Развод в 43. Экзамен на зрелость ты провалил!

Опускаю глаза. Щеки горят от стыда. Какая же я дура. Спроецировала свою боль на чужого ребенка.

– Извините. Я руки вымою и пойду.

– А я вас не увольнял, – вдруг произносит он.

Удивленно вскидываю голову. Что?

Он смотрит на меня холодным, оценивающим взглядом.

– Сядьте, Светлана, – он кивает на высокий стул напротив. Я послушно сажусь на самый краешек. – Давайте начистоту. Вы думаете, я взял вас из-за ваших выдающихся навыков владения влажной салфеткой?

Я непонимающе моргаю.

– У вас нулевой опыт, вы эмоционально нестабильны и, как выяснилось, бросаетесь на людей с инвентарем. Профессиональные клининговые агентства предоставляют вышколенный персонал. Только вышколенный персонал жалуется на мои завышенные требования, на хамство дочери, требует уважения к своему труду и повышения ставки за моральный ущерб.

Он делает паузу, сверля меня серыми глазами.

– А вы не сбежите. Потому что вы в безвыходном положении. Именно такая мне и нужна.

Меня словно окатывает ледяной водой, но Лисовский продолжает вбивать гвозди в крышку гроба моего самоуважения.

– Вы – отчаявшаяся, потерянная, без денег и... Немолодая.

– Немолодая? – возмущенно шиплю.

Он высокомерно хмыкает, жестом останавливая мою робкую попытку возразить. Продолжает ледяным тоном.

– Вам некуда деваться, Светлана. Вы будете терпеть капризы Полины, будете драить полы и при этом обойдетесь мне дешевле агентства.

Какой козел. Какой прагматичный, расчетливый, циничный козел!

Мне сейчас жаль, что швабра и ведро остались в коридоре. Руки чешутся отхлестать и его!

– Конфликт с Полиной спишем на трудности адаптации. Дочери полезно столкнуться с реальностью, где не все сдувают с нее пылинки, – он пожимает плечами и, словно услышав мои кровожадные мысли, продолжает. – Но если вы еще повторите подобное, я вышвырну вас без выходного пособия. И Марину вашу уволю за компанию. Условия ясны?

Стою, молча раскрывая рот. Не зная, что предпринять. Послать его или смиренно согласиться?

Внутри всё кипит. Хочется развернуться и уйти. Но куда я пойду? К Борису, гладить его вонючие рубашки? Сколько еще будет длиться гостеприимство Марины?

В кармане раздаётся трель телефона, сбивая с мысли. Суматошно лезу рукой, все еще закованной в перчатку, и пытаюсь его выключить. Наугад жму какие-то кнопки.

Глеб Витальевич смотрит на мои манипуляции лениво, как обожравшийся кот.

– Света! Твоя гребаная псина жрет мой диван! – На всю кухню раздается громкий голос Марины, и я вздрагиваю от неожиданности.

Черт, я громкую связь что ли включила?

– Я пришла с работы уставшая, между прочим! Из меня там один долбоящер со своей командой все соки выпил! – продолжает орать Марина, пока я лихорадочно кашляю, пытаясь заглушить ее причитания. – А дивана за триста тысяч нет, представляешь? То есть он есть, но не совсем такой, как я покупала. Фото лови, чтобы знать, за что я тебя убью...

Короткие гудки.

Облизываю вмиг пересохшие губы. Медленно поднимаю взгляд на Лисовского. Он смотрит на меня с издевательской ухмылочкой.

Телефон снова попискивает. Наверное, пришла обещанная фотография.

– Ну так что вы ответите долбоящеру? – постукивает пальцами по столешнице.

– Я согласна, Глеб Витальевич, – произношу ледяным тоном, которого сама от себя не ожидаю. – Но у меня есть встречное условие.

Лисовский иронично приподнимает бровь.

– Условие? У вас?

– Да. Я буду работать с собакой.

