После развода. Не отпускай меня!

14.

Дмитрий

У Раи на подоконнике герань в обрезанной пятилитровке, и герань эта прёт, как сорняк. Раиса всё живое умеет раскормить.

Телевизор бубнит прогноз на завтра: дождь, дождь и снова дождь. Хмыкаю про себя. Колонну под таким дождём вести — сомнительное удовольствие.

Торчу на табурете у стены, расставив ноги, и не знаю, куда деть руки.

— Дим, ну чего ты как неродной? — Рая подсовывает мне тарелку, борщ дымит, в нём качается мозговая кость. — Садись по-людски, за стол. Я ж с мясом наварила. Специально для тебя.

— Не хочу.

— Это как — не хочу? — Она вытирает руки о фартук, упирает кулаки в бока. — Ты ж вечно лопаешь, как не в себя.

Лопал. А сейчас внутри какая-то муть, и от её борща, наваристого, жирного, не аппетит просыпается, а что-то близкое к тошноте.

Встаю. Тесно мне от низкого потолка. А еще духота от плиты. Запах жарёхи и сладкого парфюма будто липнет к нёбу.

Подхожу к окну. Где-то там, за огородами, синие ворота Антонины Васильевны, где я врачиху высадил. Она тогда дверцей так хлопнула, что стекло в машине чуть не посыпалось.

— Воды тебе натаскать, что ли? — Киваю на пустые вёдра у печки.

Рая смотрит на меня так, будто я по-китайски заговорил.

— Какой воды, Дим? — Она подкатывается, кладёт горячую ладонь мне на грудь, ведёт ниже. — Я тебя месяц почти не видела, урывками только. Брось ты вёдра. Лучше вот это с меня сними. — Поддевает пальцем поясок халата.

Жду, что внутри всё привычно подберётся от одного шороха ткани.

И… ничего.

Осторожно отвожу её запястье.

— Погоди.

— Чего годить-то? — Она смеётся.

Снова липнет ко мне, тёплая и мягкая. Тычется губами в шею, в челюсть.

Стою бревном. Хоть бы что ёкнуло! Отстраняю её мягко. И, пока она, оторопев, хлопает глазами, хватаю у выхода ведро.

— Жарко у тебя. Пройдусь.

Во дворе хорошо. Сыро, темно, тянет мокрой травой. Налегаю на рычаг колонки, ледяная вода хлещет в цинк. Сдираю куртку, потом — рубаху через голову, и опрокидываю полведра на загривок.

Так хорошо, что аж зубы сводит. Упираюсь ладонями в холодное железо, жду, пока отпустит.

Дыши, Авдеев. Завтра колонна, послезавтра ещё, через неделю и не вспомнишь, как её зовут.

Тьфу. Прилипла, зараза. И глаза эти кошачьи... будто в душу смотрит.

Возвращаюсь мокрый по пояс, гремлю полными вёдрами. Рая уже запахнула халат, сидит на кровати, обиженно ковыряет лак на ногте.

— Одичал ты вконец на своей войне, — бурчит она. Придвигается, хлопает по покрывалу. — Иди уж сюда, бирюк. Высушу.

Опускаюсь на край.

— Дим, оставайся, а? — голос становится мягким, теплеет, и меня тянет обратно на улицу. — Поживи у меня. Чего тебе на той железной койке в казарме мыкаться? Я и постираю, и накормлю. С боевого приходить будешь, а тут дом. Тут я.

Опять двадцать пять.

— Рай... — Я тру лицо ладонью. — Мы ж с тобой говорили.

— Да что мы говорили-то…

— Что у нас ничего нет, — режу прямо, как привык. — Мы с тобой как сошлись, так и разойдемся. Меня перекинуть могут в любой момент. Я тебе это с первого дня объяснил.

Лицо у неё дёргается, но она держится.

— Я ж не в ЗАГС тебя тащу, дурень, — фыркает Рая, отводит глаза. — Поживи только по-человечески. Отдохни.

— По-человечески... — Угрюмо повторяю за ней. Поднимаюсь, стаскиваю с верёвки у печки свою футболку. — Герань на окне, борщ и тапки у порога. Это, Рай, не моё.

