Развод в 43. Экзамен на зрелость ты провалил!

И она пусть, может, и не боится, но опасается. А то разошлась вконец.

Все чего-то боятся. Студенты, например, отчисления. Мальчики боятся армии, девочки — что вместо теплого местечка в банке пойдут мыть посуду в общепите.

Неуверенность перед будущим, которое я вполне могу им испортить, — их главный страх.

Забота о потомстве — базовый инстинкт самки, у Светы он гипертрофирован. Почти двадцать лет нянчилась и стирала. И это я позволял ей это делать!

Позволял не работать, и позволял кататься, как сыр в масле. Можно сказать, облагородил её. А теперь, когда дети выросли и её забота им больше не нужна, почему-то со мной она эту роль играть не хочет.

По сути, какая ей разница?

Также будет убирать, готовить и заботиться обо мне. В свободное время — спа, маникюры и массаж, или что она там хочет. Я не ограничиваю ее свободу. И считаю, что она мою не должна ограничивать. Все честно!

Кошусь на пятна от соуса на манжете. Ещё час назад они портили мне настроение, а сейчас – так, пустячок. Рубашками снова есть кому заняться. Скоро всё встанет на свои места...

Артёма я, разумеется, не собирался отправлять клеить объявления – это было бы расточительством, столько сил и денег инвестировано в этого мальчика. Я что, сам себе злой буратино?

Но все чего-то бояться! Света боится за детей.

– Что-то у вас как-то...

Артём сметает ребром ладони крошки со стола, отвоёвывая себе чистый пятачок, и подчёркнуто протирает поверхность салфеткой.

– Мам, точно все в порядке?

– Конечно, Артём, – роняю мягко. Снова предпринимаю попытку дотянуться пальцем до спины Светы, но она так далеко сидит. Лень тянуться. – У нас теперь мама – деловая женщина. Немножко быт запущен, но ничего...

У Светы вытягивается лицо. По скулам ползёт пятнами румянец.

– Мам, серьёзно? – Тёма откладывает палочки, и в нём просыпается живой, неподдельный интерес. – Да это же круто. Поздравляю. А кем ты работаешь?

Света приоткрывает рот и опускает взгляд.

– Да так, неважно... – попискивает.

К еде она, кстати, так и не притронулась. Наверное, суши не любит. Я не помню. Она их ест или нет...

– А вот это, сын, уже детали, – великодушно решаю её спасти от унизительного признания, видно же, что смущается. Кем она может работать? Двадцать лет за моей широкой спиной – максимум в какой-нибудь архив, перебирать пыльные папки за три копейки. – Важно, что мама теперь самостоятельная. Дом, правда, малость одичал... Издержки эмансипации.

Света поворачивается ко мне, и почему-то мне хочется поёжиться от её горящего взгляда. Чем недовольна-то, я не пойму!

– Так как сессия? – ловко ухожу со скользкой темы, надевая обратно лицо мудрого главы рода.

– На четвёрку сдал. – Тёма жуёт с аппетитом. – Думал, утопят меня на балках, но обошлось. Мам, ты чего не ешь?

– Не хочу, сынок. Ешь. – Света так и держит спину, как будто шест проглотила.

Эта её каменная, упёртая немота начинает раздражать. Пора поставить точку. Чтобы усвоила правила раз и навсегда.

– Артём, ты молодец. – произношу размеренно. – Образование – это фундамент. Пока я на ногах, любой старт за мной. Я всё устрою. Главное, чтобы дома был надёжный тыл и чтобы разумные люди не делали на эмоциях того, что потом не отыграть. Верно, Света?

Она опять медленно поворачивает голову ко мне. Презрительно сощуривает глаза.

– Верно, Боря. – Голос у неё ровный и бесстрастный. – Главное – не делать глупостей, за которые потом придется отвечать.

Тёма перестаёт жевать.

– Мам, пап... у вас точно всё нормально? – Он хмурится, переводя взгляд с меня на неё.

