После развода. Не отпускай меня!

Перед глазами у меня наглая, небритая физиономия майора Авдеева и его стальные глаза.

Даже не знаю, какой из моих кошмаров хуже.

10.

Дмитрий

Бросаю последний взгляд на врачиху, волочащую чемодан по дороге. Споткнувшись, она зло отбрасывает назад растрепавшиеся волосы и демонстративно, не оборачиваясь, поддергивает его и тащится дальше.

Ухмыляюсь, представляя, какие ругательства сейчас вылетают из её столичного рта. Ублюдский чемодан такого явно никогда не слышал.

Жопой виляет, будто на подиуме. Или специально исполняет? Знает, что я на нее смотрю.

Хорош пялиться, Авдеев!

Не ты её высадил. Сама вышла! Хочет шлепать пёхом — на здоровье. Кто я такой, чтобы ей мешать. Следом уж точно не побегу.

Разворачиваю УАЗ, поднимая колесами облако пыли. Выуживаю из мятой пачки очередную сигарету и щелкаю зажигалкой.

Черт, искрит, но ни хрена не прикуривает. Отвлекшись, делаю резкий крюк, колесо падает в яму, ощутимо встряхивая машину.

Еще не хватало в кювет уйти на радость этой дуре!

Матерюсь сквозь зубы, провожу по колесику зажигалки снова и всё-таки высекаю огонь. Горький дым от дешевого табака дерет горло, посылая первый за сегодня сигнал расслабления в перегруженный мозг.

Мышцы спины немного обмякают. Чего нельзя сказать о диком стояке, который настойчиво пытается прорвать плотную ткань штанов.

Твою мать. У нее духи с феромонами, что ли? Или я реально настолько одичал?

Сплюнув в открытое окно, крепко сжимаю руль. Перед глазами до сих пор стоит ее перекошенное от ярости лицо. Губы, мягкие и злые. Пощечина все еще горит на щеке.

Врачиха – стерва, это сразу видно. Чего только стоят эти сверкающие кошачьи глаза и улыбочка хищницы. Чуть зазеваешься, глядя на ее белые зубки, — оттяпает башку на хер и даже не подавится.

Спокойно, Авдеев. Забыли.

Гоню машину к окраине, где развернута база снабжения. Едва глушу мотор, как меня накрывает привычным шумом: гудят дизеля, матерятся грузчики, лязгают борта «Камазов». Идеальная музыка, чтобы выбить из головы столичную врачиху.

Выпрыгиваю из кабины и вразвалочку направляюсь к обшарпанному вагончику. Дельце у меня есть несделанное. Как раз под моё настроение.

Дверь на вагончике прапорщика Сидорова слетает с защёлки от удара ноги.

Сидоров сидит за столом и жует. Жирная шея в три складки, под мышками на форме мокрые круги. На заваленном бумагами столе — раскрытая жестянка с тушёнкой. Поддевает куски ножом, отправляет в рот.

Видит меня — давится и кашляет. Кусок тушёнки летит на накладные.

— Здра… здравия желаю, товарищ майор, — торопливо проглатывает, утирает губы тыльной стороной ладони. — Ча…

— Соляра где, Сидоров?

— Так, дык…

— Соляра! Где! На третий батальон!

Маленькие глазки прапорщика бегают по углам.

— К утру цистерна будет. Дорога разбита, «Урал» в кювет под Кременным ушёл, водила…

— К утру?

— Так точно.

Я наклоняюсь. Упираюсь костяшками пальцев в стол. Запах тушенки бьет в нос.

— А до утра мои пацаны на чём ездить будут?

— Товарищ майор, я ж не…

— Я вчера видел, как у тебя две бочки на север ушли. На север, Сидоров. Не на передок. Ты мне сейчас опять про «штаб приказал» петь будешь?

Он молчит. Шея идёт красными пятнами. Беру его за грудки. Не сильно, так, чтобы понял. Отрываю от стула. К амбре тушенки примешивается кислый пот и что-то ещё. Старый одеколон. «Тройной», что ли. На секунду меня перекашивает от отвращения.