— А чего такого-то в борще?! — взвивается она.

— А того. — Натягиваю футболку через голову. — Хорош борщ, когда его раз в месяц ешь, как с боевого вернёшься. Как награду. А каждый день — это уже не борщ. Это повинность.

— Скажешь тоже, — криво усмехается Рая.

— Меня на привязи не надо держать. Иначе я на стену полезу.

— Я для тебя тоже борщ? — сипит в сторону. — Когда захотел, похлебал. Не захотел — отставил.

Не отвечаю. А чего отвечать? Сама сказала точнее меня.

— Я тебе с первого раза не врал, Рай, — говорю глуше. — Ты баба умная. Всё знала.

— Знала, знала. — Она машет рукой, голос ещё держится, но уже на тонкой ниточке. — Думала, обтешешься. Прикипишь. Мужики ж тоже прикипают.

— Я не прикипаю. — Сажусь и лезу за сигаретой, только пачка пустая. Вот чёрт! — Война, Рай. Тут наоборот, налегке надо ходить. Чтоб, если завтра не вернулся, никто по тебе вёдрами слёз не лил.

Не от подлости я так. Но ей этого не объяснишь. Мне бы сейчас не её пуховую кровать. Мне бы рацию, грязь по самые уши, суматоху, где башка занята делом, а не вот этим всем. Мне бы гнать сквозь дождь и не думать.

Рая утирает нос тыльной стороной ладони.

— Это ты из-за врачихи новой?

Горло стягивает. Не могла же фифа рассказать, как я на нее в машине кинулся?

— Какой ещё врачихи?

— Москвички. — Рая прищуривается. — Девки в ординаторской про неё трещат не умолкая. У нее плащ один тыщ сто, наверное, стоит.

— Глупости не говори. — Я сажусь перед её чертовым борщом и беру ложку в руки.

— Красивая, правда?

— Не знаю. — Запихиваю в себя сразу полную ложку гущи и жую.

— Прямо не знаешь. — Не верит, скалится. — Мужики на неё облизываются, как коты на сметану.

В рот отправляется еще одна ложка, потом еще одна. Я ем, а она смотрит на меня пристальнее, чем нужно. Телефон на клеёнке дребезжит, ползёт к краю стола. Сгребаю его ладонью.

— Авдеев слушает.

— Товарищ майор, — голос дежурного звенит на всю кухню. — Колонну двигают, через час выход с базы. Третий батальон уже грузят.

Через час? Меня к полуночи дернуть должны были. Только в груди не досада, а облегчение.

— Принял. Выезжаю.

Сую трубку в карман. Рая уже всё прочла на моём лице.

— Опять, — выдыхает. Кусает губу, чтобы не дрожала. — Даже борщ не доешь.

— Я себе не хозяин.

— Ты вечно так! – она вскидывается, одёргивает халат. — Наварила, настряпала… Хоть бы поел, ирод.

Подхожу, чмокаю ее в рыжую макушку. От неё пахнет духами, и на улицу тянет ещё сильней.

— В следующий раз, Рай. С боевого вернусь — заеду.

— Ага. С боевого. — Она отворачивается к плите, гремит крышкой громче, чем надо. – Знаю я твой следующий раз.

Виноватым себя ощущаю ровно до калитки.

За калиткой отпускает. И ведь странно, Райка — хорошая баба. Простая и щедрая. Мозг не пилит, борща наварила полную кастрюлю.

А я из её тёплой хаты вылетаю, будто там пожар.

Втискиваюсь в «УАЗ» и отмякаю. Холодное жёсткое сиденье, привычный дух солярки и железа.

Кручу ключ — мотор урчит не сразу, остыл. Тянусь поднять воротник, в кабине зябко, и, уткнувшись носом в собственный рукав, замираю.

Этой рукой я два часа назад тянулся через неёк заклинившей дверце. Плечом вжал её в сиденье, рукавом мазанул по тому самому дорогому плащу. Ткань теперь пахнет чем-то тонким, прохладным и стервозно дорогим. Таким, какого здесь, в этой грязи, отродясь не водилось и водиться не должно.

