеров. Статус «Бездарь», непрерывно давящий на тело, превращал каждый шаг в невыносимую муку, сковывая мышцы. Легкие горели огнем, требуя кислорода.

Гул роторов нарастал. Дроны обходили его сверху, отсекая пути к отступлению перекрестным огнем, загоняя в явный тупик глухого кирпичного двора.

— Сюда! Быстрее! Давай же! — внезапно сквозь грохот выстрелов раздался тонкий, срывающийся мальчишеский голос из темноты полуразрушенного подвального спуска.

Лев, не имея времени на раздумья, метнулся на звук падающей тени. Чья-то маленькая, но цепкая рука в грязной истертой куртке втянула его в густую спасительную темноту за тяжелую, бронированную металлическую дверь ровно за мгновение до того, как сдвоенный плазменный залп разнес толстую кирпичную кладку прямо над их головами. Дверь с оглушительным лязгом захлопнулась, и клацнул массивный, механический засов.

Лев без сил рухнул на пыльный бетонный пол подземелья, жадно глотая спертый воздух и пытаясь унять бешеное сердцебиение. Рядом с ним, тяжело дыша, стоял худой подросток лет тринадцати. У него было перемазанное машинной сажей лицо и слишком взрослые, жесткие, настороженные глаза человека, выросшего на дне.

— Они не засекут нас здесь, — прерывисто прошептал мальчишка, прислушиваясь к гулу винтов снаружи. — Тут тройной слой свинца в стенах и глушилки. Я Исайя. Ты сильно наследил наверху, дядя. Пошли.

Исайя помог Льву подняться и уверенно в полной темноте провел его по узкому извилистому коридору, пахнущему сыростью и медью, в самую глубину просторного подвала. Они вышли в большое, тускло освещенное желтыми лампами помещение, густо заставленное старыми верстаками, горами отсортированного металлолома, материнскими платами и мотками оптоволоконных кабелей.

Навстречу им из-за стола стремительно поднялся высокий, изможденный мужчина с глубокими морщинами и ранней сединой в нечесаных спутанных волосах. Он носил засаленный комбинезон механика, а в покрытых шрамами руках судорожно сжимал тяжелый, увесистый гаечный ключ из вольфрама.

— Исайя! Опять ты за свое! Я же сотню раз говорил тебе не таскать сюда кого попало с улицы! — в панике рявкнул мужчина, подозрительно и враждебно оглядывая окровавленного, оборванного Льва. — Ты хочешь, чтобы нас вычислили?!

— Пап, его чуть не сожгли Стражи на моих глазах. Он бежал от самой Системы, — виновато, но твердо ответил мальчик, вставая между отцом и гостем.

Мужчина тяжело, надрывно вздохнул. Его плечи опустились, и он нехотя опустил свое примитивное оружие. Было видно, что он балансирует на грани нервного срыва.

— Сумасшедшие, проклятые времена… — пробормотал он. — Я Михаил. Ты можешь остаться в этом убежище на одну ночь, — сказал он Льву, с содроганием глядя на его ожоги и ссадины, — но утром, едва Системное светило взойдет, ты должен уйти. Мы с сыном пытаемся здесь выжить любой ценой, и нам совершенно не нужны проблемы со Стражами. Мы прятались годами, и я не позволю чужаку навлечь на нас алгоритмы тотальной чистки.

Лев слабо кивнул, искренне благодаря даже за такую холодную малость.

— Я уйду еще до рассвета. Лишние проблемы вам действительно ни к чему. Спасибо, Михаил.

Тот молча бросил ему грязное, пахнущее машинным маслом, но толстое зимнее одеяло и указал на жесткий топчан в самом темном углу. Сам Михаил нервно поправил очки и вернулся к дальнему верстаку, над которым монотонно гудела тусклая люминесцентная лампа.

Измученный адской болью в теле и тяжелейшим откатом от применения «Отладки», Лев завернулся в плед и мгновенно провалился в тяжелый, липкий, лихорадочный сон.

