Бывший Архитектор Системы. Том 1. Код Бездны

— Я тот, кто много лет назад из лучших побуждений написал этот ад, — медленно начал Лев, и его слова звучали как исповедь. — И я тот, кто теперь собирается сровнять его с землей. Меня зовут Лев Удалов.

Михаил замер, как вкопанный. Имя первого архитектора, несмотря на титанические попытки алгоритмов Системы стереть его из всех исторических баз и памяти граждан, для многих техников, хакеров и инженеров нижних уровней оставалось почти религиозной легендой.

— Архитектор… Создатель? — выдохнул Михаил, и ключ окончательно выпал из его ослабевших пальцев. — Нет… это просто невозможно… Ты должен быть в ядре… или мертв.

Лев рассказал ему все. Долго, обстоятельно и абсолютно честно. Рассказал о самом начале проекта «Нексус», о том, как они хотели спасти мир. Рассказал об Алисе, светлой девочке, насильно ставшей живым процессом страданий в холодной башне Вайна. Он рассказал о Яме — удивительном, несовершенном месте, скрытом глубоко под землей от всевидящего ока Системы. Месте, где люди могут жить по-настоящему свободно. Могут ссориться, мириться, но при этом не быть безвольными рабами математических алгоритмов, не боясь, что завтра бездушная машина признает их «системной погрешностью» и молча сотрет в порошок в интересах глобальной оптимизации.

Михаил слушал, не перебивая, только сглатывал комком в горле. В его глазах первобытное отчаянье медленно, болезненно сменялось острой, хрупкой надеждой. Он посмотрел на работающий, теперь идеальный стимулятор на столе, который был его билетом наверх. Затем перевел долгий взгляд на дрожащего сына. В Верхнем городе их ждала лишь сытая смерть в золотой клетке, где каждый шаг записан, и огромный риск быть раскрытыми и отправленными в Утилизатор алгоритмом при первой же проверке крови. Лев же предлагал им нечто совершенно иное. Настоящую свободу. Пусть жестокую, пусть оплаченную кровью, грязью и риском, но жизнь, где ты сам решаешь, как поступить завтра.

Михаил, кряхтя, медленно поднялся с пола и подошел к столу. Он бережно, почти с благоговением, положил мозолистую руку на исправленный прибор взлома.

— С этим устройством, с этим кодом, ты сможешь временно, но стабильно обходить любые ограничения своего класса даже далеко за пределами мертвых и скрытых зон, — тихо, но уверенно сказал Михаил, поглаживая металл. — Оно даст тебе мощь. Оно спасет тебе жизнь, когда ты пойдешь штурмовать башню ради своей сестры.

Михаил посмотрел Льву прямо в глаза, и в его взгляде читалась решимость человека, которому больше нечего терять.

— Забери его. Это устройство — твое. Но взамен… ты уйдешь не один. Ты отведешь нас с Исайей с собой, вниз, в Яму. Мы не пойдем в Верхний город, Вайн нас сожрет. Мы хотим жить среди людей. Настоящих, живых, ошибающихся, свободных людей.

Лев посмотрел на неказистый металлический стимулятор. Это устройство действительно могло дать ему тот самый единственный, крошечный шанс выжить в неизбежной финальной битве с элитными подразделениями Стражей. А затем он снова перевел взгляд на отца-инженера и его чумазого сына-подростка. Ради этих конкретных людей, ради их права не быть цифрой в зеленом отчете, стоило рискнуть. Ради того, чтобы такие, как Михаил, гениальные, но сломленные, больше не прятались по сырым подвалам как крысы, он должен был собрать волю в кулак и дойти до самого конца.

— Собирайте все необходимые вещи. Берите только инструменты и лекарства, — коротко кивнул Лев, поднимаясь. Металл в его голосе зазвенел с новой силой. — До первого луча Системного света мы должны успеть пересечь патрулируемый мертвый сектор. Яма примет вас. А дальше… дальше посмотрим.

В этот самый момент, глядя, как отец и сын торопливо, но с улыбками закидывают в рюкзак гаечные ключи и пайки, Лев Удалов окончательно и бесповоротно понял одну простую вещь: великий Виктор Вайн, со всей его гениальной математикой, фундаментально ошибался. Люди, вопреки всем лишениям, страхам и боли, не хотели быть идеальными, смазанными деталями в вечном механизме. Они хотели жить на своих, пусть и неидеальных, условиях. И ради этого права Лев был готов сжечь переоцененный «Нексус» дотла. Даже если это будет стоить ему жизни.

