После развода. Не отпускай меня!

Откуда он здесь взялся? Пока я ампулы разглядывала, что ли?

Две медсестры, выкатившие каталку на пандус, растерянно топчутся на месте.

— Простите, доктор, мы тут не проедем, — виновато докладывает одна. — А там у парня осколочное голени. Жгут наложили, но кровь всё равно идет.

— Понятно. У нас тут, видимо, образовалась вип-парковка для инвалидов умственного труда, — вздыхаю я, спускаясь по ступеням. — К черту каталку, тащите носилки.

Подхожу к «буханке». Внутри пахнет соляркой, сырой формой и железом. На полу лежит бледный, стиснувший зубы боец. Штанина разрезана, на бедре жгут, ниже — некрасивое кровавое месиво. Жить будет, но повозиться придется.

— Берем. Девочки, за ноги. Мы с водителем — за плечи. И взяли!

Мы вытаскиваем парня под дождь. Протискиваясь с носилками между скорой и брошенным внедорожником, я ожидаемо прикладываюсь бедром о фару этого проклятого «УАЗа». Больно, черт возьми.

Какой мудак решил, что пандус приемного покоя — отличное место, чтобы бросить свою колымагу?

— Давай, на каталку его, — командую, когда мы наконец втаскиваем бойца на крыльцо. Девочки перекладывают раненого и катят внутрь.

Я собираюсь идти за ними мыть руки, но задетое бедро ноет, а наглая морда брошенного «УАЗа» бесит неимоверно.

Сую руку в глубокий карман халата и нащупываю тот самый моток широкого хирургического пластыря, оставшийся от Семена Марковича.

Спускаюсь на две ступеньки. Рву зубами плотную белую ленту.

Раз. Два.

С мстительным удовольствием клею две длинные полосы прямо по центру лобового стекла. Крест-накрест. Пусть теперь отдирает!

Дмитрий Авдеев

6.

Диана

— «И доктор пришил ему новую ножку, и заинька прыгает снова…»

Аккуратно накладываю последний шов и бормочу себе под нос, просто чтобы отвлечься. Стоять у операционного стола с ушибленным бедром нелегко. Зато парень хромать не будет.

— А откуда он взял новую ножку, док? — пациент смотрит на меня с блаженной улыбкой.

Анестезиолог, стоящий в его изголовье, коротко хмыкает.

Я на секунду задумываюсь. И правда, откуда у доброго доктора Айболита запчасти для животных?

— У него были запасные зайцы?

Хрюканье анестезиолога переходит все границы. Бросаю на него быстрый взгляд из-под маски, и он отворачивается, чтобы скрыть очередной смешок.

— Соловьев, вы в телефоне лучше поиграйте, пока я работаю. Не отвлекайте, — затягиваю очередной узел. — Тоже мне, зайка-побегайка.

— А вы снимите маску, док. У вас глаза такие красивые, — не унимается пациент.

Мысленно проклинаю свою гуманность. Нужно было просить общий наркоз и вырубить его к чертовой матери.

Но грех не пользоваться запасами медсестры и профессионализмом местного смешливого анестезиолога. Сделали бойцу качественную спиналку.

Нижняя часть тела отключена, зато верхняя и особенно речевой аппарат работают без перебоев. Точно побочка от стресса и лекарств.

Мужской болтливый синдром, у женщин я такого не наблюдала.

— Всё, готов! — с облегчением подаю знак операционной сестре.

Она тут же подходит, накладывает стерильную повязку.

— Вы, Соловьев, в палате отдыхайте, а не болтайте. И больше ко мне не попадайте.

— В ваши ручки всегда готов… — чуть ли не напевает он, пока его отключают от мониторов.

— Соловьев, тебе доктор такую красоту нашила, — ворчит медсестра, помогая ему перелечь на каталку. — Красота получилась, шов аккуратный, ровненький... От счастья умрешь, когда заживет.

— А я и так почти ум-е-ер...

Безусловно, побочка!

Выхожу в предоперационный шлюз, где мы моем руки. С наслаждением стягиваю с лица влажную медицинскую маску и бросаю ее в урну. За час в компании болтливого бойца Соловьева не мелькнуло ни единой мысли о Зойке, Ярославе и их предательстве.

Работа — вот лучший анальгетик.

— Какая бессмертная зараза залепила мне лобовуху пластырем?!

От яростного рыка, кажется, мелко дребезжат стекла госпиталя. О, вот и наш слепой водитель пожаловал.

Ногой толкаю дверь шлюза и выхожу в коридор, на ходу стягивая окровавленные перчатки.

Тяжело впечатывая берцы в линолеум, на меня несется здоровенный мужик.

— Я, — спокойно заявляю, перекрывая ему дорогу, и сама удивляюсь своему ровному голосу. — И скажите спасибо, что не скальпелем по шинам. Чего разорались?

Он тормозит в полушаге от меня, едва не сбивает с ног воздушной волной от своей туши. Нависает, раздувая ноздри.

— Страх потеряла, кукла? — голос низкий, с хрипотцой. — Ты вообще кто такая?