Глеб Витальевич в недоумении моргает и смотрит куда-то за мою спину. Поворачиваюсь, чтобы проследить за направлением его взгляда.

Там возвышается белоснежный дизайнерский диван, который царит в гостиной огромным айсбергом, слегка заваленным крошками и брендовыми шмотками.

Лисовский странно жует губами, явно прикидывая риски.

– Если я найду хоть одну шерстинку...

– Спасибо! – выпаливаю, не дав ему договорить.

15. Семейка Адамс

– Зачем ты её вообще притащил сюда?! – летит из-за приоткрытой двери истеричный возглас.

Рука с тряпкой на секунду замирает, а затем с удвоенной силой продолжает натирать зеркало. Не то чтобы я подслушивала – просто в этом огромном коридоре потрясающая акустика.

– Где ты только откопал эту мерзкую тётку?

«Мерзкая тетка»? Ах ты ж дрянь малолетняя!

Зло пшикаю на стекло, стирая мутные разводы. В отражении вижу женщину с растрепанным пучком, в растянутой футболке и резиновых перчатках.

– И собака эта дурацкая! – продолжает верещать дочь Лисовского. – Я не люблю собак!

Симба издает тяжелый, мученический вздох и кладет голову на вытянутые лапы. С сочувствием смотрю на мою девочку, привязанную к витой чугунной ножке банкетки. Симба явно приуныла. Мрамор Лисовского ей категорически не нравится. Она больше по дизайнерским диванам специализируется.

– Потерпи, – шепчу, снова брызгая стеклоочистителем. – Я тоже не в восторге от этой Семейки Аддамс.

– Ты меня бы спросил, хочу я или нет, чтобы по моей квартире ходила посторонняя тетка!

Опять это «тетка»! Ну уж нет, с меня хватит.

Яростно стягиваю одну перчатку, уже готовая ворваться в милый разговор отца и дочери и сказать этой капризной мадаме пару ласковых...

– Занимайся тогда уборкой сама! – рявкает Лисовский, опережая мой порыв. – Или сама ищи персонал. Ты же у нас хозяйка!

Довольно ухмыляюсь и слегка отклоняюсь в сторону. Хочу увидеть, что происходит в комнате. Может, он её выпорет наконец? Давно пора!

В щели приоткрытой двери мелькает белоснежная рубашка Глеба Витальевича и его рука, невозмутимо поправляющая воротничок.

Разочарованно возвращаюсь в исходное положение и сосредоточенно выковыриваю пыль из завитков массивной рамы. Надо же, сколько грязи. И именно здесь!

– Я не могу! – стонет Полина, меняя гнев на плаксивость. – Ты знаешь, сколько нам задают?! У меня семинар завтра. А я даже на кухню не могу пройти воды попить. Там эта псина лежит.

Подавляю злорадное хмыканье и смотрю на лабрадора. Поймав мой взгляд, Симба гулко лупит хвостом.

Полины и правда не было видно весь день. Я наивно предполагала, что она боится меня. В конце концов, в руках у меня флакон с химией – мало ли на что способна «мерзкая тётка»...

Но, видимо, проблема в собаке. Симба восторженно пялилась на её пушистые тапочки каждый раз, когда девица пыталась высунуть нос из комнаты. Кто знает, что происходит в её собачьей голове? Может, она думает, что Полина зайцев на ноги натянула и их нужно срочно спасать.

– Пусть лежит, – тихо, будто отчеканивая каждое слово, произносит Лисовский. – Она спокойнее тебя. По крайней мере, не визжит. Привыкай, Полина. Эта женщина и её собака будут здесь работать, пока ты не научишься убирать за собой.

Браво, Глеб Витальевич! Я бы вам поаплодировала, но у меня тряпка в руках.

– Пап, ну пожалуйста! – девица переходит на откровенное нытьё. – Она же ненормальная! Ты видел, как она на меня со шваброй кинулась?! Уволь её!