Ловлю себя на том, что сижу и нюхаю собственный рукав. Как пёс.

Отдёргиваю руку, будто о плиту обжёгся. Со всей дури луплю ладонью по рулю.

Резко газую. Желтые фары выхватывают колею.

Спокойно, Авдеев. Пройдёт.

15.

Диана

Разворачиваю детскую ладонь к свету. Шов хороший – аккуратный, ровный, без узлов-петухов. Максим Александрович не из военно-полевой романтики пришёл — так руку набивают там, где за кривой стежок бьют по голове заведующий. Спрошу при случае, где он практиковал.

— Как тебя угораздило?

— Патроны в костёр бросали, — буркает мальчишка в одеяло.

Неразговорчивый, зато терпеливый. Говорят, не пикнул, пока штопали.

Снимаю перчатку и неожиданно для себя треплю его по колючим патлам. Лето, а он оброс, как дворняга. Мальчишка вздрагивает. Будто не погладила, а замахнулась. Смотрит волчонком и прячет руку под одеяло.

— Откуда имя знаете?

— Карточку видела. Сулимов Тимур, восемь лет. Так?

Там ещё отчество было длинное, с кучей согласных — язык сломаешь. Я даже не стала запоминать.

— Не зовите меня Тимур.

— А как?

— Тимка.

— Как скажешь, Тимка.

Пацан молчит, изучая меня. Снова кладу ладонь ему на макушку. Губы у него вдруг дрожат, словно он пытается улыбнуться или извиняется, что дёрнулся. Волчий блеск уходит из глаз, теперь на меня смотрит обычный ребенок. Уставший и одинокий.

Есть в нем что-то, отчего сердце сжимается. Поднимаюсь, пока внутри не шевельнулось лишнее.

— Скоро заживёт. А со шрамом разберёмся. Обещаю.

Складываю пальцы колечком. Мол, не дрейфь, и выхожу.

Ну и обход сегодня у меня! От «зайки-побегайки» в первой палате еле ноги унесла: Соловьёв звал замуж, суля гараж и огород под Воронежем. А из мальчишки слова не вытянешь. Зато заживает на обоих, как на собаках. Соловьёву антибиотики — и в тыл. Пацану — ещё полежать.

— Раиса... — Машу медсестре в конце коридора. — Сулимова осмотрела. Обработаете?

Раиса кивает и, лениво отбивая каблуками дробь по линолеуму, движется в мою сторону. Глаза в пол. Обиделась?

Вчера она сияла, поправляла декольте и зазывала на корпоратив. Сегодня веки в красной кайме. Скользит мимо боком, будто я заразная. Торможу колесико её столика носком туфли.

— Раиса, случилось что-то?

— Нет. С чего взяли? — Она отворачивается к окну.

Вблизи заметнее. Это не бессонница. Тот случай, когда полночи рыдаешь в подушку, а утром плещешь ледяной водой в лицо, чтобы не догадались. Знаю. Сама с таким видом пришла увольняться.

— У меня патчи есть, — сообщаю шепотом, беря её под локоть. — В ординаторской. Дать?

— Мне чужого не надо, — фыркает, вырывая столик. И добавляет тише: — Мне мальчика обработать надо. Сами велели.

Смотрю в рыжий затылок. Авдеев ей грубостей наговорил? Он может.

Майор кого угодно до ручки доведет. Хочется спросить, но становится не до того. Из приёмного доносится крик. По хребту словно бьет током раньше, чем разбираю слова:

— Врача! Скорее!

Бегу к санитарке, та машет руками, поторапливая.

— Что случилось?

— Привезли только что...

Бросаюсь к каталке. Вижу сама: серый, обмякший боец. Форма от пояса вниз чёрная. В нос бьет железистый запах свежей крови. Медсестричка зажимает рану жгутом, пальцы у неё скользкие, вишневые.

— Откуда?

— Машину подорвало под Камышовкой, — санитарка частит от волнения. — Из третьего батальона, авдеевские. Этого нам, остальных в область. Сейчас еще парочка прибудет.