— Слушай сюда, тыловая крыса. Через час у меня под машинами будет соляра. Иначе я тебя к бамперу привяжу и на передок отправлю. Посмотришь, как твои бочки потом по дороге распределяются. Понял?

— Найдём! Из резерва сольём! — сипит он, выпучив глаза. — Там цистерна на складе, я щас…

— Время пошло, Сидоров.

Отпускаю. Он плюхается обратно, жалобно скрипнув стулом. Разворачиваюсь и выхожу.

От хлопка двери вагончик сотрясается.

На улице легче. Адреналин от стычки немного остужает кровь, сбрасывая липкое напряжение, которое я привез с проселочной дороги.

Достаю телефон. Палец сам листает контакты до «Розовский, госпиталь». Нужно позвонить, узнать, что там с мальцом, которого я вчера приволок без сознания. Если ему руку не спасли...

Палец зависает над зеленой кнопкой.

Интересно, как эта стерва справляется с реальностью? Она без кофе-автомата, наверное, жить не сможет. Или без смузи-хренузи.

При воспоминании о том, как врачиха, перебирая тонкими ножками, тащила по дороге чемодан, опять чувствую, как подкатывают нервозное раздражение и злость. А еще возбуждение.

Да блин... Что я, как пацан-то?!

Закрываю контакт начмеда и нахожу телефон медсестры Раечки.

— Привет, — цежу. — Я заеду к тебе сегодня вечером. Лады?

— Ой, Дима... — ее голос течёт сладким сиропом. — Да. Только я на работе сегодня. Заберешь меня?

— Попробую, но не обещаю.

Сбрасываю звонок. Нужно вечер себе освободить сегодня, в госпиталь сгонять. Мальца чисто проверить.

Ну и Райку заберу. У неё все просто и по-человечески. Накормит, напоит и даст. Без лекций, без претензий о том, какой я не мужчина. И как дикая кошка она на меня не смотрит. То что надо, чтобы окончательно выкинуть из головы наглую врачиху.

Тащусь к боксам, где мои водилы матерятся над пустыми «Уралами». Достаю новую сигарету. Прикуриваю — на этот раз с первого щелчка.

11.

Диана

Первые рабочие будни в военном госпитале оказываются спокойными. Мне, выспавшейся и отдохнувшей, это кажется почти издевательством. Никаких тебе бьющих кровью артерий, никаких героических спасений под вой сирен.

Начмед Семен Маркович, как и обещал, прислал за мной машину прямо к синим воротам Антонины Васильевны. Выходя утром на пыльную дорогу, я морально готовилась увидеть за рулем наглую, небритую физиономию майора Авдеева и даже прокрутила в голове пару едких фраз для приветствия.

Но за рулем старенького УАЗа оказывается пожилой водитель. Я даже не понимаю, выдохнуть мне с облегчением или расстроиться — запал-то был боевой!

Как только оказываюсь на месте, сразу иду к своему первому пациенту.

— Ну что, Соловьев, как наша ножка?

— Вашими молитвами, доктор, — «зайка-побегайка» расплывается в улыбке.

Он лежит, закинув руки за голову, и смотрит так, словно я пришла стриптиз танцевать.

Аккуратно снимаю повязку.

— Заживает хорошо...

— Как на собаке! — радостно подтверждает он. — Скоро на танец вас приглашу. Пойдете?

— Конечно. Арам Хачатурян, «Танец со скальпелем» — мой любимый. Но вам вряд ли понравится, — обернувшись через плечо, коротко киваю медсестре.

Она подходит, чтобы обработать края антисептиком. Соловьев на секунду подвисает, переваривая шутку, затем издает вежливый смешок, который тут же переходит в страдальческое шипение: антисептик попадает на свежий шов.

— Курс антибиотиков закончите, и выпишем, — невозмутимо продолжаю.