– Всё отлично. – Улыбаюсь сыну успокаивающе, хотя начинаю закипать. – Просто мама ищет себя. Экспериментирует. Я не препятствую. Лишь бы ей было где ночевать, пока ищет.

Делаю паузу, чтобы до неё дошло. Одно моё слово – и уйдет на улицу.

Но Света чуть склоняет голову набок, слегка приподнимает уголок губ.

– А я уже нашла себя, Боря, – произносит почти ласково. – Девушка одна подсказала. Хорошенькая. В красной шапочке. Думаю даже рассказик про нашу встречу написать. У вас на кафедре кто-нибудь в современной прозе разбирается?

Палочки замирают у меня над тарелкой.

– Можно и не коллег, – мечтательно тянет. – Декан. Или студенты – молодёжь сейчас до таких историй охочая.

Ролл идёт не в то горло, и я закашливаюсь. Кашляю натужно, до слез. И каждый раз, поднимая голову, встречаю ее довольный взгляд. Артём от души лупит меня между лопаток; пожалуй, слишком от души.

На что она намекает?

Отдышавшись, верчу шеей, расстёгиваю верхнюю пуговицу. Воротник становится тесен.

– Ну так что с моим рассказом? – мило улыбается, протягивая мне стакан воды.

– Не думаю, что Артёму интересно твое творчество, – выдавливаю сипло, перехватываю у нее стакан и делаю щедрый глоток.

– Мам, ты правда писать взялась? – Сын смотрит на неё с восторгом первооткрывателя.

– Да так, – отмахивается. – Просто жизнь заставила...

Опять дергаю ворот рубашки. Черт, пуговицы уже расстегнул, а дышать нечем.

До меня начинает медленно доходить. Я не роллом подавился, а её наглостью.

– Так как считаешь, Боря? – добивает она. – Декан заинтересуется рукописью?

Поднимаюсь резко, не рассчитав силы. Стул с мерзким скрежетом дерёт паркет.

Дышу тяжело, с присвистом. Смотрю на свою жену и вижу: не блефует. В глазах нет страха, нет сомнения. У неё в кулаке чека от гранаты, и она выдернет её здесь, при сыне, наплевав на всё.

Она же прямо сейчас всё вывалит на Артёма. И еще декану позвонит...

Так нечестно же! Я её пугал, а она что, всерьез, что ли?

С трудом возвращаю лицу непроницаемость.

– Простите, у меня форс-мажор. – Зачем-то снова начинаю застегивать пуговицы рубашки до самого верха. Застегнув, туго вожу шеей.

– Какой форс-мажор, пап? – Артём привстает от неожиданности. – Ночью?

– Аспирант... Аспирант залил лабораторию.

– Залил чем? – Света смешливо вздергивает бровь.– Коньяком?

Вновь дергаюсь и расстегиваю пуговицы обратно.

Они с ума меня сведут.

– Трубу прорвало, мне звонили недавно. На бумаги все течет...

Артём недоумённо морщится.

– Пап, ты же не сантехник. Ночь скоро...

– Ответственность, сын, не сверяется с часами. – Одёргиваю пиджак. – Чему кое-кому в этой комнате ещё предстоит научиться. Ужинайте без меня.

Разворачиваюсь и иду в прихожую.

Спиной чувствую её взгляд.

Набрасываю плащ, беру с тумбы портфель. Меня потряхивает. Давление, наверное, подскочило!

Двадцать лет я кормил эту женщину, вытянул из общаги и нищеты, дал имя, дом, фамилию, – а она смеет торговать моей репутацией? Смеет шантажировать и втыкать мне нож в спину!

Захлопываю за собой дверь. Замок гулко бухает на всю площадку.

Потираю лоб ладонью. Здесь, без её пронзительного взгляда, я чувствую себя намного лучше. Нащупываю пульс и прислушиваюсь. Частит...

Она меня до инфаркта доведет!

Ну уж нет, я этого так не оставлю.

