Развод в 43. Экзамен на зрелость ты провалил!

– А! – он чуть заваливается вперед, потому что Симба, идиотка радостная, оставляет такие же отпечатки на его спине.

– Я же говорю: держите. Не вертитесь!

– Отстаньте!

– Если бы вы не крутились...

– Ответьте на телефон! Вы меня с ума сведете!

– Да! – достаю трубку, прижимаю к уху и одновременно разворачиваю Глеба как его там... так, чтобы оттереть следы на талии.

Он здоровый. Мои глаза — на уровне его лопаток.

Лучше бы Симба до лопаток допрыгнула. Сейчас я тру его поясницу, и со стороны это выглядит как непрошенные ласки.

Но я не хочу тащить кашемир в химчистку, и так обещала салон ему почистить. Такие затраты в мой нынешний бюджет не вписываются.

– Мама, что происходит? – в трубке возмущенный голос моего сына Максима. Он такой у меня, эмоциональный, шумный и резкий.

– Макс, давай не сейчас... Да не вертитесь же!

Не подумав, отвешиваю боссу хороший такой шлепок по заднице. Как ни странно, это работает, и он затихает.

– Папа сказал, ты из дома ушла!

– Хороший мой, я потом объясню.

– Мама, вернись. Он сказал, что простит другого мужчину...

У меня дергается щека. Механически тру пятно, рука работает сама.

– Макс, я у тети Марины пока живу. И возвращаться не собираюсь.

Сбрасываю звонок и разворачиваю к себе Маринкиного босса, который теперь ведет себя на удивление смирно.

– Всё, – сообщаю ему, сдувая с лица прядь спутанных волос. – Ваше пальто как новое. Надеюсь, претензий ко мне больше нет?

Он ведёт челюстью. Ладно, будем считать, что это знак согласия.

– Тогда вот ещё, – опускаю телефон в карман и, выудив оттуда флешку, протягиваю ему. – Марине передайте. И скажите, что я устала её ждать.

Он автоматически протягивает руку, и флешка опускается в огромную ладонь.

Молчит и странно на меня смотрит.

– Спасибо и до свидания! – вежливо киваю ему. Дёргаю собаку, которая стучит хвостом, бросая на босса восторженные взгляды. – Симба, пошли!

11. Карьера с доставной на дом

– Ну как всё прошло? – выглядываю в коридор, вытирая мокрые руки кухонным полотенцем. – Башка, вроде, на месте.

Пытаюсь шутить, но голос предательски дрожит. Меня пугает то, как подруга молча заходит в квартиру.

Марина автоматически, как заведенный робот, опускается на пуфик. Так же медленно расстегивает пуговицы плаща. На вьющуюся под ногами Симбу – ноль внимания. Только гипнотизирует невидимую точку на обоях.

Внутри всё сжимается в ледяной комок. Господи... Уволил? Неужели из-за меня?

Швыряю полотенце на обувницу и бросаюсь к ней, отпихивая коленом дурную собаку.

– Марина, прости... – опускаюсь перед ней на корточки, заглядываю в серое лицо. – Я же передала эту чертову флешку! Ждала тебя, а тут он...

Она заторможенно кивает.

– Господи, презентация провалилась? – впиваюсь ногтями в ладони.

Марина отрицательно мотает головой. Я шумно выдыхаю. Если у неё и проблемы, то не из-за того, что я использовала напыщенного Глеба, как его там, в качестве курьера.

– Ну вот видишь! – радостно трещу, пытаясь растормошить подругу. – Хорошо, что я не стала тебя дожидаться. Решила, что в интересах вашего инвестора тебе материалы передать, поэтому...

Марина переводит на меня тяжелый, немигающий взгляд.

Осекаюсь.

– Я тебе борщ сварила, – брякаю первое, что приходит в голову. – И картошку пожарила.

Наверное, я слишком много говорю. Но боюсь, если замолкну, она встанет и меня придушит, поэтому жизнерадостно заявляю:

– Так что скажем дружно «спасибо» за помощь Глебу Викторовичу этому...