– Я сказал – нет! Посмотри, какой у тебя бардак

Громкий звук, а затем испуганное взвизгивание. Похоже, Лисовский с силой открыл, а потом захлопнул ящик стола или дверцу шкафа в целях демонстрации.

– Светлана Николаевна обходится мне в три раза дешевле любого агентства. И в отличие от тех профессионалок, которые сбегали от тебя через неделю, ей некуда деваться. Она здесь намертво привязана. Как её собака. Так что терпи.

Неприятно слушать, но он прав. Я привязана. Была бы у меня нормальная крыша над головой – фиг бы я тут батрачила, выслушивая оскорбления от малолетней хамки. Но возвращаться мне некуда. И я не знаю, как долго Маринка сможет терпеть в своей идеальной квартире мои слезы и собаку, жующую её диваны.

В этот момент в кармане джинсов вибрирует телефон.

Стягиваю зубами вторую перчатку, достаю мобильный. Борис!

Сердце предательски ухает вниз. Сбросить? Послать?

Но я смотрю на своё растрепанное отражение в зеркале Лисовского, на привязанную Симбу... и нажимаю зеленую кнопку.

– Слушаю, – шепчу.

– Светлячок, милая... – меня чуть не выворачивает от этого тона. – Марина сказала, что ты на работе.

– Ты мне мешаешь, не отвлекай!

Мою самооценку приятно греет, что Борис переживает, разыскивает меня и наводит справки. Но очень надеюсь, что Марина не призналась, гдея работаю. И кем. Судя по заискивающему тону БТРа, он не в курсе, иначе беседа велась бы совершенно в другом ключе.

За дверью Полины раздается подозрительный грохот, высокие женские крики и бубнящий голос Глеба Витальевича. Прикрываю трубку рукой, чтобы муж не услышал.

– Думаю, нам пора прекратить эту детскую войну. Ты показала характер, я оценил. Давай поговорим как взрослые люди, – мягко стелет Борис.

– Нам не о чем говорить. Если только ты не звонишь сказать, что собрал вещи и переезжаешь к любовнице.

Он тяжело, многозначительно вздыхает.

– Светлячок, я уже говорил. Моя интрижка… это глупость, ошибка. Твоё место дома. Возвращайся.

– Я вернусь только в своюквартиру, Борис.

– Конечно, вернешься. Это твой дом, – легко соглашается он.

– И я не буду жить с тобой под одной крышей!

– Светочка, если захочешь, ты меня не увидишь. Условия твоего возвращения тебя полностью устроят. Я всё продумал, – сообщает с уверенностью человека, решившего сложную математическую задачу. – Приезжай сегодня. Мы всё обсудим.

Внутри меня будто тугая пружина разжимается. Господи... Он согласится съехать? У меня хотя бы дом будет! И тогда уже подыщу работу поприличнее. Видеть эту семейку не могу.

Навела им порядок, и хватит.

– Хорошо. Я скоро заканчиваю.

Борис вздыхает с облегчением.

– Если хочешь, я заеду за тобой, скажи куда...

– Нет!

Дверь в комнату Полины распахивается, и я быстро сбрасываю звонок, едва успев сунуть телефон в карман. Оттуда показывается Лисовский в сбившемся галстуке и расстёгнутой на верхние пуговицы рубашке. За его спиной возникает заплаканная Полина.

Девица делает шаг вперед. Симба лениво встает, смотрит на её пушистые тапочки и плотоядно облизывается.

– Вот, ты видишь! – снова взвизгивает Полина и пулей исчезает в недрах своей комнаты. Но я успеваю разглядеть через распахнутую дверь горы барахла, разбросанные на кровати.

Кажется, сегодня кого-то ждет генеральная уборка. К счастью, не меня! Полина ведь сама сказала, что к её вещам нельзя прикасаться.

Глеб Витальевич резко тормозит передо мной. Окидывает тяжелым взглядом меня, сверкающее зеркало и Симбу, которая приветственно машет хвостом.