Что ж, Светочка. Хочешь быть деловой женщиной и сочинять сказки – сочиняй. Посмотрим, как бойко работает фантазия на пустой желудок.

Лифт ползёт целую вечность. Достаю телефон. Банковское приложение открывается быстро и послушно.

Два касания. Её карта и карта Артёма.

Готово.

Следом – контакт хозяина квартиры, которую я снимаю мальчику в Москве. Палец замирает над ним на секунду, не дольше. Артём поймёт. Артём всегда понимал, с какой стороны хлеб мажут маслом.

Двери лифта разъезжаются.

Да, у всех есть слабые места. У моей жены – инстинкт наседки. У меня – моя репутация.

Ты выиграла ужин, дорогая. Наслаждайся роллами. А завтра к обеду вспомнишь, чья рука держит бразды правления в этом доме, и приползёшь обратно.

Ты будешь голодной и благодарной.

19. Гордость и предубеждение

– Двадцать три года, Рит, я этому человеку стрелки на брюках выглаживала по линеечке.

Телефон зажат между ухом и плечом, шея уже затекла.

– Ничего не слышно, что за шорохи у тебя?

Перестаю драить плиту и застываю. У меня уже отваливаются спина и руки.

– Двадцать три года, говорю, коту под хвост. И никакой благодарности. Я сегодня даже хлеб не смогла купить, он карту заблокировал.

– Вот сволочь холёная. – В трубке хруст и учащенное дыхание. Ритка, как всегда, жуёт на бегу. – Ну, Боря всегда у тебя такой был. Ты просто не замечала...

– Ну так как заметишь? Я же другого и не видела. – Пожимаю плечами и посматриваю в сторону микроволновки. Там вроде не так все запущено, громко шуршать не буду. – Была бесплатной прислугой. Да и сейчас он меня на таких же условиях хочет оставить.

Брызгаю из пульверизатора на стекло микроволновки и круговыми движениями натираю его.

– ...В банке сказали, что нужно обратиться к держателю основного счёта. Только этот держатель мне вчера открытый брак навяливал и пообещал отправить сына листовки у метро раздавать.

– Но зато ты с жильем теперь.

– Ага, с жильем. – Дышу на микроволновку, чтобы оттереть пятнышко. – Боря просто дома не ночевал.

– А где он таскался?

– Не знаю даже.

Оставив в покое микроволновку, перехожу к кастрюле и, забывшись, начинаю ложкой отскребать что-то присохшее ко дну. Раздается мерзкий скрежет.

– Света, ты опять?

– Прости... – Бросаю ложку. – Ладно, потом отскребу. Тут грязи столько, я не знаю с чего начать. Боря совсем к быту не приспособлен, а я не могу в таком беспорядке жить.

– Замки смени – и отмывай. Зачем зря стараться? Вернется, снова засрет...

Застываю. Ну да. Он же так со мной поступил? А я чем хуже? Со злостью швыряю ложку в раковину. Нет. Так я не могу... К тому же Боря – не я, он и с полицией заявится.

– Нет, Ритуль. Не пойдёт. Да и денег нет у меня, даже на замок...

– У лысого твоего тебе хотя бы платили.

– Он Лисовский, и он с волосами. – Печально рассматриваю содержимое холодильника. Половинка лимона. Огурцы. Банка горчицы. И початая бутылка виски. Барин горе изволил заливать. – И я Лисовскому вчера в лицо сказала, что увольняюсь. И больше не приду.

– Угу. – продолжает жевать. – А он что?

– А он сказал, что я к нему приползу проситься обратно.

Рита с кем-то здоровается, обменивается парой фраз и снова возвращается к разговору.

– Ну так и приползай…

Сажусь, снимаю со спинки стула испачканное бурыми пятнами полотенце и рассматриваю его на свет. Боря им ботинки, что ли, чистил?

– Светик, гордость в кастрюлю не положишь.