– Витальевичу, – глухо сипит подруга.

– Да. Витальевичу... И раз всё хорошо, руки мыть и за стол.

Улыбаюсь самой натянутой улыбкой из своего арсенала.

– Он тебя хочет... – выдавливает Марина.

– Что, прости?!

Убить? Расчленить? Подать в суд за порчу кашемира?

– Работу хочет тебе предложить. После презентации вызвал меня в кабинет... – она нервно дергает воротник блузки. – Взял твой номер. Сказал, у него есть к тебе деловое предложение, от которого ты не сможешь отказаться.

Ошарашенно моргаю. Я и деловое предложение от генерального директора инвестфонда?

Навыков у меня – ноль. Я даже универ не окончила: на третьем курсе нарисовались близнецы, и Боря сказал, что мое дело – семья. Я, как примерная жена, послушалась. И вот результат.

– Как ты это сделала, Света? – моргает она. – Что ты ему сказала?

– Эм... Ничего. – Сажусь рядом с ней на пуфик. – Ничего не понимаю. А кем?

Вряд ли оттирание грязи с его поясницы влажными салфетками впечатлило его как работодателя.

Марина с трудом делает глубокий вдох, словно только сейчас осознает, что произошло. Стягивает плащ и сбрасывает туфли.

– Он когда мне флешку протянул и сказал, что от «дамы с собачкой», я чуть не упала. А потом он меня в кабинет вызвал, я думала – всё, уволит. – Непонимающе потирает лоб. – А он про предложение, от которого нельзя отказаться...

– А у вас вообще вакансии есть? – цепляюсь за соломинку.

Она медленно встает и наконец идет в сторону кухни. Я семеню следом, пытаясь связать воедино ускользающие мысли.

– Знаю только, что Леночка, его секретарша, в декрет уходит. – Поворачивается ко мне, задумавшись. – Но это вряд ли. Он не станет искать замену так... на улице.

– От него декрет? – с подозрением хмыкаю.

– Нет, точно нет. Он перфекционист, деспот и тиран. – Марина растерянно мотает головой. – Он на Леночку так орал! Странно, что она забеременела на такой нервной работе.

Хотя ещё ничего не понятно, но я польщена. Возможно, этот сноб оценил мою стрессоустойчивость и бульдожью хватку. А офис-менеджер звучит всяко лучше, чем безработная брошенка.

Я готова вкалывать, таскать ему кофе, сортировать скрепки по цветам радуги – всё что угодно, лишь бы удержаться и доказать всем, и в первую очередь, Борису, свою значимость.

– О, борщик... – Марина наконец принюхивается, и к ее лицу возвращаются краски.

– Сейчас налью, садись, – подхожу к шкафчику и суетливо гремлю тарелками.

Я хочу угодить подруге. Борщ – самое малое, что я могу для нее сделать после того стресса, что устроила.

И пока Марина моет руки, внутри меня уже разгорается сладкое, горячее предвкушение.

Я после Бориса вообще никого не боюсь. Тиран? Деспот? Пф-ф. Я двадцать лет выживала в браке с БТРом!

Живо представляю, как звонит Борис. А я беру трубку и не ноющим, жалобным тоном, а уверенным, ледяным голосом чеканю: «Прости, я занята. Готовлю документы к совещанию. С тобой свяжется мой адвокат».

Два дня без мужа – и вот она, независимость.

В кармане маринкиных джинсов, которые я напялила вместо мятого платья, вибрирует телефон. Незнакомый номер.

Замираю над кастрюлей и делаю глубокий вдох.

Прокашливаюсь, придавая лицу максимально деловое выражение. Нажимаю «Ответить».

– Слушаю вас, – произношу своим лучшим «секретарским» тоном.

– Добрый день, – голос звучит сухо и деловито. – Это Лисовский.

– Да, Глеб Ви... Витальевич. Марина передала, что вы хотели со мной поговорить.