– Надеюсь, остальная часть квартиры блестит так же, как это зеркало? – цедит он сквозь зубы.

– Можете проверить, – я подхватываю ведро. – Я свою работу на сегодня закончила.

– Вот как? – Лисовский переводит взгляд с ведра на меня. – Вы куда-то торопитесь?

– Представьте себе.

Я подхожу к банкетке, отвязываю Симбу. Собака радостно повизгивает.

– И куда же вы направляетесь? – Лисовский не двигается с места. – К подруге на обгрызенный диван?

Я замираю, вцепившись в поводок.

– Это не ваше дело, Глеб Витальевич, – чеканю я, глядя ему прямо в глаза. – И знаете что? Завтра вам придется искать новую домработницу. Не злобную тетку.

Я выразительно смотрю на приоткрытую дверь спальни.

– Я увольняюсь. Вы ошибаетесь, Глеб Витальевич, я ни к чему не привязана. И уж точно не к вам!

В прихожей повисает звенящая тишина.

Губы Лисовского трогает недобрая усмешка.

– Увольняетесь, значит? – тихо спрашивает он. – Что ж. Ваше право. Только боюсь, Светлана Николаевна, что завтра утром вы будете стоять под этой дверью и умолять меня пустить вас.

– Обойдетесь! – цежу и добавляю. – Оплату за этот день лучше наличными. У меня карты заблокированы. Пока еще...

16. Условия проживания

Дверь моя. Но незнакомый металл вместо матовой скважины заставляет инстинктивно напрячься.

Чуть не забыла. Дверь моя, но не совсем моя... Замки-то чужие.

Я отлично понимаю, что нельзя доверять Борису. Но и не надо бегать от него.

Выслушать предложение «которое меня устроит» я уж точно не против!

Затаив дыхание, касаюсь холодной ручки и мягко нажимаю. Щелчок – и створка поддается. Не заперто.

Толкаю тяжелую дверь и переступаю порог квартиры.

Меня тут же обволакивает привычным запахом кофе, ванили и полироли для мебели. Так умиротворяюще пахнет только макушка младенца, свежескошенная трава и собственный дом.

Симба, радостно цокая когтями по паркету, тут же устремляется на кухню – проверять свои миски.

Медленно закрываю за собой дверь и опускаюсь на пуфик. Вытягиваю ноги и поглаживаю тумбочку для всяких мелочей. Вот я и дома!

И тумбочка-то прежняя... Моя!

Господи, как я соскучилась. И как хочу здесь остаться.

Симба громко, с укором дышит над пустой поилкой. Иду на кухню вслед за собакой.

– Сейчас, девочка, сейчас, – бормочу, подходя к раковине.

И замираю.

Раковина завалена грязной посудой. Сковородка с присохшими остатками яичницы, кружки с кофейной гущей, тарелки. На столешнице крошки и небрежно брошенная пластиковая упаковка от доставки.

Руки рефлекторно дергаются к губке и средству для мытья посуды. Как можно было так всё засрать за пару дней?!

Стоп, Света.

От греха подальше прячу ладони в карманы.

Еще неизвестно, чем закончится наш разговор. Может, через час я снова буду стоять на улице с собакой в охапку. Пусть эту сковородку отмывает Ангелок. Или сам Борис.

Наливаю воду в собачью миску из фильтра-кувшина.

– Светлячок? – раздается за спиной знакомый, бархатный голос. – Прости, не слышал, как ты пришла. Заработался.

Врет и не краснеет. Невозможно не услышать грохот когтей Симбы в тихой квартире. Просто надеялся, что я пока посудой займусь. Фиг тебе!

– Здравствуй, Борис, – цежу, вытирая руки бумажным полотенцем.

– Я рад, что ты пришла. – Он делает шаг навстречу, словно собирается обнять.

Демонстративно отступаю в сторону, и Борис едва заметно морщится, но быстро возвращает на лицо благостное выражение.