Глава 10. Пункт очистки

Возвращение в Яму было похоже на вхождение в иной мир — мир тяжелого воздуха, тусклого света и тихого гула генераторов, но также и мир, где можно было дышать полной грудью. Лев шагал впереди, ощущая на спине пристальные взгляды часовых. Каждый шаг по знакомому, пропитанному сыростью тоннелю отдавался эхом в его уставшей душе. За ним, прижимая к себе сына, шел Михаил — его шаги были тяжелыми, но твердыми, а глаза постоянно метались, оценивая каждую тень, каждую арматурную балку, каждый мерцающий светодиод аварийной подсветки. Исайя, прильнув к отцу, смотрел на подземный мир широко распахнутыми глазами, в которых смешались страх и неутолимое любопытство ребенка, впервые увидевшего настоящую реальность.

Подземелье, пахнущее сыростью, металлом и машинным маслом, было полной противоположностью стерильному, но лживому порядку Верхнего города. Здесь воздух был живым — он нес в себе запах человеческого пота, дыма от костров, аромат скромной еды, готовящейся на электроплитках. Здесь стены не были безупречно гладкими — они покрывались конденсатом, по ним струились ржавые подтеки, а кое-где пробивалась упрямая плесень, бросающая вызов искусственному климату. Но главное — здесь не было того давящего чувства постоянного наблюдения, того ощущения, что каждое твое движение анализируется, оценивается и заносится в досье.

Их встретили настороженно. Эдвин, с перевязанным плечом после стычки в Верхнем городе, стоял у входа в основной зал, скрестив руки. Его поза была непринужденной, но глаза — холодными и оценивающими, как у хищника, вычисляющего степень угрозы. Марта, увидев Льва, сделала шаг вперед, ее лицо озарилось облегчением, но она замерла, заметив незнакомцев. Ее рука непроизвольно потянулась к пистолету на бедре.

— Кто это, Лев? — спросил Эдвин, не меняя позы. Его голос был ровным, но в нем чувствовалась стальная струна готовности ко всему. За его спиной несколько бойцов из охраны Ямы приняли более собранные позы, их пальцы лежали рядом со спусковыми крючками.

Лев поднял руки в успокаивающем жесте, медленно, чтобы не спровоцировать резких движений.

— Новые союзники. Михаил и его сын Исайя. Они с Нижнего сегмента. Михаил — инженер. Он создал устройство, которое поможет мне.

— Поможет? — Марта подошла ближе, ее глаза искали на лице Льва признаки боли, перегрузки. Она знала его слишком хорошо — видела малейшие морщинки у глаз, легкое подрагивание уголков губ, бледность кожи. — Каким образом?

— Откат станет… терпимее. — Лев провел рукой по лицу. — Устройство Михаила сняло часть ограничений. Временно, но это уже что-то.

Эдвин медленно опустил руки, его взгляд смягчился, перейдя на испуганного мальчика, прижавшегося к отцу. Исайя выглядел хрупким и потерянным в этом мире бетона и стали, но в его глазах горел внутренний огонь — тот самый, что заставил его вытащить Льва из-под обломков иллюзий.

— Расскажи все. С самого начала, — потребовал Эдвин, жестом приглашая их пройти глубже в лабиринт Ямы.

И Лев рассказал. Они сидели в небольшой комнате, служившей одновременно складом, столовой и местом собраний. Свет здесь был чуть ярче, чем в тоннелях — несколько ламп, питающихся от украденного энергоносителя, отбрасывали резкие тени на лица слушателей. Лев говорил медленно, подбирая слова, стараясь передать не только факты, но и чувства — то отчаяние, что толкнуло его в иллюзорный Нижний сегмент, жестокое прозрение, когда он понял, что стал свидетелем не восстания, а спектакля, разыгранного для его же сломленной души. И наконец, он рассказал о спасении — о мальчике с умными глазами, нашедшем его в самом сердце обмана, и об отце, готовом на все ради своего ребенка.

— Михаил создал прибор для взлома системных ограничений, — объяснял Лев, жестом указывая на инженера, который молча сидел, обнимая сына. — Грубой силой он пробивает блокировки класса «Бездарь». Это больно. Это разрушает меня изнутри. Но это дает мне время. Вместо одного, последнего удара, я могу нанести несколько. Ослабить Систему, проложить путь к Ядру. К Алисе.