Маринка выходит из ванной, и по её лицу вновь пробегает тень.

Оптимистично поднимаю вверх большой палец. Мол, не пугайся, всё хорошо.

– Верно. Мне нужен сотрудник.

Победно подмигиваю Марине. Она округляет глаза и навостряет уши.

– Я готова рассмотреть вакансию, – чинно отвечаю, мысленно уже выбирая себе строгую юбку-карандаш.

– Отлично. Мне нужна помощница по хозяйству.

Повисает пауза. Я часто моргаю, уставившись на Марину.

– Простите? Куда помощница? – переспрашиваю я, уверенная, что ослышалась. Может, это должность начальника АХО? Административно-хозяйственный отдел?

– Ко мне в дом, – чеканит он. – Хозяйка дома не успевает поддерживать там порядок. Мне нужен человек, который наведет чистоту и уют и будет поддерживать их с энтузиазмом и рвением. Этого у вас, кажется, предостаточно.

Последняя фраза звучит с такой откровенной издевкой, что мой воздушный замок с офисным креслом и независимой женщиной с грохотом рушится прямо мне на голову.

Уборщица. Он предлагает мне мыть его полы?!

– Я подумаю над вашим щедрым предложением, Глеб Витальевич, – ледяным тоном произношу я. – Всего доброго.

Сбрасываю вызов и раздраженно швыряю телефон на кухонный стол.

Марина смотрит на меня, затаив дыхание.

– Ну что?! Сколько предложил?

Язвительно фыркаю, опираясь руками о столешницу.

– Он хочет, чтобы я у него дома полы мыла! Представляешь?! Уборщицей! Видите ли, хозяйка дома не справляется! Конечно, не справляется, если он женат на безрукой соплюхе! Не буду я чужому мужику унитазы драить. Я уже надраилась за свою жизнь... И хочу нормальной жизни. Я хочу карьеру строить!

Меня несёт.

Возможно, я не права, и у Глеба Витальевича жена очень даже рукастая, просто занята с выводком детей или поднимает пятый бизнес. Но почему-то сейчас я живо представляю, как Аня-Ангелок будет пилить ноготки у окошка, а Боря предлагает какой-нибудь «старой дуре» вроде меня должность помощницы по хозяйству, чтобы ненаглядная крошка не портила маникюр.

Марина растерянно моргает.

– Погоди. Какая жена? Глеб Витальевич разведен. Вроде...

12. Воспитательный процесс

Борис

Приподнимаю плечо, принюхиваюсь и тихо чертыхаюсь. Никакой парфюм не перебьет запах несвежей рубашки.

Раздраженно отбрасываю ручку, и она катится с противным дребезжанием.

Потрясающий эгоизм! Бросила полный бак стирки, оставила в коридоре бардак и сбежала к подружке играть в независимость.

Беру лежащую на краю стола с бумагами, прихваченную из дома, и раздражённо шиплю.

Вместо подшивки научных работ по макроэкономике, листаю аккуратно рассортированные по месяцам счета за коммунальные услуги. «Март, апрель, май...» Все подписано круглым почерком Светланы.

Чёрт!

Только о себе и думает! Ничего, вернется в стойло, объясню ей популярно, что не нужно засовывать эту никому не нужную дрянь в такую же папку, как и научные труды.

Нужно быстрее решать этот вопрос!

Схватив телефон, жму на контакт сына. Макс берет трубку не сразу. Опять где-то отвисает, лоботряс!

– Да, пап, – недовольно откликается.

– Здравствуй, Максим, – нервно кликаю ручкой, пытаясь сразу не разораться от его неспешности. – Какие новости?

В трубке повисает тяжелая пауза. Морщусь и прикрываю глаза от лучей утреннего солнца, бьющих в окно.

– Никаких, она у тёти Марины и возвращаться не хочет, – нехотя выдавливает Макс, и добавляет. – Слушай, может, не надо так? Она же плачет там… Переживает.