В груди что-то обрывается. Авдеевские. А сам он где? Мозг подкидывает картинку искореженного «УАЗа». Стоп! Не сейчас!

— На стол. Максим Александрович где?

— Не знаю...

— Значит, я.

Дальше — на рефлексах. Струя воды, мыльная пена. Щелчок резины на запястьях. Запах антисептика вычищает из головы лишнее. Время становится вязким, зрение схлопывается до операционного стола. Мир за пределами круга ламп исчезает.

Жгут долой — из пахового сгиба толчками бьет алая пульсация. Заливает перчатки. Не артерия, но близко. Осколки превратили бедро в месиво. Один сидит у стенки сосуда, пульсирует вместе с ним. Каждый миллиметр вглубь — смерть.

— Зажим. Ещё. Тампон.

Слышу свой сухой голос словно со стороны. Маша подаёт инструмент точно в ладонь. Руки не дрожат. Молодец.

Только операционное поле и эта рваная железка.

— Спокойно... иди сюда...

Достаю. Звяканье в лотке, и плечи отпускает. С облегчением выдыхаю. Дальше осталась простая работа: чистить, шить. Но уже не смертельно.

— Давление?

— Держится.

— Живи теперь долго, — цежу сквозь маску. — Шрам внукам покажешь.

Сдаю бойца сёстрам. Стягиваю перчатки. Спина мокрая, пальцы ноют, будто вагоны разгружала. Не грудь любовницы депутата, да.

Толкаю дверь в коридор плечом и замираю. У окна стоит майор Авдеев.

В груди ухает и отпускает. Целый, здоровый и плечистый! Крутит в пальцах сигарету — курить нельзя, а руки занять надо. Не смотрит на меня.

Своего, наверное, ждал.

— Жить будет, — говорю ему в каменный профиль. — Осколок вытащили, сосуд цел.

Он молчит. Крошит сигарету. Собираюсь уходить, когда он с неохотой произносит:

— Спасибо.

— Работа такая.

Он поворачивает голову. Тёмный взгляд цепляет и держит. Внутри всё подбирается.

— Всё равно спасибо. И за бойца. И за Тимку...

Поломанную сигарету сует в карман и уходит. Дверь хлопает раньше, чем я успеваю спросить: при чем здесь мальчишка? Его ведь даже не я шила.

16.

Диана

Третьего раненого отправляем в палату ближе к полуночи. Этот был лёгкий, кость не задета. Зашила за сорок минут.

Стягиваю мокрую шапочку, не глядя кидаю в корзину. В зеркале над умывальником — не я, а осунувшееся привидение.

— Пойду подышу, — бросаю Маше, которая смотрит на меня со смесью жалости и благоговения, и, пошатываясь, выползаю в боковой коридор.

В спине точно раскалённая кочерга вместо позвоночника. Пятки горят так, словно я не в кроксах стояла несколько часов у стола, а топала на шпильках по гранитной набережной.

Тяжёлый день! То, что ты и хотела, Диана!

Толкаю дверь на крыльцо и чуть не всхлипываю от облегчения, когда ночной прохладный воздух бьёт по лицу. Глаза не сразу привыкают к темноте, но как только фокус наводится, упираюсь взглядом в знакомую фигуру.

Авдеев сидит на верхней ступеньке, ссутулившись и поставив локти на колени. Он оборачивается, услышав скрип двери, и полоса жёлтого света из коридора освещает уставшее лицо.

Я же видела, как он уходил. Вернулся, что ли?

Ладно. Не получится посидеть в одиночестве — ну и хрен с ним. Мне нужен только кислород. Молча обхожу его, опускаюсь на ступеньку рядом. Подбираю подол халата, вытягиваю гудящие ноги и скидываю кроксы.

Кайф!

Ветер обнимает ступни, и это лучшее, что со мной случилось за сегодня. Закрываю глаза, запрокидывая голову.

— Колонна моя стоит, — глухо роняет Авдеев в темноту, будто отвечая на мой немой вопрос. — Дизель на второй машине не схватывает. Ребята ковыряются у ворот, я их жду.