Когда он закончил, в комнате стояла тишина, нарушаемая лишь гудением вентиляции и далекими голосами из других частей Ямы. Марта первая нарушила ее, подойдя к Исайе и присев перед ним на корточки. Ее движение было плавным, не угрожающим — она знала, как подходить к испуганным животным и людям, чей мир только что рухнул.

— Тебе страшно здесь? — спросила она мягко, ее голос звучал как противоположность металлическому эху тоннелей.

Мальчик молча покачал головой, но его пальцы впились в поношенную куртку отца, выдав истинные чувства.

— Здесь безопасно, — продолжала Марта, и в ее словах не было лжи, только твердая уверенность. — Здесь мы сами решаем, что делать. Хочешь, покажу, где спят дети? Где можно поесть? У нас есть немного сладких концентратов — редкость, но для новых друзей сделаем исключение.

Исайя неуверенно кивнул, и Марта, бросив многозначительный взгляд на Льва и Эдвина, увела мальчика вглубь лабиринта. Михаил наблюдал за ними, и напряжение в его плечах понемногу спадало, но глаза не отпускали сына до тех пор, пока тот не скрылся за поворотом.

На следующий день началась работа. Лев и Михаил засели в импровизированной мастерской — бывшем техническом отсеке, теперь заваленном схемами, паяльниками, компонентами, добытыми с риском для жизни. Устройство, напоминающее гибрид нейрошлема и кардиостимулятора, лежало на столе, разобранное до винтиков. Рядом мерцали голографические проекторы, показывающие сложные трехмерные модели нейронных связей и имплантных интерфейсов.

Лев откинулся на спинку стула, скрипящей протестом. Он смотрел на схему своего собственного мозга, на мигающие красным участки, обозначавшие зоны повреждений.

Михаил отложил линзу, его пальцы, покрытые мелкими шрамами и следами ожогов, сомкнулись на краю стола. Он долго молчал, его взгляд был устремлен куда-то в прошлое.

— Когда у тебя есть ребенок… весь мир переворачивается. Страх становится острее. Но и смелость становится другой — не безрассудной, а целеустремленной. Ты готов на все, чтобы защитить этот хрупкий огонек жизни. Даже если это будет стоить тебе собственной.

Лев кивнул, чувствуя странное родство с этим молчаливым, измученным человеком. Они были разными — один архитектор падшей системы, другой простой инженер из Нижнего сегмента. Но их связывало нечто большее, чем общая цель — их связывала готовность к жертве.

— Что нужно улучшить? — спросил Лев, возвращаясь к схеме.

— Стабилизацию. Нужно сгладить пиковые нагрузки, распределить их. Сейчас устройство работает как таран — бьет по блокировкам со всей силы, но и твой мозг получает весь удар. Нужно сделать его… тоньше. — Михаил провел рукой по лицу, оставляя на коже следы машинного масла. — И… нужно протестировать в полевых условиях. На бумаге все работает. В реальности… В реальности всегда есть сюрпризы.

Эдвин, узнав об этом, нахмурился, его лицо стало похоже на гранитную глыбу, изрезанную трещинами усталости и ответственности.

— Полевые условия означают риск. Риск для тебя, риск для группы, риск раскрытия Ямы.

— Без риска нет победы, — парировал Лев. — Система не ждет. Вайн не ждет. Каждый день, что мы прячемся, он становится сильнее. А мы — слабее. Нам нужно показать людям, что сопротивление возможно. Что Систему можно бить. И нам нужно понять, на что способно устройство в реальном бою.

Эдвин долго смотрел на него, его глаза были похожи на сканеры, анализирующие каждую микродеталь выражения лица, каждый нюанс голоса.

— Ты изменился, Лев. Раньше ты был архитектором, думающим на десять шагов вперед. Теперь… теперь ты стал солдатом. Готовым броситься в бой, не дожидаясь идеальных условий.

— Архитектор строит. Солдат защищает. Я был архитектором. Я построил эту тюрьму. Теперь пришло время стать солдатом и разрушить ее. — Лев встал, его тень на стене казалась больше, чем он сам, растягиваясь до самых потолка мастерской. — И для этого мне нужно оружие. Настоящее. Не теория на бумаге.

Эдвин вздохнул, но кивнул. Он сам понимал необходимость. Через три дня небольшая группа — Лев, Эдвин и Михаил — покинула Яму. Они двигались по заброшенным коммуникационным тоннелям, выходя на поверхность в районе, обозначенном на старых картах как Сектор Ж, «Желудь». Когда-то это был парк, зеленый оазис среди бетонных джунглей. Теперь — гетто, прилепившееся к опорам транспортной эстакады, словно грибы-паразиты на теле древнего исполина.