Тяжело вздыхаю, изображая родительское разочарование.

– Максим, ты рассуждаешь как ребенок, а не как взрослый мужчина. Мама сейчас не в себе. У нее кризис, гормоны, истерика. Ее нужно вернуть в семью ради ее же блага, пока она не наделала глупостей. Ты обещал мне помочь.

– Но я не хочу с ней ругаться!

– А я не хочу краснеть перед деканом строительного факультета за то, что моего сына отчислили за неуспеваемость! – повышаю голос. – Брал бы пример с Тёмы. Твой брат сидит за чертежами и не создает проблем. А ты бестолочь. Я договорился, чтобы тебя восстановили, Максим. Пошел на поклон к людям. И за это прошу сущую малость: прочистить мозги собственной матери. Я считаю, что это – справедливая сделка.

Макс сопит в трубку. Знаю, что он злится, но деваться ему некуда. Он зависим от меня так же, как Света.

– Пап, но ты же сам… – заикается сын. – Сам виноват!

– «Сам» – скажешь, когда тебе исполнится сорок три! – жестко обрываю его. – Молод еще отца судить. Твоя задача – учиться и делать то, что говорю. Мать не должна чувствовать поддержки в своем бунте.

– Вроде не собирается она к тебе приползать, – мрачно роняет Макс.

Снисходительно усмехаюсь.

– Ну-ну. И что же она планирует? Дальше у Маринки тереться на коврике? Долго её эта стерва не вытерпит.

– Нет. Мама сказала, что работу нашла.

Замираю.

– Что она сделала?

– Работу, говорит, нашла, – повторяет Макс. – И к тебе не вернется. Ты её обидел, пап. Может, прощения попросишь?

Внутри вспыхивает злая ярость. Какую работу?! Света не работала никогда! Она ничего не умеет! Что она будет делать? Квитанции за коммуналку сортировать?

– Я тебя не спрашиваю, что мне делать, понял? Попросил, как сына, помочь восстановить семью, а ты...

Сбрасываю звонок не прощаясь. Швыряю телефон на стол.

Решила показать характер? Ну хорошо, Светочка. Посмотрим, насколько тебя хватит на вольных хлебах, когда заблокированы кредитки.

В дверь робко стучат.

– Войдите! – рявкаю.

Дверь приоткрывается, и в кабинет, словно испуганная птичка, проскальзывает Анечка.

Короткая юбка и обтягивающая водолазка. Смотрит испуганно, трепеща ресницами.

– Борис Трофимович… – нежно тянет она пухлыми губками, прикрывая за собой дверь. – Можно?

Молчу. Сурово свожу брови и отворачиваюсь к окну. Пусть понимает без слов, что не права.

Подходит ближе, тонкие пальчики упираются в столешницу прямо рядом со мной.

– Прости, но я...

– Какого черта ты поперлась к моей жене?! – перебиваю. – Кто просил языком трепать про беременность?!

– Я… я просто хотела, чтобы ты был со мной! – всхлипывает. – Ты всё время с ней, а я одна! Мне просто обидно было…

Вся такая виноватая и беззащитная, что моё мужское эго от этого вида тает. Девчонка ведь. Такая же дурная, как и мои сыновья.

Ладно, не как Артём, но как Макс – точно!

– Я не давал тебе права к ней подходить!

Продолжаю стращать. Анечка вздрагивает. Нижняя губа предательски дрожит, в огромных глазах набухают слезы.

Чувствую над ней полную власть и получаю искреннее удовольствие, отчитывая. Пахнет её сладким парфюмом с нотами цитруса и моим собственным, более резким, с амбровым шлейфом. Но, увы, смешанным с вонью несвежей рубашки.

Это Света, женщина взрослая и рациональная, должна была держать лицо, а не устраивать истерику с хлопаньем дверьми. А с Анечки какой спрос? Ей двадцать лет, ветер в голове и бабочки в животе.

Тяжело вздыхаю и тру переносицу.