Дотягиваюсь до холодильника, снова открываю дверцу и заглядываю. Нет, стартовый продуктовый набор на месте. Мне не показалось. Куда он продукты все дел? Всё съел или показательно выкинул?

Да, точно. Гордостью сыт не будешь.

– ...Поэтому возвращайся к лысому.

– К Лисовскому

– К нему самому. Помыла полы, взяла деньги, ушла домой. Подкопи. Ты себя увереннее чувствовать будешь, если от Бори перестанешь зависеть.

Вздыхаю.

– И прекрати на него работать бесплатно.

– На Лисовского?

Рита вздыхает так, будто разговаривает с пациентом, который назло себе выплевывает таблетки.

– На мужика своего! Рабство отменили давно. Всё, бегу, у меня капельницы. – И чуть тише добавляет: – Ты женщина в трудной жизненной ситуации, тебе нечего стыдиться попроситься обратно. Если твой Лисовский нормальный мужик, то поймет.

Развешиваю грязное полотенце обратно на спинке стула.

Лисовский не мужчина. Он дракон огнедышащий! И еще у него есть мегера-дочь, которая пудру по ванной рассыпает.

Стою с телефоном в руке ещё секунд десять. Но когда у тебя в холодильнике лимон, горчица и виски, свою гордость приходится аккуратно свернуть и засунуть на нижнюю полку. Рядом с огурцом.

– Мам?

Вздрагиваю. Тёма стоит в дверях кухни – заспанный, светлые вихры дыбом, в той же толстовке, в которой был вчера. Сколько он слышал?

– Доброе утро. – Натягиваю улыбку, вытираю руки о фартук. – Будешь… – открываю рот и понимаю, что предложить-то нечего. – Чай будешь?

Он не отвечает. Подходит, молча отодвигает меня бедром от раковины – вымахал здоровый, в отца – берёт губку и встаёт к мойке.

– Тём, я сама…

– Сядь, мам.

– Да я…

– Сядь. – Не оборачиваясь закатывает рукава и начинает мыть.

Падаю обратно на стул. Симба тут же приваливается ко мне тёплым боком, кладёт морду на колени.

– Ты, кстати, молодец, – бросает сын через плечо. – Что работать пошла. Я серьёзно. Я всё думал – ну сколько можно вокруг отца на цыпочках ходить? А ты взяла и… Кем, кстати?

Открываю рот сказать правду. Что никакая я не молодец. Что свою работу променяла на истерику, потому что во мне гонор заиграл. А эту плиту – вот, бесплатно намываю с утра.

– Да так, – отмахиваюсь. – Помощницей. У одного… человека.

– Типа личный ассистент? – оживляется Тёма.

– Вроде того.

– Круто, мам. Я тобой горжусь.

Глажу Симбу, вцепившись пальцами в жесткую шерсть на загривке, чтобы не расплакаться. Я ждала этих слов двадцать лет. Мечтала, как сын скажет их красивой, состоявшейся мне. А он говорит их сейчас. Когда вся моя карьера – чужой унитаз за деньги, да и ту я упустила.

Я не могу даже заплакать как следует – потому что он обернётся, спросит, и придётся врать дальше.

– Так. – Он закрывает кран, вытирает руки. – Я поехал, мне на вокзал к двенадцати.

– Куда? – вскидываюсь. – Ты же только приехал!

– Мам. Проект горит, я тебе говорил. Я и приехал-то… – он мнётся, – убедиться, что ты живая. Что батя тебя тут не съел.

Подходит, обнимает – большой, тёплый, – и я утыкаюсь ему в плечо, не отпуская чуть дольше, чем надо.

После ухода сына тишина в квартире снова становится оглушительной. Я еще некоторое время хожу кругами по кухне и думаю. Выбора у меня особо и нет.

А еще я боюсь возвращения Бориса. Он ведь вернется, я знаю. И я могу сколько угодно изображать забастовавшую мебель, но он найдет способ меня прогнуть, пока я от него завишу.

