Развод в 43. Экзамен на зрелость ты провалил!

22. Только не это!

Глеб Витальевич возникает на пороге, когда Полина, уничтожив две котлеты и пюре, опять скрывается в своей комнате.

Он без пиджака, галстук стянут, верхняя пуговица рубашки расстегнута. Но, тем не менее выглядит так, будто только что в офисе устраивал головомойку подчиненным, а не дома отчеты читал.

Он смотрит вслед дочери, потом переводит взгляд на меня. Втягивает носом воздух.

– Чем здесь пахнет? – спрашивает тоном следователя, обнаружившего на месте преступления неучтенный труп.

– Едой, Глеб Витальевич, – невозмутимо отзываюсь, протирая столешницу. – Борщом и котлетами. Вы же сами сказали, что обед сам себя не приготовит. Выполнила ваше распоряжение.

Лисовский молча проходит на кухню. Останавливается у кухонного островка. Смотрит на плиту, где стоит гигантская кастрюля, потом на меня. В его лице читается сложная внутренняя борьба между желанием держать дистанцию и банальным физиологическим голодом.

Мужики везде одинаковые. Будь они хоть директорами вселенной.

– Налить? – сжалившись, спрашиваю я.

Не отвечает, но садится на высокий стул, с которого только что сбежала Полина.

– Чего стоишь?

Видимо, это «да».

Наливаю так же щедро – густоту, мясо, бульон. Кладу ложку сметаны, отрезаю ломоть хлеба и ставлю перед ним.

Берет ложку и с осторожностью пробует, будто боится что я его отравлю.

Неторопясь прокатывает борщ на языке, и тянется снова.

С облегчением выдыхаю, и поворачиваюсь к мойке, чтобы вымыть разделочную доску. Все, дело пошло!

На кухне повисает тишина, нарушаемая только звяканьем ложки. Ест он аккуратно, без жадности Полины, но я спиной чувствую: ему вкусно.

– Полина сказала, вы сегодня работаете из дома, потому что вас все бесят, – бросаю я, не оборачиваясь.

Звон ложки прекращается.

– Моя дочь слишком много болтает.

– Она сказала, у вас в офисе филиал детского сада для умственно отсталых.

– Она преуменьшает масштаб бедствия, – ровно отвечает Лисовский. – Там не филиал. Там головной офис.

Я не выдерживаю и тихо фыркаю, маскируя смешок кашлем.

Вытираю руки полотенцем и оборачиваюсь. Тарелка Лисовского наполовину пуста, он лениво скролит пальцем телефон.

Ужасно не люблю, когда едят с телефоном, но сдерживаю рвущееся наружу замечание. Не время пока... Но галочку на будущее себе ставлю.

– Почему вы не работали, Светлана? – вдруг спрашивает, не отвлекаясь от экрана.

Замираю опешив. Вот так вопросики...

– Я двадцать три года была замужем, – чеканю я, глядя ему прямо в глаза. – Вела хозяйство. Вырастила двух сыновей.

– А что за семейные сложности, о которых упомянула ваша подруга?

На секунду теряю контроль, и пальцами цепляюсь за кромку столешницы.

– Ну...

– Муж мне изменяет, – на выдохе отвечаю я.

– Интересно почему? – не унимается Глеб Витальевич, в одной руке ложка, с другой телефон. – Ты могла ему предложить только борщ и головную боль по вечерам?

Сжимаю челюсти, скрипнув зубами. Облокачиваюсь о раковину спиной.

Ну, раз уж пошел об этом разговор, почему бы и не сказать правду.

– Я думаю, он всегда мне изменял. – Вздыхаю. – Для некоторых мужчин юное тело значит больше, чем борщ...

– Почему же для некоторых? – хмыкает прямо в тарелку. – Для всех!

А сам при этом ест так, что за ушами хрустит, не смотря на отвлекающий фактор в виде телефона.

От его наглости у меня перехватывает дух.

– Вот, значит, как? – Я шагаю к столу и дергаю тарелку на себя. – Отдайте!