– Глупая ты девочка, Аня, – произношу уже мягче. – Своими детскими выходками ты меня очень сильно подвела. Теперь приходится тратить время и нервы, чтобы вернуть всё под контроль.

Анечка, опрометчиво решив, что гроза проходит мимо, лезет в сумочку и достает зачетку. Аккуратно кладет ее на стол и придвигает ко мне наманикюренными пальчиками.

– Вот...

– Что «вот»? – грозно вскидываю бровь.

– Надеялась, что вы мне экзамен автоматом поставите... – сбивается и испуганно переходит на «вы».

– Твоя группа вчера сдала.

– Знаю, – блеет она. – Просто я очень волновалась после всего. И не могла... Поэтому – вот... – зачетка ползет еще ближе.

– Придёшь на пересдачу со всеми, – локтем двигаю книжицу обратно.

Ну уж нет, моя дорогая. Любовь любовью, но дисциплина должна быть. Каждый должен знать свое место и нести ответственность за свои поступки. Света – за глупый бунт. Макс – за заваленные экзамены. А Аня – за свой длинный язык.

Миловидное личико вытягивается.

– Но почему?! Боря...

– Потому что ты наказана. – Откидываюсь в кресле. – За то, что полезла не в свое дело. Сдашь макроэкономику через месяц. И спрашивать буду строго.

Анечка разочарованно надувает губки и делает шаг назад.

– Это нечестно... Я же всё выучила... почти.

– Вот на пересдаче и продемонстрируешь знания, – сухо отрезаю.

Стоит посреди кабинета, нервно теребя край короткой юбки. Затем вдруг поднимает на меня взгляд. В них мелькает лукавый, чисто женский огонек, от которого внутри сладко екает.

– А может... – делает маленький шажок обратно, голос становится бархатным, тягучим. – Может, примете у меня зачет в отдельной комнате? Индивидуально? Я бы всё-всё рассказала...

Невольно расплываюсь в довольной улыбке. Ах ты ж маленькая дрянь. Знает, чем взять.

Окидываю взглядом ее ладную фигурку.

– Может, и приму, – протягиваю, чувствуя, как по венам разливается приятное тепло. – Посмотрим на твое поведение. Но обещать не могу. Иди, готовься, студентка.

Анечка радостно вспыхивает, посылает воздушный поцелуй и выпархивает из кабинета, оставив после себя ароматный шлейф.

13. Швабра правосудия

Стоя перед дверью из массива дуба, выдыхаю и нервно поправляю волосы.

Выглядит дверь солидно. Как вход в Нарнию.

Звонок нажимать почему-то не решаюсь – кажется, его трезвон разнесется по всему подъезду с лепниной и мрамором. Аккуратно стучу костяшкой пальца.

Да, я пришла к этому ироду сама. Гордость – отличная штука, когда у тебя есть счет в банке. Но ею нельзя оплатить услуги нормального адвоката, и ее не намажешь на хлеб.

Хотя поначалу я высокомерно бросила Лисовскому, что «подумаю». Моего гонора хватило ровно на час.

За этот час я успела пообщаться с Максимом и четко поняла: БТР уже выехал на позицию и расстрелял мой материнский авторитет в упор. Борис виртуозно выставил меня неадекватной истеричкой, которая бросила семью, загуляла и теперь мотается по подругам.

Всю жизнь я посвятила мужу и детям. А теперь на моих глазах этот тщательно выстроенный мир катится в тартарары.

Так зачем мне гордость? Ниже, чем сейчас, я уже не упаду.

Поэтому я сама набрала номер Лисовского. И дрожащим голосом, в котором еще слышались отголоски недавней истерики, сказала, что готова.

За дверью тишина, и я решаюсь постучать еще раз. Слышатся легкие шаги. Машинально натягиваю на лицо вежливую улыбку.

Замок щелкает, створка распахивается, и моя улыбка медленно стекает с лица.