Ему снилась Алиса. Она была опутана десятками светящихся кабелей в бескрайнем ледяном ядре Системы, ее глаза сияли слепым белым светом, а крик, полный немой боли, бесконечным эхом отдавался в его черепной коробке, смешиваясь с шумом дождя и смехом Виктора Вайна.

Спустя несколько часов Лев резко проснулся в холодном поту. Была глубокая ночь. В подвале стояла почти полная тишина, нарушаемая лишь сопением спавшего на соседнем матрасе Исайи. Однако из дальнего угла помещения, скрытого плотной брезентовой ширмой — там, где находилась импровизированная лаборатория Михаила, — доносился странный, ритмичный, пульсирующий гул, похожий на нестабильную работу мощного трансформатора, и приглушенный, отчаянный мат.

Лев осторожно поднялся на затекшие ноги. Бесшумно ступая ботинками по холодному бетону, он подошел ближе к ширме и чуть отодвинул край брезента.

Михаил, сгорбившись, сидел за заваленным деталями столом. Он манипулировал тонким лазерным паяльником, ковыряясь в сложной, собранной из десятков разнородных деталей нейрогарнитуре, которая была напрямую подключена толстыми проводами к кустарному, гудящему вычислительному блоку охлаждения. Старый голографический экран перед ним сверху донизу полз строками сырого, незаконченного кода.

Лев, будучи архитектором и создателем многих этих принципов, несмотря на сонливость, почти сразу узнал знакомую архитектуру. Это были алгоритмы порталов доступа к закрытому Верхнему городу.

Это было нелегальное устройство радикальной стимуляции и принудительного обхода системных ограничений. Михаил, рискуя всем, пытался из мусора создать «цифровую отмычку» для социального рейтинга «Нексуса». Он хотел взломать биометрические сканеры на блокпостах КПП и перебраться вместе с сыном в Верхний город, наивно надеясь вырваться из беспросветной нищеты, голода и постоянного животного страха Нижнего сегмента.

Лев подошел еще ближе, его глаза прищурились, профессионально вглядываясь в ползущий по монитору код. Код был написан грубо, интуитивно, с чудовищными дырами и фатальными логическими ошибками, которые при малейшем скачке напряжения неизбежно привели бы к моментальному выжиганию синапсов головного мозга при попытке физического подключения.

— У тебя фатальная ошибка в цикле обратной нейросвязи, — произнес Лев вслух, просто не сдержав профессионального рефлекса. — Если ты наденешь эту штуку на голову, Система не просто заблокирует тебя. Она испепелит твой мозг нейрошоком в течение трех наносекунд.

Михаил вздрогнул, словно в него выстрелили, с грохотом выронил паяльник и резко, как пружина, обернулся. В его покрасневших от недосыпа глазах вспыхнули дикая паника и загнанная в угол ярость.

— Ты… ты подсматриваешь?! Какого черта?!

Мужчина диким движением схватил со стола тяжелый промышленный плазменный резак. Лезвие с шипением вспыхнуло оранжевым пламенем.

— Ты шпион! — истерично заорал Михаил, наступая на Льва. — Я так и знал! Патрульные специально тебя подкинули под мои двери, чтобы вычислить мою лабораторию изнутри! Я не позволю вам забрать мою работу! Не позволю забрать сына!

Михаил с рычанием бросился на Льва. Измотанный побегом и все еще жестко ограниченный дебаффом класса «Бездарь», Лев просто не успел среагировать на скорость отчаявшегося человека. Он всем своим немалым весом сбил архитектора с ног. Они кубарем покатились по бетонному полу, с диким грохотом снося металлические стойки с болтами и инструментами.

Лев пытался поднять руки, чтобы защитить горло, но его физическая сила была почти равна нулю. Михаил, доведенный многолетним страхом до паранойи и безумия, наносил яростные удары свободным кулаком. Наконец, он намертво придавил Льва к земле коленом, занеся гудящий, изрыгающий искры плазменный резак прямо над его лицом.

— Я просто хотел спасти сына! Слышишь?! — со слезами на глазах кричал Михаил. — Вы там, наверху, не оставили нам выбора! Вы сделали нас крысами! Сдохни, системная тварь!