– Я заказал твои любимые роллы, – кивает на пакет из ресторана, стоящий на заваленном столе. – Присаживайся. Поужинаем, поговорим.

– Я не голодна, – отрезаю.

Борис садится за стол, невозмутимо открывая пластиковые контейнеры. Кухня тут же наполняется сладковатым ароматом риса, угря и соевого соуса. У меня сводит желудок от голода, но я не сдвигаюсь с места.

– Я понимаю, Светочка. Ты обижена. Это нормально, – он мягко улыбается, вскрывая палочки. – Но нам нужно обсудить условия твоего проживания.

Это «проживание» звучит как скрежет пенопласта по стеклу, заставляя нахмуриться.

Сажусь напротив, но демонстративно отодвигаю от себя контейнер. Я сейчас понимаю, почему когда-то с врагами не садились за один стол. И отравить могут!

Нет, я не верю, что Борис заказал роллы с мышьяком, но мало ли. Да и мирно ужинать с ним в свете всех событий как-то... Аморально что ли.

– Условия простые, – чеканю заранее заготовленную речь. – Ты собираешь вещи и съезжаешь. Можешь к своей малолетке, можешь в гостиницу. Я остаюсь в этой квартире и буду выплачивать тебе долю... Не сразу, но постепенно. Согласись, всё-таки ты мне изменил, поэтому я имею право на бонусы при разделе.

Борис аккуратно макает ролл в соус. Отправляет в рот, тщательно жует. Смотрю на его методично двигающиеся челюсти и чувствую, как внутри закипает месиво из ненависти, раздражения и отвращения.

– Света, зачем эти крайности? – произносит он, эстетично промокнув губы салфеткой. – Тем более сейчас.

– Что значит «сейчас»?

– Артём сдал досрочно два экзамена и выехал, – спокойно роняет Борис. – Через час он будет дома.

У меня внутри всё обрывается.

– Тёма?! – выдыхаю, чувствуя, как холодеют пальцы. – Он едет? Почему ты мне не сказал?!

– А зачем? – Борис пожимает плечами и тянется за новым роллом. – Ты мать, ты всегда должна быть готова к приезду сына.

Господи, опять это «должна». Какие штампы! Как я столько лет жила рядом и не замечала, какой он занудный и твердолобый? Меня же сейчас просто порвет от раздражения.

Ролл плюхается с высоты в пиалу с соусом, не доехав до распахнутого рта Бориса. Темные брызги летят во все стороны.

БТР обиженно откладывает палочки в сторону, оттягивает белую полу рубахи и смотрит на коричневые пятна соуса.

Злорадно ухмыляюсь. Есть всё-таки справедливость в этом мире. Хоть японская еда за меня отомстит.

– Что, колобок в рот не попал? – ехидно замечаю.

Он бросает на меня быстрый взгляд. А в воздухе ощутимо повисает: «Ну, ты же отстираешь?»

Откидываюсь на стуле. Ну-ну, заикнись только про стирку рубашки! Палочки для суши в руках обиженной женщины могут превратиться в грозное оружие.

– Так что там я должна, как мать? – напоминаю ему тему разговора.

– Я... Я просто решил избавить тебя от лишних волнений, – БТР тянется к бумажным салфеткам и брезгливо промокает мелкие коричневые пятна. – Едет Тёма, и едет. Ничего такого...

– Ты тоже наплел ему про мой гормональный сбой и истерики?

– Нет, с чего ты взяла, – отводит глаза. – Сказал, что мы поссорились. Но...

– Но?

– Но... Помирились.

– Что?! – округляю глаза. Вот я так и знала, что какую-то дрянь он всё равно отчебучит! – И как ты себе это представляешь? – голос срывается на фальцет. – Я должна делать вид, что всё отлично? Что ты не спал с девчонкой, которая годится твоим сыновьям в сестры?!

Борис морщится, как от зубной боли.