На пороге стоит девица. Лет двадцать, не больше. Огромная оверсайз-футболка слегка сползла с плеча и открывает ключицу, шорт не видно, возможно их и нет. В ушах – наушники-затычки. А ещё у юной феи идеально гладкая кожа, пухлые губы и бесконечно длинные ноги.

Меня накрывает душной волной триггера. Очередной Ангелок? Только без красной шапочки, зато в пушистых милых тапочках.

Так вот кто у нас «хозяйка, которая не справляется»! Конечно, куда ей справляться с пылесосом, когда ТикТок не досмотрен.

Интересно, где бывшая жена Глеба Витальевича? Тоже ходит по чужим домам, чтобы заработать копейку?

– Вы из клининга? – девица вынимает один наушник и окидывает меня скучающим, оценивающим взглядом.

Вспыхиваю.

– Помощница по хозяйству. От Глеба Витальевича, – стараюсь, чтобы в моем голосе звучало достоинство.

– А, да, проходите... Инвентарь в подсобке за кухней. Там же и пылесос. Ванную выдраите в первую очередь, у меня там пудра рассыпалась. И мои вещи не трогайте, терпеть не могу, когда их перекладывают.

Она разворачивается и, уткнувшись в экран телефона, шлепает тапочками вглубь квартиры.

Ах ты ж мелкая дрянь! «Выдраите», «не трогайте».

Стискиваю зубы так, что сводит челюсть.

Спокойно, Света. Тебе нужны деньги. И как бы тебе не хотелось засунуть ей пылесос в одно место и нажать турборежим, относись к ней как к пустому месту.

Прохожу через просторную прихожую, нахожу за кухней подсобку. Беру швабру, пластиковое ведро с химией и с мстительным удовольствием представляю, как окунаю туда лицо этой малолетней фифы.

В квартире шикарный ремонт, но вокруг действительно бардак: раскиданные вещи, грязные чашки на дорогих столешницах, крошки на диване.

Яростно тру пол в коридоре, вымещая на итальянском керамограните всю злость на Бориса, на Глеба Витальевича и на эту малолетнюю содержанку.

Все мужики одинаковые. Все любят молодое тело!

Как раз перехожу к уборке огромной кухни-гостиной, когда туда вплывает девица.

Она не отрывается от телефона. Идет прямо по свежевымытому влажному полу, оставляя на глянцевом камне мутные следы. Подходит к кофемашине, нажимает кнопку и громко, со смешком, говорит в трубку:

– Да ладно, пусть бесится. Я вчера с его карточки триста тысяч списала в ЦУМе. Поорет и успокоится... Да куда он денется? Я же знаю, как им управлять. Если хочет, чтобы я была рядом, пусть платит.

Меня словно бьет током. Спина деревенеет. Руки, сжимающие черенок швабры, начинают мелко дрожать.

Перед глазами всплывает Борис, который не погнушался заблокировать карты, чтобы я приползла к нему на коленях. И вот эта малолетка, которая открыто хвастается подружке, как доит немолодого мужика.

– Девушка, – жестко чеканю. – Я только что там помыла.

Она оборачивается и брезгливо кривит надутые губы.

– Вообще-то меня Полина зовут, – хмурит идеально гладкий лобик.

Ну вот, и имя у нее тоже блядское! У моего Бориса – Ангелок. А у мерзкого Глеба Витальевича – Полюшка? Где они только берут этих...

– Полина, я только что там помыла! – повторяю для особо одарённых.

– Ну так помойте еще раз, – небрежно бросает она, забирая чашку с кофе. – Вам вообще-то за это деньги платят. Чтобы за мной убирать.

Разворачивается, собираясь уйти, но меня уже не остановить.

Забрало падает. Вся обида, боль, унижение последних дней, вся ненависть к Ане-Ангелку и ей подобным выплескивается наружу бурлящим потоком.

Резко взмахиваю шваброй. Мокрая, тяжелая тряпка хлестко стегает девицу по голым икрам.