Дома, если их можно было так назвать, были сколочены из обломков, выброшенных техникой, старых контейнеров, всего, что могло дать хоть какую-то защиту от кислотных дождей и патрулей. Люди здесь двигались быстро, суетливо, их глаза постоянно бегали по небу, выискивая силуэты дронов.

Испытание пришло само. С неба, разрывая тишину, спустился отряд ликвидационных дронов «Чистильщиков» — тяжелых, похожих на скорпионов машин с плазменными резаками вместо хвостов и множеством сенсоров вместо глаз. Система, судя по всему, решила провести «санацию» района, признанного неэффективным. Из лачуг, охваченных паникой, выбегали люди. Они не кричали — кричать было опасно, привлекало внимание. Они просто бежали, молча, с лицами, искаженными ужасом, который стал их повседневностью. Дроны методично, без эмоций, начинали жечь постройки, не обращая внимания на стариков, не успевших выбраться, на детей, прижимавших к груди жалкие игрушки.

Лев ощутил знакомое жжение в висках. Он кивнул Михаилу, который стоял рядом, сжимая в руках портативный блок управления, похожий на старый медицинский дефибриллятор, изуродованный паяльником и проводами.

— Включай.

Михаил нажал кнопку. По спине Льва пробежала волна электрического тока, сменившаяся глухим, пульсирующим гулом в черепе. Мир на мгновение поплыл, цвета смешались в кашу, звуки исказились до неузнаваемости. А затем… прояснился. Обычная боль, знакомая слабость в конечностях, но не более того. Блокираторы молчали. Они все еще были там, Лев чувствовал их холодное присутствие на периферии сознания, но они были нейтрализованы, обмануты ложными сигналами.

Лев закрыл глаза, а затем открыл их, активировав «Отладку».

Мир рассыпался.

Но на этот раз не на обломки реальности, а на мириады строк кода, плавающих в воздухе подобно золотым нитям в темной воде. Он видел все — энергетические потоки, сенсорные сети, протоколы связи. Код дронов был жестоко эффективен, лишен излишеств, написан его же рукой в далекой прошлой жизни, когда он верил, что создает защитников порядка. Он нашел точку входа — протокол идентификации «свой-чужой». Не меняя его, Лев просто… стер границы. Каждый дрон получил сигнал, что его сосед — не санкционированный Системой юнит, а враждебная цель, маскирующаяся под своего.

На площади начался хаос, прекрасный и ужасный в своей эффективности. Дроны развернулись, их плазменные резаки, предназначенные для сжигания лачуг и людей, теперь обратились против своих же создателей. Первый «Чистильщик» выпустил сноп энергии в ближайшего собрата, прорезав его броню как бумагу. Второй ответил, отсекая манипулятор. Третий, получив повреждения, запустил протокол самоуничтожения, но не успел завершить его — еще один луч плазмы попал в энергоядро.

Взрыв ослепил, заставив Льва на мгновение отключить «Отладку». Когда дым рассеялся, на площади лежали шесть грудей исковерканного железа, дымящихся и бесполезных. Плазменные резаки, все еще включенные, резали землю, оставляя на асфальте раскаленные борозды.

Лев отключил «Отладку». Его вырвало — горькой желчью, в которой не было ничего человеческого, только следы химических стимуляторов и боли. Он упал на колени, ощущая, как по его позвоночнику раскаленными иглами бьет ток. Голова раскалывалась, будто в нее вбили металлический клин и теперь раскачивали его из стороны в сторону. Но сознание оставалось ясным. Он не падал в обморок. Он мог дышать, мог думать, мог видеть, как Михаил подбегает к нему, поддерживая под локоть.

— Все в порядке? Симптомы? — голос инженера дрожал, но не от страха, а от адреналина, от осознания, что его творение работает.

— Боль. Слабость. Но я в строю. — Лев с усилием поднялся на ноги, опираясь на плечо Михаила. Его ноги дрожали, но держали. — Работает, Михаил.

К ним уже бежали спасенные жители. Они двигались медленно, недоверчиво, как животные, вышедшие из укрытия после урагана. Они смотрели на Льва с благоговейным ужасом. Пожилая женщина, вся в саже, с лицом, изрезанным морщинами глубже, чем шрамы на броне дронов, упала перед ним на колени. Ее руки, покрытые ожогами и мозолями, протянулись к нему, но не смели прикоснуться.