— Сбавьте тон, командир. Не стоит хамить женщине, которая однажды может пришить вам оторванные конечности.

Желваки на его небритых скулах дергаются. Он еще немного подается вперед, и я физически ощущаю жар и тяжелый запах пороха, пыли и чего-то сильного... Острого, мужского.

— Женщине? — он хмыкает, и в этом звуке столько издевки, что хочется швырнуть ему в лицо перчатки, которые я все еще держу в руке. — Я здесь женщин не вижу. Вижу столичную цацу, которая лезет не в свое дело. Еще раз тронешь мою машину — я тебе этот пластырь на рот наклею. Поняла?

Чуть склоняю голову набок, всматриваясь.

— Значит так, — чеканю, глядя ему в глаза. — Если не хочешь, чтобы на машине зеленкой был написан твой диагноз, топай отсюда.

Делаю шаг вперед, инстинктивно ожидая, что он отшатнется. Но этот Кинг Конг стоит намертво.

Задираю голову до хруста в шейных позвонках.

— Пропусти, — цыкаю я. — Мне в ординаторскую надо. А тебе — пластырь отдирать.

Он вдруг коротко усмехается. Отступает в сторону и рявкает в спину, когда я прохожу мимо:

— Долго ты здесь не протянешь, кукла.

— Не тебе решать, — бросаю через плечо, не сбавляя шаг.

Испортил мне всё настроение, гад!

Захожу в ординаторскую, падаю на продавленный диван. Ушибленная нога противно ноет. Взглядом натыкаюсь на сиротливо стоящий в углу чемодан Луи Виттон.

Господи, скорее бы мне дали машину. Где там мой двухкомнатный скворечник-люкс? Хочется просто рухнуть и уснуть.

Следом за мной в комнату вваливается пожилой дежурный хирург Максим Александрович. Мы уже успели бегло познакомиться. Он стягивает халат и тяжело опускается на диван рядом.

— Хорошо, что вы остались в госпитале, Диана.

— Да?

А я вот в этом не уверена!

— Я бы сейчас один не справился...

— Угу.

Надо бы попросить ключи от пустой палаты у старшей сестры, чтобы перекантоваться до утра. Главное, чтобы не положили рядом с «зайкой-побегайкой», а то он меня заговорит до смерти.

— Пацан чуть без пальцев не остался, — тянет Максим Александрович.

— Да ну, — лениво отмахиваюсь. — У него пальцы не пострадали. Осколочное в голень. Я быстро зашила.

— Нет, — он трясет головой. — Я про мелкого пацана.

Зайка-побегайка тоже вроде не сильно крупный. Будь он как хам-амбал, мы бы не смогли его поднять.

— Авдеев пацанчика из местных доставил. — Вздыхает Максим Александрович. — Пистоны в костер кидали, идиоты малолетние. Повезло, что комбат рядом оказался и привез быстро. Прямо на руках в приемник притащил. Кровищи там было... Вы что, не слышали криков?

Нет. У меня в это время Семен Маркович из-за пальца страдал.

— Авдеев — это такой... — я обрисовываю руками в воздухе внушительный квадрат. — Здоровый, как шкаф? В тактической форме?

— Ага. Он самый.

Вот оно как, значит.

Кряхтя, поднимаюсь с дивана и, прихрамывая на ушибленную ногу, иду искать старшую медсестру.

Ну спас и спас. Раз такой здоровый, мог бы и подальше припарковаться, а ребенка на руках донести. Из-за его ржавого таза мы с носилками еле протиснулись.

Да, первое знакомство с местной фауной состоялось.

Кажется, мы с Авдеевым будем ненавидеть друг друга с большим, искренним удовольствием.

7.

Диана

Я не помню, как уснула. Кажется, просто моргнула, сидя на продавленном диване в ординаторской, а в следующую секунду меня уже безжалостно трясут за плечо.

— Диана Александровна... Доктор, вставайте.

С трудом разлепляю веки. Надо мной нависает старшая медсестра Раиса. В ординаторской — мутная серость раннего утра.

— Что случилось? — хриплю и перебираю затекшими ногами, пытаясь подняться. — Привезли кого-то?

— Нет, тьфу-тьфу, тихо, — Раиса машет рукой. — Там водитель с базы гуманитарку привез, сейчас пустой обратно едет. Я договорилась, он вас прямо до вашего домика подбросит. Повезло! А то пешком бы по грязи тащились.

Со стоном опускаю ноги на пол. Мышцы ноют. Настроение — убивать.

Злая и всклокоченная, как бездомная кошка, кое-как натягиваю тренч, хватаю уже люто ненавидимый «Луи» и тащусь к выходу.

Еще не успев вынырнуть в утреннюю прохладу, слышу голоса.

— Я сказал, свободен, — рявкает мужчина, в чьем неприятном тембре узнаю мерзкого хама Авдеева. — У тебя машина казенная, не хрен бензин жечь. Я сам ее закину.

— Товарищ майор, так мне же не сложно... — блеет водитель.

— Мне всё равно в ту сторону. Свободен, я сказал!

Вываливаюсь на крыльцо и успеваю увидеть, как удаляется щуплая мужская спина. Видимо альфа-самцовые разборки окончены безоговорочной капитуляцией водителя, который должен был меня везти.