Лисовский меня презирает. Лисовский высокомерный, злой и циничный. Но он мне платит, и он меня замечает. Там я не пустое место, как для Бориса, а противник, пусть и из обслуживающего персонала.

Достаю телефон из кармана. Нахожу номер в последних вызовах. Жму зеленую кнопку.

– Я слушаю, – голос звучит сухо, без вопросительной интонации. Он даже не удивлен.

– Это Светлана...

– Адрес помните? – перебивает он, и я будто наяву вижу эту сытую, ленивую усмешку, с которой он это произносит.

– Да.

– Через час чтобы на месте были. Пока я не передумал.

В трубке раздаются гудки.

Снимаю с крючка поводок и пристегиваю к ошейнику Симбы.

– Пошли. Нас ждет дракон. И он та еще скотина.

20. Пингвины и борщ

Глеб

Она опаздывает на четыре минуты.

Я стою в дверях и смотрю на часы. Не потому что четыре минуты – это катастрофа. А потому что опоздание, само по себе, исчерпывающая характеристика.

Впрочем, другого я и не ожидал.

Наконец, звонок. Распахиваю дверь.

– Я же говорил... – произношу назидательно.

Жду, что эта ходячая проблема сейчас, опустив глаза, юркнет мне под руку, и пойдет греметь кастрюлями или швабрами.

Но она не торопится. Стоит на пороге, как вкопанная. И, разумеется, опять с собакой.

Собака, к слову, хорошая. Я вообще люблю лабрадоров, в детстве у меня был такой же – добрый, слюнявый и неповоротливый пес. Похож на эту невоспитанную псину, которую Светлана таскает за собой как талисман.

Собака подвизгивает, натягивает поводок и тычется влажным, холодным носом мне в ладонь. Машинально чешу ее за ухом. Хорошая девочка. Когда не ездит в моем салоне.

– Я сказал «проходите».

– Вы сказали «Я же говорил»...

Не двигается с места и нервно наматывает поводок на пальцы.

Меня такие люди дико бесят. На работе я бы не вытерпел подобного сотрудника и пары минут. В коллективе такие хаотичные, принципиальные особы – это бомбы замедленного действия. Они ломают дисциплину, не соблюдают субординацию и не умеют работать по инструкции

Парадокс в том, что именно такие женщины, умеют создавать уют. Наверное, потому что уют по инструкии не создаётся.

Обычная прислуга просто вытирает пыль, Светлана - отвоевывают территорию у бардака. Она будет препираться со мной до хрипоты, но физически не вынесет пустых кастрюль или грязи.

И, хотя при взгляде на нее хочется ругаться матом, сдерживаюсь. Мне нужен человек, который наведет здесь порядок и сможет обуздать неуемное эго Полины.

– Светлана, – вкладываю в ее имя максимум ледяной вежливости. – Не важно, что я сказал. Но обед сам себя не приготовит.

Она вздыхает так тяжело, будто ей сдавило ребра. Косится на меня и цедит сквозь зубы:

– Я женщина в сложных жизненных обстоятельствах. Иначе никогда не пришла к вам в лапы.

В лапы? Приподнимаю бровь.

– Да, вы были правы, – начинает частить она. – Я погорячилась, когда увольнялась. Но всё равно не хочу, чтобы вы стояли тут и попрекали меня этим с видом... С видом самодовольного надутого пингвина

Кровь отливает от лица и тут же приливает обратно, обжигая скулы и лоб. Это было неожиданно.

– И мне нужен аванс, – добивает она, вздернув подбородок.

– Что-о?

– Деньги вперед!

Боже, избавь эту женщину от мучительной смерти, а меня от тюрьмы!

Смотрю на нее сверху вниз и просто не знаю, что сказать. Видимо совсем сдал Глеб Витальевич Лисовский, перед которым трепещут советы директоров. Которого боятся и ненавидят собственные подчиненные.

Обозвать меня надутым пингвином и сразу же потребовать аванс? И остаться в живых после этого?