Приоткрываю один глаз. Значит, вот почему ты торчишь тут, медвежонок.

— Сочувствую, — выдыхаю в чёрное небо. — У меня дизель тоже почти не схватывал. Часа два назад.

Он коротко усмехается.

— Но всё получилось?

— Конечно.

— Молодец.

Это вырывается у него так буднично, что я даже не сразу понимаю: меня сейчас похвалили. И почему-то от этого короткого «молодец» внутри становится приятнее, чем от ветерка на ногах.

Молчим. И, что странно, неловкости нет. Будто мы оба слишком вымотались, чтобы ещё и языками чесать.

— Почему ты мне тогда «спасибо» сказал? — спрашиваю тихо, не открывая глаз. — За Тимку.

Авдеев пожимает плечами.

— Он сказал, у тебя глаза добрые.

Улыбаюсь.

— Тимке восемь лет. Ему свойственно ошибаться.

— Ты ему нравишься. Заходи его проведывать иногда.

Молчу. Лень отвечать. Да и что тут ответишь? И так зашла бы. Он это понимает.

Опускаю голову и разглядываю свои ноги. Носок на большом пальце пополз стрелкой, но мне плевать, что Авдеев это видит. Он шевелится, лезет в нагрудный карман. Достаёт мятую пачку, копошится в ней и протягивает мне сигарету.

Смотрю на картонку. Потом на него.

— Я не курю.

— Я тоже когда-то не курил.

Молча беру кривую сигарету. Сама не понимаю, зачем — я лет восемь эту гадость в руки не брала. Ярослав мне тогда только раз замечание сделал, сказал, что от меня разит, как от мужика.

Авдеев чиркает зажигалкой. Колеблющийся огонёк выхватывает из мрака его скулу, жёсткую щетину, глубокую морщинку у глаза. Затягиваюсь, и через секунду меня сгибает пополам. Кашляю, содрогаясь всем телом, как больная лошадь. Прикрываю рот ладонью, давясь едким дымом.

— Что это... — хриплю сквозь выступившие слёзы. — Что это вообще, Авдеев? Своей любимой соляркой набил?

— Нормальные сигареты.

— Это не сигареты. Это химическое оружие.

Он хрипло смеётся. И от этого звука у меня снова идёт горячая волна куда-то к ушам. Ругаю про себя собственное дурацкое тело, которое перестает слушаться хозяйку и краснеет, когда ему не велено.

— У тебя позывной какой? — Утираю ладонью слёзы, выступившие от кашля. — Гризли, да?

— Угу.

— Почему?

Молчит. Я уже решаю, что перегнула палку — мы же не на исповеди, но он вдруг роняет, разглядывая тлеющий огонёк в пальцах:

— Лет десять мне было. Кино про индейцев посмотрел, решил, что переплыву океан до Америки. Тётка меня тогда искала с хворостиной и орала: «Я тебе покажу, гризли».

— Если про индейцев, то логичнее было бы Зоркий Сокол или Чингачгук. Хорошо бы по рации звучало.

Он смеётся, хлопнув себя по колену. И так заразительно, что я не выдерживаю. Запрокидываю голову и тоже хохочу. По-настоящему, как смеялась очень давно, ещё в институте, когда было легко и нестрашно жить.

— Боже, Авдеев… Ты прямо Гекльберри Финн! — всхлипываю от смеха. — Тот тоже из дома по реке сбегал.

— Это кто?

— Это… — Оборачиваюсь к нему. — Это книжка. Марк Твен. Мальчишка по реке на плоту уплыл.

— Не читал.

— Я уже поняла.

Говорю это абсолютно без яда. Не читал и не читал, подумаешь…

— Я не доплыл бы, — улыбается в темноту. — Речка у нас была метров сто шириной и по колено глубиной. И ни одного гризли в радиусе десяти тысяч километров.

Снова смеюсь. Он курит, а у меня от дыма приятно кружится голова.

— Что случилось у вас сегодня? — спрашиваю тихо. — Почему раненых столько привезли?