— Ты… ты ангел? Ты пришел нас спасти? — ее голос был хриплым, простуженным, но в нем звучала надежда, которую Лев не слышал много лет.

Он помог ей подняться, чувствуя под пальцами кости, обтянутые кожей как пергаментом. Ее вес был ничтожным — Система кормила низшие классы ровно настолько, чтобы они не умерли, но и не набрались сил для бунта.

— Я не ангел. Я человек. Как и вы. — Лев повернулся к собравшейся толпе, его голос звучал хрипло, но твердо, разносясь по площади, где еще дымились обломки машин. — А это — Система. Она вас не защищает. Она вас использует, а когда вы становитесь неудобны — выбрасывает, как мусор. Сегодня это были ваши дома. Завтра это можете быть вы.

— Что нам делать? — крикнул кто-то из толпы, молодой парень с перебинтованной рукой и глазами, полными ярости. — Сидеть и ждать, пока они придут снова?

— Нет. — Лев сделал шаг вперед, отстраняясь от поддержки Михаила. Он стоял сам, и в этой позе было что-то от древнего пророка, возвещающего новую эру. — Готовиться. Скоро придет время, когда каждый сможет выбрать сам. Свободу или рабство. Жизнь или статистику. А пока — прячьтесь. Выживайте. И помните, что вы не одни. Есть те, кто борется. Есть те, кто помнит, что значит быть человеком, а не номером в базе данных.

Он не стал говорить больше. Слова были семенами, но им нужно было время, чтобы прорасти. Он видел, как в глазах людей загораются искры — не надежды еще, но хотя бы вопроса. Вопроса «почему?». А вопрос — это начало сомнения. А сомнение — это начало конца для любой тирании.

Возвращение в Яму было триумфальным, но триумф этот был горьким, как полынь. Новость о том, что кто-то одолел целый отряд «Чистильщиков» и вернулся живым, разлетелась мгновенно. Люди выходили из своих укрытий, смотрели на него, шептались. На Льва смотрели с новым, почти религиозным почтением. Но его самого это тяготило. Он видел в этих глазах не надежду на общего лидера, а надежду на чудо, на спасителя, который одним махом разрешит все проблемы. А он чудом не был. Он был спичкой, готовой сгореть, чтобы на мгновение осветить тьму, но не солнцем, способным растопить лед Системы.

Вечером, в их маленькой каморке — бывшей кладовке, теперь служившей им спальней, — Марта молча обнимала его, прижимаясь головой к его груди. Он чувствовал, как она дрожит, но это была не дрожь страха, а дрожь напряжения, накопленного за день ожидания, за день страха за него.

— Ты стал сильнее, — прошептала она, ее голос был приглушенным.

— Ненадолго. И я заплатил за это. — Лев закрыл глаза, ощущая ее тепло, ее дыхание. Это был якорь в море боли и безумия, который стал его жизнью. — Каждый раз, когда я это делаю, я чувствую, как что-то внутри рвется. Как будто мой мозг — это старый пергамент, и кто-то медленно, методично рвет его на куски.

— Но ты живешь. Ты здесь. И ты победил. — Марта отстранилась, посмотрела ему в глаза. Ее пальцы коснулись его лица, провели по щеке, по линии челюсти, как будто проверяя, цел ли он, реальный ли он. — Ты видел их лица? Ты дал им надежду.

— Это была не победа, Марта. Это была демонстрация силы. Вайн теперь знает, что я не сломлен. Что я стал опаснее. Он ответит. И его ответ будет жестоким. — Лев взял ее руку, прижал к своей груди, где под кожей билось сердце, все еще человеческое, все еще способное любить и бояться. — Он ударит по тому, что мне дорого. По тебе. По Яме. По…

Он замолчал, но Марта поняла. Ее пальцы вцепились в его куртку, ткань затрещала под напором.

— Я боюсь не за себя. — Она подняла на него глаза, и в них стояли слезы, но не текли, запертые где-то глубоко внутри. — Я видела, как ты смотрел на Исайю сегодня. Когда он подошел к тебе с вопросом о генераторе. В твоих глазах было… ты смотрел на него, как отец смотрит на сына…

Лев замер. Он и сам ловил это странное, теплое чувство, когда объяснял мальчику азы механики, показывал, как работают конденсаторы, как течет энергия по проводам. Ощущение передачи знаний, заботы, ответственности за хрупкую жизнь, доверенную тебе. Это было похоже на призрак старой боли, но также и на проблеск чего-то нового, чего-то, что он боялся назвать надеждой.