— А может, вы меня у себя оставите? — Соловьев стискивает зубы, пережидая жжение, но упрямо гнет свою линию. — Могу по хозяйству помогать. Мусор выносить, например. Я, между прочим, холостой и с жилплощадью в Воронеже.

Медсестра прыскает, приклеивая ему новый пластырь.

— Соловьев, мусор я и сама отлично выношу… — Встаю, давая понять, что аудиенция окончена.

Оставив озадаченного воронежского жениха переваривать отказ, иду во вторую палату. Там лежит местный пацан. Мальчишка бледный, худой, смотрит исподлобья, как затравленный зверек. Рука до самого локтя зафиксирована в лонгете и крепко перебинтована.

— Привет. Как рука? Сильно болит? — спрашиваю мягко.

Он кивает, закусив губу.

— Кончики пальцев чувствуешь?

Он снова кивает.

— Молодец. Максим Александрович, который тебя оперировал, сказал, что ты в рубашке родился. Еще чуть-чуть, и без пальцев остался бы.

Мальчишка отводит взгляд.

Перед глазами вдруг всплывает картинка: брошенный с распахнутыми дверями «УАЗ», и Авдеев, весь в грязи и чужой крови, тащит этого пацана на руках. Бегом, как чувствовал, что каждая секунда на счету.

Глядя на пацана, понимаю: майор не зря торопился. Счет реально шел на минуты.

Не успеваю выйти в коридор, как в кармане халата вибрирует телефон. На экране высвечивается: «Ярослав».

Меня аж передергивает.

Выхожу на крыльцо приемного покоя, подальше от чужих ушей.

— Что тебе нужно? — рявкаю в трубку вместо «алло».

— Диана... Слава богу, дозвонился, — голос бывшего мужа звучит жалобно. — Ты где вообще? В клинике говорят, ты уволилась. Дин, ну хватит дурить, возвращайся. Мы же взрослые люди, давай поговорим нормально.

— Мне не о чем с тобой говорить. Я подала на развод.

— Какой развод, Диана?! — Ярослав мнется. — Дин, ну мы с Зойкой просто напились... Это вообще ничего не значило! Ты же знаешь, я без тебя не могу...

Прикрываю глаза, чувствуя, как внутри булькает чёрная ярость.

— Конечно, не можешь... — цежу. — Ты даже любовницу не мог найти без моей помощи. Пришлось пользоваться тем, что я слепила своими руками.

— Диана, послушай...

— Не звони мне больше!

Да, мусор из своей жизни я выношу сама! Сбрасываю вызов и блокирую номер. Пальцы предательски дрожат. Хочется взять скальпель и вскрыть что-нибудь неодушевленное. Или одушевленное, но желательно мужского пола.

Возвращаюсь в коридор и пытаюсь дышать ровно.

Навстречу мне, звонко шлепая сабо по линолеуму, несется старшая медсестра. Полная грудь подпрыгивает, рыжие волосы напоминают нимб. Весь ее довольный, суетливый вид настолько не гармонирует с тем, что у меня сейчас клокочет в душе, что я хочу просто проскользнуть мимо, чтобы не сорваться.

— Диана Александровна! — Раиса, запыхавшись, хватает меня за локоть. — Скидываться будете?

— На что? На киллера? — мрачно интересуюсь. — Если да, то я в доле.

— Тьфу на вас, скажете тоже, — отмахивается. — У Семена Марковича юбилей! Пятьдесят пять лет. Мы ему сюрприз в сестринской готовим. Скидываемся кто сколько может, тут в конвертик положите. И давайте, через десять минут ждем вас там. Только тихо!

Я вздыхаю, достаю из кармана несколько купюр и сую их в протянутый конверт. Юбилей начмеда. Замечательно. Только корпоративов с хороводами мне сейчас не хватает.

Через десять минут я открываю дверь сестринской.

Два сдвинутых вместе стола накрыты так, словно мы провожаем кого-то на пенсию. На газетах красуются банки с тушенкой, нарезанное сало, толстые круги копченой колбасы и — вершина кулинарного искусства — трехлитровый бидон с чем-то подозрительным, воняющим едко, но сладко.