Полина взвизгивает, расплескивая горячий кофе из чашки, и резко разворачивается ко мне.

– Вы что, больная?!

– Послушай меня, девочка, – с грохотом бросаю швабру в ведро. Мыльная вода выплескивается на пол. – Мне платят за уборку дома, а не за то, чтобы терпеть твое хамство.

Полина замирает, округляя глаза от возмущения и шока.

– Не поняла?! Да вы вообще знаете, кто я...

– Знаю! – рявкаю, делая к ней шаг. Меня всю трясет. – Прекрасно знаю, кто ты такая! Думаешь, схватила бога за бороду, потому что присосалась к кошельку состоятельного мужика? Думаешь, смазливая мордашка дает право вытирать ноги о других людей?

– Вы в своем уме?! Да я сейчас Глебу Витальевичу позвоню, вы отсюда вылетите! – визжит она, отступая.

– Звони! – ору в ответ, уперев руки в бока и двигаясь на нее. – Пусть послушает! Ты обычная молодая содержанка! Пиявка, которая только и умеет, что чужие кредитки опустошать да губы дуть! Но молодость – это товар, который быстро портится. Посмотрим, кому ты будешь нужна через десять лет, когда он найдет себе кого-то посвежее!

Полина открывает рот, хватая воздух, как выброшенная на берег рыба. Лицо покрывается красными пятнами.

– Да как вы смеете... – задыхается она.

В этот самый момент за моей спиной раздается тихий щелчок.

Входная дверь открывается.

– Что здесь происходит? – разносится по прихожей голос Глеба Витальевича.

Замираю, тяжело дыша. Ну вот и всё, Света. Твоя головокружительная карьера уборщицы закончилась, не успев начаться.

Ну ничего, зато на душе стало легче.

Полина всхлипывает, бросается мимо меня в коридор и с криком повисает на шее вошедшего Лисовского:

– Папа! Эта твоя сумасшедшая уборщица меня оскорбляет и бьет тряпкой!

Чтобы не упасть от неожиданности, мертвой хваткой вцепляюсь в спинку дивана. Папа?!

Я не поняла... У него дочь, что ли, есть?!

14. Трудности адаптации

Лучше бы это был папик. Господи, пусть Глеб Витальевич – всего лишь извращенец-переросток, который требует, чтобы юная любовница называла его «папой» в ролевых играх!

Но Лисовский не выглядит как извращенец. Он выглядит как уставший от выходок своего чада отец.

Глеб Витальевич тяжело вздыхает. Кладет свою большую ладонь на вздрагивающее от рыданий плечо девицы и как-то механически похлопывает.

– Успокойся, Полина. Иди в свою комнату, дочка, – произносит ровно.

Сомнений не остается. Я только что отходила мокрой шваброй по ногам дочь инвестора Маринкиной фирмы.

Бинго, Света. Ты пробила дно.

Полина возмущенно вскидывает заплаканное лицо.

– Ты что, не уволишь ее прямо сейчас?! Она меня ударила!

– Иди к себе, – с нажимом повторяет Лисовский.

Девица зло зыркает на меня, демонстративно шмыгает носом и, пытаясь топать пушистыми тапочками, которые не топаются, удаляется по коридору. Хлопает дверь.

Лисовский медленно поворачивается ко мне. Окидывает взглядом мою воинственную позу, ведро с мыльной водой и лужу на керамограните.

– Пройдемте на кухню, Светлана.

Ставлю швабру в ведро. Иду за ним на негнущихся ногах, чувствуя себя приговоренной к расстрелу.

Лисовский садится за барную стойку, расстегивает пиджак и сцепляет пальцы в замок. Ждет.

– Глеб Витальевич... – начинаю я, нервно теребя край резиновой перчатки. – Это случайность. Я просто... я не знала.

– Что она моя дочь? – спокойно уточняет он.

– Да. Я думала...

– Я прекрасно слышал, что вы думали, – сухо перебивает он. – И про содержанку, и про то, что молодость быстро портится.