– С чего это вдруг? Я еще не доел.

Глеб Витальевич оказывается очень ловким, и выпустив телефон из пальцев, намертво вцепляется пальцами в край фарфора.

– С того, что мой муж хоть и кобель, но ему хотя бы хватало совести стесняться этого, а не заявлять мне прямо в глаза!

– Я оплатил этот борщ...

– Вы мне моральное унижение не оплачивали!

Я в психе отпускаю тарелку. Красный бульон со сметаной ожидаемо выплескивается через край, щедро окатывая белоснежную рубашку Лисовского.

Он какое-то время сидит не шевелясь. Рассматривает жирное бордовое пятно на животе. Выглядит так, будто я ему печень проткнула.

– Спасибо, поел, – брезгливо стряхивает с брюк капусту и медленно встает.

Резким движением вытаскивает рубашку из-под ремня. Длинные пальцы поддевают верхнюю пуговицу. Потом вторую. Третью.

Моргаю. Он что, прямо тут раздеваться удумал? В расходящемся разрезе ткани показывается крепкая мужская грудь. Темная дорожка волос тропинкой сбегает вниз, к ремню.

Все ниже и ниже...

Ох ты ж… Я двадцать три года прожила с мягким номенклатурным пузцом Бориса и сейчас у меня случается тотальный визуальный шок.

Оказывается, мужские кубики пресса существуют в реальной жизни. Я их даже на пляже никогда не видела, думала, такое бывает только на карточке товара в интернет магазинах. И то их нейросети рисуют.

Во рту мгновенно пересыхает. Хочу отвернуться, честно хочу, но меня словно парализовало — стою и не могу даже моргнуть.

Ни капли лишнего жира. Только литой, жесткий рельеф мышц под смуглой кожей.

Мой взгляд в хаотичной панике, абсолютно против моей воли, скачет по шефу: широкие плечи, напряженные бицепсы, мощная шея… И всё это так возмутительно близко, прямо над столешницей, где я крошила капусту!

Кровь горячей волной приливает к щекам

Глеб стягивает испорченную рубашку с плеч. Его светло-серые глаза смотрят на меня в упор, тяжело и насмешливо.

– Постираешь!

Автоматически ловлю летящий мне в лицо снаряд и зажмуриваюсь от неожиданности.

Прижимаю к себе скомканную рубашку, еще теплую от его тела. От неё волнами поднимается терпкий, густой аромат, перебивающий кулинарное амбре. — дорогой парфюм с древесными нотками, горьковатый мужской пот, что-то ещё, чему у меня нет названия, но от чего низ живота неприятно, нехорошо сжимается.

Распахиваю глаза и поднимаю пылающее лицо. Он смотрит на меня таким темным взглядом, что по позвоночнику бегут мурашки.

– Постираешь? – повторяет он тише.

Судорожно угукаю в белый комок и отворачиваюсь к раковине.

За спиной раздается резкий, металлический щелчок.

– Брюки тоже! – слышится лязг расстегиваемой пряжки ремня.

О нет, только не это!

23. Прислуга

Вжимаюсь бедрами в мойку, прижимая к себе скомканную рубашку, и втягиваю голову в плечи, ожидая, что сейчас мне в спину прилетят брюки с тяжелым ремнем.

Ничего не происходит, только какой-то шорох за спиной.

Открываю один глаз и медленно поворачиваюсь.

Стоит в одних брюках. Тёмно-серых, идеально сидящих на узких бёдрах.

Пряжка дорогого ремня расстегнута, но молния даже не сдвинулась с места. Лисовский тряпкой стирает следы капусты с пояса.

Давлю в себе желание подбежать и помочь. Хватит с меня шоу с влажными салфетками.

Болтающийся ремень мешает. И Глеб Витальевич зло дергает его, выдергивая из шлиц.

Из-под стола вдруг раздается глухое, предупреждающее урчание. Симба, которая до этого мирно спала, поднимает голову.

Выходит из под стола, шерсть на загривке встает дыбом. Она н