— Спирт с вишневым компотом, — шепчет мне на ухо молоденькая медсестра Маша. — Главное, больше двух стаканов не пить, а то ноги отказывают.

— Учту, — киваю.

В комнату набилось человек пятнадцать. Врачи, медсестры, пара водителей. Все перешептываются и хихикают. Раиса командует парадом, поправляя декольте каждые две минуты.

Дверь приоткрывается, и в щель просовывается голова дежурного санитара:

— Идет! Злой как собака.

Дверь распахивается настежь. На пороге появляется Семен Маркович — красный, потный, с забинтованным пальцем и папкой под мышкой.

— Рая, где списки на эвакуацию?!

— Сюрприз! — орет толпа.

Начмед вздрагивает и растерянно хлопает глазами, глядя на накрытый стол. Губы расплываются в счастливой улыбке.

Начинается суета. Поздравления, объятия. Ему торжественно вручают конверт. А я, дождавшись своей очереди, подхожу и протягиваю стеклянную баночку.

— А это вам лично от Антонины Васильевны, — шепчу, улыбаясь. — Целебная мазь для вашего пальца.

Семен Маркович густо краснеет, пряча баночку в карман.

Раиса тем временем ловко разливает «компот» по пластиковым стаканчикам.

— Ну, Семен Маркович, за ваше здоровье! И чтобы у нас всегда всё было, а нам за это ничего не было! — торжественно произносит она.

Все чокаются, я делаю маленький глоток. Спирт обжигает горло, но после звонка Ярослава это именно то, что нужно. Расслабляюсь, прислонившись спиной к стене, и начинаю думать, что день не так уж и плох.

В самый разгар скромного веселья, дверь сестринской снова распахивается.

Смех обрывается разом. На пороге стоит майор Авдеев. Чисто выбрит, в свежей тактической форме, которая сидит на нем так, словно шилась на заказ. Только развевающегося за спиной плаща и героической музыки не хватает.

Его тяжелый, немигающий взгляд скользит по лицам собравшихся и останавливается на мне. Слегка щурится. Не отводит глаз.

Внутри вспыхивает глухое раздражение, смешанное с азартом.

Медленно отлепляюсь от стены и распрямляю плечи. Поднимаю пластиковый стаканчик со спиртом, салютуя ему.

— Штрафную товарищу майору, — улыбаюсь. — За опоздание.

12.

Диана

— Да, точно! — кто-то из врачей пытается весело разрядить обстановку. — Давайте, товарищ майор, за нашего начмеда!

— Гризли пить не будет, — горячо шепчет на ухо чуть захмелевшая и оттого немного обнаглевшая медсестра Маша. — Вот прямо поспорить могу на тысячу...

— Кто? — чуть наклоняюсь к ней, решив, что ослышалась.

— Гризли. Майор наш. — Она смущенно ведет худеньким плечиком и косится на Авдеева.

Его уже обступили со всех сторон, протягивая стаканчики с компотом.

— А с чего это он Гризли?

— Да позывной у него такой.

— Как-то непатриотично, — усмехаюсь, делая еще один глоток спирта. — Странный выбор.

— Ну так и не обычный медведь он, согласитесь...

Тут Маша права. Авдеев точно не медведь. Медведь – это ведь мишка-косолапый. Что-то из детства, родное, почти милое. Теплый и плюшевый образ из сказок.

А гризли — вроде тот же зверь, но здоровый, чужой, непонятный. И очень-очень свирепый.

Прямо в точку.

— А почему пить-то не будет? — уточняю тихо.

— Так он за Раечкой, наверное, приехал. За рулем же, —объясняет Маша, словно непонятливой девочке.

Веду бровью. За старшей медсестрой?

Мельком бросаю взгляд на Раису. Она наклонилась к Авдееву, игриво опершись руками о край стола, и ее глубокое декольте служит главным украшением комнаты. Не считая, конечно, бумажной гирлянды «С днем рождения», криво натянутой между распахнутыми оконными рамами.