К тому же я еще не начал попрекать. Хотя собирался, конечно. Но еще даже не приступил.

– Как вы меня назвали? – обманчиво тихим голосом переспрашиваю.

Светлана вдруг моргает и хмурится, глядя на мою застывшую физиономию, Наверное, Понимает, что ляпнула лишнее, и медленно, очень медленно, бочком проскальзывает мимо меня в коридор.

– Аванс можно и вечером, – бормочет себе под нос, исчезая в направлении кухни. За ней, радостно цокая когтями, семенит лабрадор.

Я остаюсь стоять в дверях. Наверное, с минуту просто смотрю в пустоту. Ни одна женщина за всю мою жизнь не смела называть меня пингвином. «Жестоким козлом» – да. «Бессердечным сухарем» – сколько угодно. Но вот так...

Вдох и выдох...

Закрываю дверь и иду за ней на кухню. Достаю из кармана конверт с наличными, кладу на столешницу.

Она замирает, не успев завязать кухонный передник на талии.

– Что это?

– Ваш аванс. Половина оклада.

Она так и стоит, замерев, никак не может завязать тесемки.

– Это не потому что вы попросили, - зачем-то уточняю. – у Марины навел справки.

Она смотрит на меня, уголок рта слегка подрагивает. Наконец, так и держа руки за спиной делает что-то вроде забавного реверанса.

Чтобы она не заметила рвущийся из меня смешок, молча разворачиваюсь и иду в свой кабинет.

На пороге останавливаюсь и бросаю через плечо:

– И, Светлана. Завтра ровно в девять. Четыре минуты я вам прощаю в первый и последний раз.

– Так точно! – весело отвечает.

Захожу в кабинет. Сажусь за стол и открываю квартальный отчет на ноутбуке.

Читаю первую строку отчета.

Где-то на кухне гремят тарелки. Раздается ее негромкий голос: «Как ты думаешь, Симба, пингвины любят борщ».

Ухмыляюсь.

Я читаю первую строку во второй раз. Потом в третий. Буквы почему-то категорически отказываются складываться в слова.

21. Укрощение строптивой

Шинкую капусту с такой скоростью, будто от этого зависит моя жизнь. Впрочем, так и есть.

Конверт с авансом приятно греет задний карман джинсов, и я его периодически проверяю ладонью. Мои собственные заработанные деньги.

И за оплату того, что я и так делала каждый день, бесплатно причем, я готова сварить этому надутому пингвину, хоть цистерну борща. Пусть лопает. Ему полезно, добрее станет!

Готовить я люблю. Для меня это целое таинство, сродни алхимии. Из обычных ингредиентов создать что-то необыкновенное, способное хоть на краткий миг погрузить в нирвану, подарить удовольствие и радость.

Шарканье подошв по плитке раздается как раз в тот момент, когда я выключаю плиту.

Оборачиваюсь. На пороге моего священного царства, пропахшего ароматами лаврового листа, перца и бульона, стоит Полина с миной скучающей императрицы. Губы надуты, руки скрещены на груди.

Голод не тетка, да? Вышла все-таки, хотя с самого утра демонстративно скрывалась в своей комнате.

– Опять здесь что-ли?

– И тебе добрый день, – невозмутимо отзываюсь я. – Руки помыла? Садись.

Она фыркает так громко, что Симба, дремлющая под столом, приоткрывает один глаз.

– Я тут не для того, чтобы с прислугой за одним столом сидеть. Я за соком пришла.

Она демонстративно топает к огромному холодильнику. Открывает дверцу и зависает, сканируя полки. Сока там нет – я выкинула пустую коробку еще полчаса назад.

Раздраженно хлопает дверцей.

– Где сок?

– Закончился, – спокойно говорю я. Достаю из шкафчика глубокую тарелку. – Зато есть нормальная еда.

– Я это не ем, – Полина вздергивает подбородок, но её взгляд предательски залипает на тарелке. – Я БЖУ считаю.