– Света, всё в порядке. Тёма парень впечатлительный, он ударно трудился весь год. Давай не будем портить ему каникулы. Он сейчас начнет копаться, делать выводы, разочаровываться... Побереги сына.

– С ума сошел?!

– Что такого? Поссорились, помирились, – он безмятежно пожимает плечами. – Пока Тёма дома – не поднимаем историю нашей ссоры. Ты, как хозяйка этого дома, делаешь, что хочешь...

– А когда он уедет? Опять замки сменишь?

– А когда он уедет обратно на учебу... всё останется как прежде. Я буду ночевать здесь в будни, а на выходные уезжать в «командировки». И ты тоже можешь заниматься своей личной жизнью. Знаешь, сейчас есть такое понятие – открытый брак. Свободные отношения. Это современно и всех устраивает. У нас остается статус, положение, имущество не надо делить. Дети спокойны... Личная жизнь, опять же, бурлит...

Борис постепенно притухает к концу своей путанной речи, потому что я медленно, очень медленно поднимаюсь со своего места.

– Как это называется?

– Открытый брак... – сглатывает он. – Ну или консенсуальная немоногамия.

– То есть я, – показываю на себя пальцем, – должна, как и раньше, тебя обстирывать, обхаживать. Улыбаться на кафедральных ужинах. А ты у нас весь такой... – взмахиваю рукой, - Бурлящий! Боря, у нас внуки скоро будут! А ты мерзкие глупости говоришь.

– Ну, ты слишком утрируешь...

Я машинально хватаю палочки со стола. Жаль, что это не самурайский клинок. Борис подхватывает свой стул и торопливо отсаживается на полметра дальше.

– Света, я не понимаю, что тебя не устраивает? – лепечет он.

– Меня не устраивает, что я двадцать лет прожила с полным мудаком! – рявкаю я, ломая тонкую деревянную палочку пополам. – И нужно было немного собачьего дерьма и наглости от девочки в красной шапочке, чтобы я поняла, с кем живу! Мне стыдно за себя, Боря!

– Не надо так, Светочка, это просто предложение... Мы можем его обсудить, найти компромисс... – он примирительно машет руками.

Открываю рот, чтобы сказать ему, куда он может засунуть свой компромисс, но в прихожей раздается пронзительная трель звонка.

Борис тут же меняется в лице, натягивая дежурную, радостную улыбку.

– А вот и Тёма приехал! – бодро возвещает он, вставая из-за стола. – Продолжим потом, хорошо, дорогая? Мы же не будем выяснять отношения при сыне, правда?

17. Заложник

Симба газует в коридор золотистым, не знающим тормозов бочонком.

Стрекот когтей, глухой стук и возмущенное кряхтение. Кажется, моя старушка второпях привычно не вписалась в поворот.

Но мне сейчас не до помощи собаке. Есть дела поважнее. Меня саму пытаются загнать в угол, как нашкодившую дворнягу!

Внутри всё вспыхивает от слепящей ярости. Кровь бьет в виски горячими толчками.

– Приезд Тёмы ничего не меняет, – воинственно приподнимаюсь на носочках, вскидывая подбородок. Я почти шиплю, глядя прямо в холеное лицо мужа, не собираясь отступать. – Пусть сын знает, что происходит. Мне за себя не стыдно, Боря! А тебе?

Жду, что он сейчас начнет оправдываться, злиться, кричать.

Но муж лишь опускает тяжелую ладонь на мое плечо, будто предостерегая неразумную женщину от фатальной ошибки, и произносит с многообещающим видом:

– Ты же не хочешь, чтобы Артём листовки у метро раздавал, правда? Я могу это устроить.

Застываю, как истукан, хватая ртом воздух. Борис серьезно сейчас? Наверное, пошутил? Не будет же родной отец шантажировать меня благополучием нашего общего сына? Или собственные отглаженные рубашки и статус «примерного семьянина» ему важнее родной крови?

Он замечает мое опешившее лицо, и по губам змеится легкая усмешка.