Н-да... Вот почему товарищ майор такой нарядный сегодня!

— У меня через четыре часа пересменка, — коротко и глухо отрезает Авдеев, останавливая все уговоры. — Еще две колонны по темноте проводить.

Внутри вдруг становится на удивление легко. Будто бетонная плита, давившая на плечи, сдвинулась.

Ну вот, у него дела. Из-за боевой задачи ему пить нельзя. Уж никак не из-за того, что не хочет пугать Раису перегаром.

— Дима, а посиди с нами хотя бы? — воркует Раиса сладеньким голосом, от которого у меня сводит скулы. — Мы же только начали!

— Ну товарищ майор, ну Дмитрий Николаевич! — вклинивается захмелевший, счастливый Семен Маркович. — У меня ж юбилей! Пять минут посидите!

Авдеев неприязненно смотрит на раскрасневшегося начмеда, шумно выдыхает и всё-таки шагает в комнату. Садится на предложенный стул, широко расставив ноги. Раиса радостно порхает вокруг, подкладывая на пластиковую тарелку лучшие куски колбасы. Она склоняется к его уху, почти касаясь рыжими кудрями гладко выбритой щеки, и что-то жарко шепчет. Он не улыбается, только коротко кивает в ответ.

Во рту мгновенно пересыхает.

Какая же пошлость. Суровый комбат, строящий из себя непреступную скалу, и местная медсестра, готовая выпрыгнуть из халата по первому свисту. Классический полевой роман. Наверняка они сейчас поедут к ней.

Делаю большой глоток местного пойла, но оно уже не греет. Пластиковый стаканчик в пальцах кажется противно-липким, а запах копченой колбасы в душной комнате вызывает тошноту.

Мне здесь делать нечего. Этот местечковый корпоратив с локальными героями, зарубежными медведями и грудастыми медсестрами поперек горла стоит.

Опускаю недопитый стаканчик на подоконник.

— Семен Маркович, еще раз с днем рождения, — громко объявляю. — Я пойду. Смена закончилась, а вещи еще не разобраны.

— Так, а машина... — начмед виновато и как-то по-детски разводит руками.

Выразительно кошусь на водителя «УАЗа», пускающего слюни в углу на стуле.

— Сегодня без чемодана, да и погода хорошая. Прогуляюсь, — миролюбиво отзываюсь я.

Начмед расстраивается, но не спорит. Разворачиваюсь и направляюсь к выходу. Проходя мимо Авдеева, даже не смотрю в его сторону. Тебя здесь просто нет, тупой, равнодушный, далекий медведь. То есть, простите, гризли...

Вырвавшись в прохладный коридор, с наслаждением вдыхаю запах антисептика. Быстро переодеваюсь в ординаторской и накидываю плащ. Уже на крыльце госпиталя, кутаясь от вечерней сырости, слышу за спиной дробный стук каблуков.

— Диана Александровна! Подождите! — Раиса, уже переодетая в узкие джинсы и короткую куртку, машет рукой. Щеки горят, глаза блестят... За ее спиной огромной бесшумной тенью вырастает Авдеев.

Останавливаюсь на ступеньках.

— Вы у Антонины Васильевны остановились? — запыхавшись, спрашивает медсестра. — Это на соседней улице со мной! Давайте мы вас подкинем. Темно уже, а у Димы машина. Правда, Дим?

Авдеев сверлит меня взглядом. В полумраке крыльца его глаза кажутся абсолютно черными.

— Довезем, — роняет он так, словно выплевывает пулю.

Если откажусь, то покажу им, что мне неприятна их компания. Что я уязвлена, обижена или, не дай бог, ревную.

А вот хрен вам.

— С удовольствием, — растягиваю губы в вежливой улыбке. — Ненавижу ходить по грязи.

Спускаюсь по ступенькам и, не оглядываясь, первой направляюсь к знакомому «УАЗу».

Надеюсь, там на заднем сиденье не лежит букет роз?

13.