Понятия не имею, что она там считает, но наливаю густой наваристый борщ в тарелку и со тяжелым цоканьем ставлю ее на стол.

– А я не спрашивала, что ты ешь. Садись и ешь. Тощая, как велосипед.

Девчонка задыхается от такой наглости. Только я двоих тех-еще-мальчиков воспитала, и броню из хамства и отрицания пробиваю на раз-два.

– Садись, пока горячее. Иначе вылью, а до ужина еще четыре часа.

Демонстративно протягиваю руку к тарелке, и долгую секунду мы сверлим друг друга взглядами, как дуэлянты. Полина щурит серые глаза, точь-в точь, как отца.

Наконец, резко разворачивается, светлые волосы красиво взметаются облаком.

– Ну и пожалуйста! Не очень-то и хотелось...

Руки сами сжимаются в кулаки. Мне дико хочется шлепнуть эту зажравшуюся девицу по щуплой заднице. Не сильно, но так, чтобы она поняла.

И в этот момент желудок Полины выдает её истинные желания громким урчанием. Она стоит ко мне спиной, но я вижу, как опускаются воинственно вздернутые плечи.

Фиаско, да?

Выбора у нее нет. Понты понтами, а физиологию не обманешь. Она нехотя поворачивается.

– Ладно. Чуть-чуть...

Всем своим видом показывая одолжение, забирается на высокий стул.

Первые пару минут на кухне слышен только стук ложки. Ест она молча и жадно, как голодный детдомовец. Хотя явно пытается сдерживаться.

Беру влажную губку и методично протираю плиту, делая вид, что не смотрю на нее.

Ожидать «спасибо» мне видимо не стоит, гонор не позволит. Но суд по аппетиту, со своей работой я справляюсь неплохо.

– Твой отец часто дома работает? – спрашиваю будничным тоном.

Полина замирает с ложкой у рта. Подозрительно щурится.

– Тебе-то какое дело?

– Не тебе, а вам, - подхожу к духовке и, приоткрыв дверцу заглядываю внутрь. Там у меня паровые котлетки. Ну не совсем паровые, потому что пароварки я не нашла, но вполне себе духовые.

К запаху борща добавляется аромат мяса, и Полина, вытягивает шею и пытаясь заглянуть через мое плечо.

– Вам-то какое дело? – поправляется.

– Расписание планирую, – захлопываю дверцу обратно. – Если он работает дома, пылесосить нужно в другое время.

Судя по опустевшей тарелке, борщ Полину вполне устраивает. Моя логика тоже. Она пожимает плечами и цвиркает ложкой по дну, вылавливая остатки.

– Не всегда. Только когда его все бесят.

– И часто бесят?

– Постоянно, – она пренебрежительно машет рукой. Видимо, ненависть ко мне временно отступила перед лицом голода. – Он говорит, что вокруг одни непроходимые тупицы, и что у него в офисе филиал детского сада для умственно отсталых.

– М, понятно...

Почему-то вспоминаю мою подругу Марину. Интересно, по мнению Глеба Витальевича, какую должность в этом детском саду занимает она?

– А второе будет? – отставляет тарелку.

Губы сами собой растягиваются в улыбке, и я отворачиваюсь, чтобы сполоснуть губку.

– Будет, но тарелку в посудомойку поставь. Умственно отсталых на этой кухне нет, сама справишься.

Полина шлепает к посудомойке, криво втыкает тарелку между штырями, и захлопывает машинку.

– Нормальный суп, – бросает она, не глядя на меня. – Но вы всё равно странная. И собака у вас воняет.

– Это запах мудрости и жизненного опыта, – парирую я. – На второе у меня котлеты и пюре.

Она, для вида задумавшись, кивает. И добавляет с деланой неохотой.

– Но сначала добавку.

Отворачиваюсь к кастрюле, пряча улыбку! У меня ощущение, будто мне сейчас вручили мишленовскую звезду.