Жар от плазменного резака уже невыносимо обжигал кожу на щеке Льва. Запахло палеными волосами. Лев понял, что обычными средствами, полагаясь лишь на мускулы, ему не выжить в ближайшие две секунды.

Надо действовать. Иначе все закончится прямо здесь, в грязном подвале.

Отладка.

Время вокруг них словно завязло в густом сиропе. Мозг Льва снова, в который раз за сутки, пронзила раскаленная игла невыносимой боли, но он сжал зубы и сфокусировал все свое разворачивающееся сверхсознание не на физическом теле Михаила, а на цифровом потоке, струящемся вокруг них в пространстве лаборатории. Он невидимыми цифровыми щупальцами потянулся сознанием к гарнитуре-стимулятору, валявшейся на столе в метре от них.

Используя свой фундаментальный навык, Лев в считанные миллисекунды, силой одной лишь мысли, переписал неисправный код кустарного устройства Михаила. Он вычистил логические ошибки, стабилизировал цикл обратной связи, настроил амплитуду частот и, нагло нарушив сразу десятки протоколов безопасности «Нексуса», перебросил сигнал активации стимулятора дистанционно, замкнув исходящий импульс на свой собственный вживленный нейроинтерфейс в затылке.

Ослепительная ментальная вспышка.

Мощнейший чистый импульс устройства взлома и обхода с грохотом ударил по системным блокираторам Льва. Ограничения проклятого класса «Бездарь», которые годами искусственно подавляли его мышечную массу, выносливость и скорость рефлексов, рухнули в одно мгновение, сорванные грубым взломом. Забытая, первобытная сила мощным, горячим, пьянящим потоком хлынула по его венам, расправляя мышцы.

В следующую долю секунды Лев, двигаясь со скоростью лучшего бойца Верхнего города, перехватил опускающуюся руку с резаком. Он сжал запястье Михаила с такой нечеловеческой силой, что тот дико вскрикнул от боли и разжал пальцы. Лев одним коротким, но невероятно мощным движением отбросил взрослого, крепкого мужчину от себя на несколько метров. Михаил пролетел по воздуху, с грохотом врезался в железный шкаф с запчастями и сполз на пол, ошеломленно, выпучив глаза, глядя на непостижимым образом преобразившегося противника.

Лев медленно, грациозно поднялся на ноги. Он ровно, глубоко дышал, чувствуя, как взломанный стимулятор бешено разгоняет его метаболизм, полностью компенсируя убогий статус «Бездаря». Впервые с тех пор, как он покинул Яму и попал в зону Системы, к нему вернулся полный, абсолютный контроль над собственным телом. Это было чувство опьяняющего могущества.

— Я не шпион, Михаил, — тяжело дыша, но абсолютно спокойно произнес Лев. Он нагнулся, выключил шипящий резак и небрежно отбросил его в темный угол. — Если бы я был псом Вайна, вы с сыном уже давно были бы мертвы. И твой самодельный прибор тебя бы гарантированно убил. Я его стабилизировал. Посмотри сам.

Михаил, держась за ушибленные ребра, с мистическим ужасом посмотрел на экран монитора над столом. Сложный цикл обратной связи, над которым он, сходя с ума, бился долгими месяцами, теперь не выдавал красных ошибок, а мягко горел идеальным, устойчивым зеленым цветом индикации. Код был безупречен. Идеальная архитектура, написанная гением.

— Как… Кто ты такой? — пересохшими губами прошептал Михаил, бледнея и не решаясь встать с пола.

Лев присел на край расчищенного стола, собираясь с мыслями. Адреналин медленно отступал, уступая место смертельной, но приятной усталости, однако его разум сейчас был ясен и остер, как никогда.

Он посмотрел на испуганного Исайю, который, проснувшись от шума драки, в ужасе выглядывал из-за брезентовой двери, сжимая в судорожных ручонках обломок трубы. Затем Лев перевел взгляд на его отца, измученного человека, готового пойти на любую глупость и преступление ради призрачного спасения своего ребенка в Верхнем городе.