Диана

На заднем сиденье валяется свёрнутый бронежилет, моток буксировочного троса и початая пачка сигарет. Никаких роз. Я почти разочарована.

Залезаю назад, подбираю полы плаща, чтоб не зацепиться за трос, ощетинившийся подозрительными колючками.

Раиса по-хозяйски садится вперёд.

— Поехали, Дим, — мурлычет она и кладёт ладонь ему на бедро.

Отвожу глаза от этого слишком уж интимного жеста. Рая могла и не показывать, что это её мужчина. Я и так поняла. Авдеев молча заводит мотор и трогается.

Машину потряхивает на колдобинах, фары выхватывают разбитую дорогу и чёрные коробки домов с огоньками. Никого на улицах. Городок будто вымер. Может, у них комендантский час? А я еще прогуляться хотела.

— Вот видишь, как хорошо. И нам не сложно, и человеку по темени не шагать, — частит Раиса, развернувшись ко мне вполоборота.

На очередной колдобине хватаюсь за потолок. Ручка разбита и царапает ладонь пластиком. Сервис, блин... От парфюма Раисы хочется высунуть голову в окно, как собаке. В сочетании с фирменными запахами «УАЗа» — солярки, пыли и курева — получается непередаваемое амбре.

— Дима никогда не отказывает. Он такой у меня...

Снова ласково поглаживает его бедро, и у меня что-то неприятно сжимается внутри. Списываю это на ухабы. Точно на ухабы. И на спирт.

— Очень мило со стороны Димы, — отзываюсь любезно.

— Да мы ж тут все свои! — Раиса, искренне просияв, любуется профилем своего майора. — Диме-то вообще не сложно.

Смотрю на коротко стриженый затылок Авдеева. Не похоже, что он в восторге.

— Похвально. Великодушный мужчина — это прямо редкость.

Раиса не улавливает яда. Или улавливает, но ей хорошо, и она не обращает внимания.

— Дим, тормозни, меня высади. — Раиса хлопает его по плечу у тёмного двухэтажного барака и, слегка смущаясь, добавляет: — Я пока переоденусь и вообще... Диана Александровна, вам дальше. Доедете, не растрясёт?

— Как-нибудь переживу, — натянуто улыбаюсь я.

Раиса вылезает, обходит машину, наклоняется к водительскому окну. И целует Авдеева в гладко выбритую щеку. Долго и обстоятельно, придерживая ладонью за подбородок, чтобы не вырвался.

Отвожу глаза.

— Жду тебя, Димочка. Диану Александровну побереги. — И мне, через плечо, уже сахарно: — Доброй ночи! Не скучайте там одна!

Возможно, она ничего плохого и не хотела сказать, но меня ее последняя фраза царапает. Будто шпильку вогнала напоследок.

Хлопает дверца, раздается бодрая дробь каблучков. Слышно, как тикает остывающий мотор, а где-то далеко лает собака. Авдеев не трогается с места. Сидит, положив обе руки на руль, и смотрит прямо перед собой в темноту.

— Можем ехать, — напоминаю я с заднего сиденья. — Если вы не против. Антонина Васильевна меня, наверное, потеряла.

— Пересядь вперёд.

— Мне и здесь хорошо.

— Ты не такси заказала. — Он наконец поворачивает голову, и в полумраке я опять натыкаюсь на мрачный взгляд. — Сзади трясет сильнее.

О да, я заметила!

Вылезаю, перебираюсь вперёд, плюхаюсь на ещё тёплое от Раисы сиденье. Сразу жалею: его плечо на расстоянии нескольких сантиметров. Слышится запах табака и чего-то горького мужского уже без цветочной отдушки.

Интересно, он Раечке сказал, что меня поцеловал? Или у него таких медсестер — пучок в каждом гарнизоне?

— Ну? — не выдерживаю. — Едем или будем медитировать?

Авдеев поворачивает ключ зажигания.

— Язык у тебя всё такой же, — цедит он, глядя на дорогу.

В груди что-то жарко дёргается.

Всё такой же.

Значит, помнит.