— Я не думал, что это еще возможно для меня, — тихо признался он, его голос сорвался на шепот. — После всего, что я сделал. После того, как я построил мир, который отнял у меня сестру. Как я могу иметь право заботиться о чужом ребенке?

— Потому что ты больше не тот человек. — Марта положила ладонь ему на щеку, заставила посмотреть на себя. — Тот человек построил тюрьму. Ты пытаешься ее разрушить. И дети… дети — это всегда будущее. Даже в этом аду. Особенно в этом аду. Они напоминают нам, за что мы боремся. Не за абстрактную свободу. А за право этих маленьких рук строить, а не разрушать. Любить, а не бояться.

Он смотрел на нее, и в его сердце что-то сломалось и одновременно собралось заново, но уже по-другому, с новыми шрамами, но и с новой силой.

— Марта…

— Я знаю, что ты должен сделать. — Она перебила его, и в ее голосе прозвучала сталь, та самая, что позволила ей выжить в Яме, стать его правой рукой, его совестью. — Я приняла это. Но прими и ты это — я люблю тебя. Не того архитектора, каким ты был. А того человека, которым ты стал. Борца. Моего человека. И я хочу верить в то «после». В то, что когда-нибудь, когда все это закончится, у нас будет шанс. Сад с яблонями. Дом. Не здесь, в этой яме. А на поверхности, под настоящим солнцем. И… чтобы в этом доме были не только мы.

Он понял. Сердце сжалось от одновременной боли и невыразимой нежности. Она говорила о будущем, которое казалось невозможным, о мечте, которая могла быть ядом, потому что делала боль от возможной потери еще острее. Но она также говорила о жизни. О той самой жизни, которую Система пыталась выжечь из них, заменить на эффективное, предсказуемое существование.

— Марта… — Он попытался найти слова, но они рассыпались, как песок. Что он мог обещать? Что он, чей мозг медленно умирал, чье тело было ходячим таймером, мог обещать будущее?

— Я знаю, что ты не можешь этого обещать, — угадала она его мысли, как всегда. — Но я прошу тебя не обещать, а поверить. Поверить, что это возможно. Что наша борьба не только за разрушение старого мира, но и за строительство нового. И в этом новом мире… в нем должно быть место для любви. Для семьи.

Он не мог обещать. Он знал финал своего кода — медленное разрушение, боль, возможно, смерть в момент, когда он будет ближе всего к цели. Но глядя в ее глаза, полные слез и надежды, он нашел в себе силы солгать во спасение. Не ей — себе. Потому что иногда ложь — единственное, что позволяет идти вперед, когда правда слишком тяжела.

— Обещаю. Мы построим этот дом. И я буду с тобой. В саду. Под настоящим солнцем.

Их поцелуй был горьким и сладким, как лекарство. В нем была вся боль мира — потерянная сестра, разрушенные жизни, страх перед будущим. Но в нем была и вся хрупкая надежда на то, что когда-нибудь она сможет перевесить. Надежда, которая теплилась в них, как последний уголек в остывающем костре.

На следующее утро их идиллию, хрупкую, как утренний иней, разорвал тревожный крик. Марта вбежала в мастерскую, где Лев и Михаил уже работали над усовершенствованием устройства. Ее лицо было белым как мел, губы дрожали, а глаза были широко раскрыты от ужаса.

— Исайя пропал! Его никто не видел с прошлого вечера! — говорила она быстро, сбивчиво, слова вылетали как пули. — Часовой у западного туннеля говорит, что мальчик подходил к нему, спрашивал про защитные экраны, как они работают, можно ли их обойти… и больше его не видели! Мы обыскали все вокруг, опросили всех детей… его нет!

Михаил вскочил так резко, что опрокинул стул. Металлический лязг прозвучал как выстрел в тишине мастерской. В его глазах вспыхнула первобытная паника, та самая, что заставляет животных бросаться на врагов ради своих детенышей.

— Мой мальчик… — его голос сорвался, стал хриплым, нечеловеческим. — Я пойду, я найду его! Он, наверное, заблудился в тоннелях, или… или…

— Подожди! — Лев схватил его за руку, чувствуя под пальцами напряженные мышцы, готовые к броску. — Если он вышел за пределы экранов, Система его уже запеленговала. Каждый чип, каждый имплант — это маячок. Уйдешь в одиночку — тебя просто убьют, как бездомную собаку.