— Это немного…

Дверь за спиной с противным скрипом открывается.

— Товарищ майор! Подсобите санитару с носилками.

Раиса. Голос вроде ровный, но не такой приятный, как раньше.

Оборачиваюсь. Раиса стоит на пороге в накинутой поверх халата ветровке. В руках почему-то полотенце.

Долгая, очень долгая, почти звенящая секунда.

Иди, майор. Тебя там ждут. И носилки, и Раечка. Чего расселся?

— Иду, — глухо роняет Авдеев. Бросает окурок на бетон, тяжело наступает ботинком и поднимается, а потом кидает мне на колени пачку. — Держи.

Проходит мимо Раисы в коридор. Та задерживается на пороге и смотрит на меня в упор. Я не выдерживаю первая, опускаю глаза. Только тогда она разворачивается и уходит следом.

Дверь захлопывается.

Остаюсь на крыльце одна. На коленях — пачка сигарет. А на лице — совершенно идиотская улыбка, которую я просто не могу стереть.

Взрослая женщина. А радуюсь, как подросток, разжившийся халявным куревом.

Надо же. Океан хотел переплыть. Медвежонок.

17.

Диана

На утреннем обходе сразу иду к Тимке: хочется его увидеть после вчерашнего разговора на крыльце. Покоя не дает мысль, что я ему нравлюсь. Вроде ничего особенного, но душу греет.

У приоткрытой двери торможу, услышав баритон Авдеева и заглядываю в щелочку.

Майор сидит на табурете спиной ко мне. Оперся локтями на колени, и я вижу, как ходят под зеленой футболкой мощные лопатки.

Тимка сидит в кровати, подтянув худые колени к подбородку, и слушает, распахнув глаза.

— ...ну и бахнуло, — спокойно гудит Авдеев. — Мы только из-за поворота вышли, а тут сюрприз. Хлоп — и колеса нет. Машину набок завалило.

— А вы, дядя Дима? — шепчет Тимка.

— Я в конце колонны шел, всегда замыкаю. Мне-то вот, видишь, — выпрямляется и стучит кулаком по груди, — ничего. Сашка ногу ушиб сильно... Но ничего, все живы.

Задерживаю дыхание, прикрыв рот ладонью. Сашка — это тот, у которого я осколок из артерии доставала. Ничего себе ушиб!

— В первой машине всех зацепило, — вздыхает майор. — Второй тоже досталось... Пришлось постараться, чтобы парней довезти, но всё получилось.

Слушаю эту сказочку и думаю, что нет в ней ничего из того, что творилось здесь ночью. Этому Сашке, который «ногу ушиб», наверняка пришлось жгуты крутить под обстрелом, пока другие парни харкали кровью.

А Авдеев рассказывает об этом так буднично, будто у них телега сломалась. Ни крови, ни мата, ни мяса. Так, чтобы пацан не испугался, а впечатлился: мол, что бы ни случилось, дядя Дима всё разрулит.

И вдруг доходит. Спроси я его вчера всерьез про раненых, он бы мне так же обтекаемо ответил.

Не потому, что считает дурой. Инстинкт у него такой — закрывать других от ужаса. От крови, оторванных конечностей, смерти. Он фильтрует войну, принимая удар на себя, чтобы тем, кто слабее, досталась только отредактированная, безопасная версия.

— Доктор пришла! — Тимка замечает меня и тычет здоровой рукой в сторону двери.

Авдеев осекается и медленно поворачивает голову. Мы встречаемся глазами, и я выдерживаю его темный, нечитаемый взгляд. Он знает, что я слышала. Я знаю, что он не договаривает.

Толкаю дверь плечом, захожу.

— Здравия желаю, товарищ майор. Не помешала боевому докладу?

— Никак нет, — отворачивается.

Подхожу к койке и разматываю бинты на детской ладони. Тимка сегодня не дергается, доверяет. Или страха перед комбатом не хочет показывать?

— Ну что, герой? Как твой шрам?

Внимательно смотрю. Чисто, воспаления нет.