— А у вас всё такие же шикарные манеры, товарищ майор. Надеюсь, на Раису они не распространяются?

Он молчит. Желваки ходят под выбритой кожей.

— Раису не трогай, — роняет Авдеев наконец. — Она нормальная баба. Не чета тебе.

Удар бьет метко, и я обиженно отворачиваюсь в сторону. Где уж мне до искренней Раисы с её ладонью на его бедре и поцелуйчиками в щечку?

— Боже упаси, — улыбаюсь в темноту.

Впереди из мрака выныривает блокпост. Бетонные блоки, рогатки, тусклый фонарь. Молоденький боец в каске не по размеру машет жезлом, мол, тормози.

Верчу головой в недоумении. Откуда здесь блокпост? Мне же недалеко вроде. Авдеев останавливается, опускает стекло. Фонарь шарит по салону, слепит, упирается мне в лицо.

— Кто с вами, товарищ майор?

— Врач из госпиталя.

Боец зачем-то долго изучает мои документы, светит то в паспорт, то в глаза, будто я диверсант. Авдеев ждёт, постукивая пальцами по рулю.

И эти несколько минут самые невыносимые.

Деваться некуда. Мы сидим в полуметре друг от друга, в слепящем свете чужого фонаря, и молчим. Я кожей чувствую тепло, идущее от его плеча. Слышу, как он дышит, — ровно и медленно.

Мне хочется вцепиться ему в волосы. Или ударить. А еще хочется, чтобы он повернулся и снова посмотрел на меня своим невыносимым взглядом.

Долбаный компот с бодягой! Что он устроил в моем организме?

— Проезжайте.

Стекло ползёт вверх, фонарь гаснет, темнота возвращается, и мы снова одни.

Авдеев выруливает на мою улицу. Синие ворота Антонины Васильевны выплывают из мрака. Тормозит. Глушит мотор.

— Приехали.

— Спасибо, — дёргаю ручку двери.

Не поддаётся.

Дёргаю ещё раз. Заклинило. Идеальный финал идеального вечера.

— Не дёргай, сломаешь. — Авдеев перегибается через меня к двери.

Его рука тянется к двери мимо моих колен, плечо почти вжимает меня в сиденье, и я перестаю дышать. Майор тёплый. Нет, он горячий! Я даже вижу оставшиеся после бритья волоски у уха — наверное, брился в темноте или наспех. И родинку на виске.

Почувствовав мой взгляд, поднимает глаза.

Его лицо в ладони от моего. Чёрные глаза опускаются к моим губам и тут же снова смотрят на проклятую заклинившую ручку. Что там смотреть? Темно же и не видно!

В горле пересыхает. Ладони горят. В груди вдруг наливается раскаленный тугой шар и медленно скользит вниз, куда-то в живот, и я ненавижу своё предательское тело всеми оставшимися мозгами.

Дверь щёлкает, открываясь.

— Готово, — произносит он хрипло и отстраняется.

Я вылетаю из машины так, будто она загорелась.

— Всего доброго, товарищ майор. — Голос звенит чуть выше, чем надо. — Поезжайте уже к своей Раечке. Заждалась, поди.

Захлопываю дверцу. Иду к воротам, ощущая его взгляд между лопаток, и заставляю себя не бежать, не оглядываться, держать спину прямо.

Хорошо. Замечательно. Просто прекрасно.

Дойдя до калитки, прижимаюсь лбом к холодному синему железу.

Идиотка. Ты что творишь, Назарова?

Это хам. Тупой, грубый хам с позывным дурацкого медведя и грудастой медсестрой в комплекте. Он сказал, что ты Раисе — не чета. Ему вообще плевать на тебя, да и тебе на него тоже.

Прижимаю ладони к пылающим щекам.

Мотор за спиной не заводится.

Оборачиваюсь.

«УАЗ» всё ещё стоит у ворот. Фары горят, упираясь в ворота. В свете приборной панели я вижу — Авдеев сидит, скрестив руки на руле, и смотрит на меня через лобовое стекло.