– Ты же меня поняла? Умная девочка...

Ладонью небрежно треплет меня по предплечью и, ничего больше не добавляя, размашистым шагом выходит в коридор.

А я остаюсь стоять, пригвожденная к полу. Плечо горит от его прикосновения, будто там остался кислотный ожог.

И единственное, на что меня сейчас хватает – брезгливо, дрожащими пальцами смахнуть с рукава его микробы.

Лязганье замков и восторженный вой Симбы возвращают в реальность. Заставляю себя сделать несколько шагов вперед.

Какая ирония судьбы... Всю жизнь я оберегала детей от малейших царапин, бегала за ними с зеленкой и стелила соломку везде, где они могли упасть. А теперь сама стала миной замедленного действия. Не знаю, как собрать из острых осколков свою разбитую жизнь, чтобы не искромсать сына в кровь при встрече.

– А вот и наш студент! – возвещает Борис хорошо поставленным голосом. – Как сессия? Рассказывай. Трифон Сергеевич всё такой же зануда?

Меня прошибает холодным потом. Да плевать БТРу на какого-то Трифона Сергеевича и его занудство. Это же намек.

«Я знаю кое-кого в его деканате, Света. Только пикни».

– Пап, давай не сейчас... – доносится глухой, уставший голос сына.

С трудом переставляя деревянные ноги, выхожу в прихожую.

Тёма стоит на пороге. На одном плече криво висит тяжелый рюкзак, под глазами залегли глубокие тени, светлые волосы спутаны. Он зажат между широкими объятиями отца и Симбой, которая от избытка чувств пытается вылизать ему лицо, наконец-то заставляя его искренне засмеяться.

– Привет, лошадь ты моя слюнявая, пусти, ну!

Он выпутывается из собачьей осады и поднимает на меня взгляд.

– Мам!

Вцепляюсь в него, утыкаясь носом в холодную, пропахшую поездом и вокзальным фастфудом ткань толстовки, и крепко жмурюсь.

Что мне делать?

– Мы с мамой тебя заждались, – елейным баритоном поет Борис, по-хозяйски похлопывая Тёму по спине. – Повздорили тут немного, пока тебя не было, но всё уже уладили. Верно, Светлячок?

Смотрит на меня многозначительным взглядом. В нем – и оплачиваемая им съемная квартира Тёмы, и его бюджетное место, и те самые пресловутые листовки у метро.

– Да, – надтреснуто выталкиваю я через колючий ком в горле, натягивая на лицо фальшивую улыбку. – Всё хорошо, Тёмочка. Мой руки, давай. Папа суши заказал.

БТР довольно потирает руки.

– Обожаю, когда все в семье без споров принимают предложенное мной меню, – многозначительно хмыкает он, не сводя с меня глаз. – Давай, сынок, споласкивай руки и за стол.

Тёма с облегчением сбрасывает рюкзак на пуфик и скрывается в ванной.

Шум льющейся воды дает мне ровно минуту. Минуту на то, чтобы связать разодранные в клочья нервы.

Глубоко дышу, пока растерянность не вытесняется ледяной злостью.

Ты решил шантажировать меня, Боря? Сделать из нашего ребенка заложника своего «открытого брака»?

БТР привык бездумно переезжать чужие жизни своими гусеницами, уверенный, что ради благополучия сына я покорно сама лягу под колеса.

Но терять мне нечего.

Хорошо, Боря. Ты заказал меню на этот вечер. Но я отлично готовлю десерты!

18. Все чего-то бояться

Борис

– Ты же на все каникулы?

Откидываюсь на стуле, при этом закидываю руку на спинку Светиного. Игриво щекочу ее пальцем между лопаток.

Она дергается и отсаживается на самый краешек.

Ничего! Зато не шипит и не возмущается. Если ей удобно сидеть, как на насесте – её дело.

У меня на пересдаче все студенты так сидят — на краешке стула, замершие и тихие, как мыши. Боятся!