— Дядя Дима говорит, шрамы мужика украшают! — гордо заявляет пацан, косясь на Авдеева.

— Дядя Дима, конечно, непререкаемый авторитет. — Я профессионально ощупываю края раны. — Ты при желании даже на рояле сможешь играть.

— На рояле... скажете тоже, — хмыкает он. Не смеется, как обычные дети. А именно хмыкает, будто я ему чушь какую-то говорю.

— На поправку идёшь, молодец, — игриво хлопаю его по ноге под одеялом.

Тимка вдруг серьезнеет и заглядывает мне в глаза:

— А можно мне еще здесь полежать? Заживает же долго, да?

— Куда торопиться? — пожимаю плечами, доставая свежую салфетку. — Неделю точно полежишь, а там посмотрим, как мама забирать приедет...

Договорить не успеваю. Авдеев вдруг протягивает руку и накрывает мои пальцы, лежащие на детской коленке. Шершавая, горячая ладонь ложится поверх моей. Замолкаю на полуслове, непонимающе глядя на майора. Авдеев смотрит многозначительно и коротко качает головой. Мол, молчи, потом объясню.

Сдавливает чуть сильнее, чем нужно для простого жеста и воздух в палате вдруг тяжелеет. Тело реагирует быстрее мозгов — низ живота обдает предательским теплом.

Дышать становится нечем, будто на меня набросили плотный стеклянный колпак.

Его ладонь всё еще на моей. Не на грудь смотрит, не на задницу... Ничего такого, но я вспыхиваю так, словно меня раздели.

В палате только мы. Взрослый суровый мужик, чужой ребенок со странным непроизносимым отчеством, и я. Сидим, соединенные случайным, нелепым жестом.

Почему-то возникают ассоциации с семьей. И это ощущается естественно и правильно. Будто так и должно быть.

Господи, Назарова. Какая семья? Окстись. Ты здесь временно, он — комбат с другой планеты, пацан вообще чужой.

Но грудную клетку сдавливает так, что ребра трещат.

Резко выдергиваю руку. Встаю и отворачиваюсь, пряча пылающие щеки.

— Жить будешь, Тимка. К медсестре иди на обработку.

Иду к выходу, стараясь не бежать.

— До свидания, Диана Александровна, — произносит мне в спину Авдеев.

Замираю на долю секунды, вцепившись пальцами в дверной косяк.

Голос у него хриплый. Будто ему тоже под стеклянным колпаком не хватило кислорода.

18.

— Диана Александровна, ну что мне делать теперь? — доносится до меня беззаботный голос. — Я ж теперь неполноценный жених! Кто со мной, хромым, в ЗАГС пойдет?

Разворачиваюсь. Соловьёв картинно опирается на костыли посреди коридора. На губах играет хитрющая улыбка.

—Пойдут, не волнуйся. Скажешь, что товарища из-под танка выволок. Тебя с руками оторвут. И с ногами. И огородом под Воронежем.

— А вы как же? — Он строит умильные щенячьи глаза.

Такой он забавный, «зайка-побегайка», что не могу не улыбнуться.

Его молодость и энергия — то, чего мне сейчас не хватает, а неловкий флирт пробуждает что-то светлое в груди. Мне нужен этот свет. Потому что сегодня я проснулась абсолютно разбитой.

Мне снились коридоры клиники в Москве. А потом — Авдеев. Только не огромный и уверенный, а серый и обмякший, в пропитанной кровью форме. Я давлю ему на грудь скользкими перчатками, кричу что-то беззвучно. А у него глаза открыты, и в них абсолютная пустота.

Я проснулась в холодном поту и вертелась до утра, пытаясь выкинуть эту дрянь из головы. Вроде получилось, но тяжелое чувство осталось. А тут Соловьев со своим оптимизмом...

— У меня аллергия на воронежские черноземы, — смеюсь я.

Понятно, что клеится от скуки — лежать сутками в палате то еще испытание, вот и развлекает себя как может.

— Дадите телефончик? — Соловьев не сдается. Балансирует на одном костыле и ловко выуживает смартфон из кармана.