Если бы не затекшие ноги, я бы, наверное, рванула за ним. Только бы не с этим квадратным мужланом ехать.

— Поехали! — заметив меня, Авдеев щелчком отправляет окурок в сторону и направляется к «УАЗу».

Представляю, как между его лопаток вонзается копье с наконечником, пропитанным ядом курары, и грустно топаю следом.

Кошусь на тяжёлый чемодан и аккуратно, стараясь не оторвать колесики, спускаю его по ступенькам. Сама.

Дотаскиваю «Луи», когда Авдеев уже прогревает двигатель.

— Назад запихни барахло, — цыкает.

Ясно, без сервиса обойдемся. Запихиваю чемодан на заднее сиденье, мысленно посылая на голову Авдеева всевозможные кары.

Слабым утешением служат две мутные липкие полосы от клея. Пластырь он всё-таки отодрал, но оттереть не успел.

Мелочь, а приятно!

Открываю пассажирскую дверь и тяжело падаю на жесткое кресло. Прикрываю глаза от усталости. В этот момент Авдеев чиркает зажигалкой, и по салону, пропахшему соляркой и металлом, ползет удушливый сизый дым.

— Не курите.

— С чего бы это?

— С того, что это вредно, и мне неприятно.

Он хмыкает, но крутит ручку стеклоподъемника и выбрасывает начатую сигарету.

Очень хочется добавить: «и не сорите», но я сдерживаюсь и выключаю режим учительницы. Завяжется ссора, а я не хочу.

Какое-то время мы едем молча, и я даже смею надеяться на то, что этот день начнется спокойно и мне удастся не замарать руки жертвенной кровью майора Авдеева. Пытаюсь расслабиться на подпрыгивающих кочках. Но, когда в очередной раз больно бьюсь виском о железную стойку двери, не выдерживаю.

— Можно поаккуратнее? — возмущенно хватаюсь за голову. — Не дрова везете!

— Не дрова, это точно...

Вроде ничего особенного, но что-то не нравится мне в его тоне. Звучит так... обидно и откровенно издевательски.

Медленно поворачиваю к нему голову. Он сидит, расслабленно откинувшись на спинку сиденья. На фоне окна хорошо читается жесткий, словно вырубленный из камня, профиль.

— Послушайте, Авдеев, да? — начинаю устало. — Я не понимаю, что я вам сделала, и понимать не хочу. Зачем вы меня ждали до рассвета? Чтобы по дороге настроение испортить?

Авдеев хмыкает. Взглядом напряженно изучает дорогу, а губы кривит в откровенно злой усмешке.

— Корону поправь, не жмет? — слегка повышает голос. — Я до утра сидел, чтобы убедиться, что пацан местный руки не лишится. И дождался, пока он в себя придет. Уж точно не ради того, чтобы для столичной фифы таксистом работать.

А вот это уже точно обидно.

— Я не фифа, я – врач!

Он головой делает выразительный жест в сторону «Луи», одиноко трясущегося сзади.

— Ага, конечно. Сидела бы ты, дамочка, в столице и не совалась сюда...

— Не могли бы вы заткнуться и молча крутить руль?! — мой голос взлетает на октаву выше. — Вы меня сами вызвались везти!

Издаёт глухой смешок.

— Какие мы нервные, — тянет он с издевкой. — Не привыкла к такому обращению? Там, откуда ты сбежала, мужики перед тобой на задних лапках прыгали?

Меня прошибает холодным потом ярости. Вот же гад! Хочет поиграть? Ладно.

— Чего это тебя так волнует, прыгали передо мной мужики или нет? Конкуренции боишься? Сам, наверное, из этих... — делаю презрительное движение подбородком.

— Заткнись, пока я добрый...

— Если ты женщин так ненавидишь, то кого любишь тогда? — меня уже несет. — Солдатиков своих?

УАЗ резко виляет. Авдеев со всей дури бьет по тормозам, и я чудом не влетаю лбом в стекло, заляпанное моим же лейкопластырем. Успеваю руками упереться в пыльный пластик панели.

Машина замирает посреди проселочной дороги. Обхватываю рукой левое запястье. Больно, чёрт!

— Ты идиот? Так и покалечиться недолго!

Молчит. Только рука, лежащая на коробке передач, мелко подрагивает. Квадратная челюсть сердито выпячена вперед. Желваки ходят ходуном.

О! Кто-то сильно рассердился!

Кажется, сейчас меня будут убивать.

8.

Дмитрий

— Ты идиот? Так и покалечиться недолго!

Сижу, вцепившись в руль и уставившись в одну точку на горизонте. Мне кажется, если я шевельнусь, то меня просто порвет.

Я же вижу её насквозь! Зажравшаяся москвичка, которой стало скучно пить смузи на Патриках, и она приехала сюда «пощекотать нервы». Поиграет в мать Терезу, наделает фоточек и вернется рассказывать, как героически нюхала порох.

И поддевки у неё такие же. Она даже не понимает, что сейчас ляпнула. Для нее это просто привычная шпилька. А для меня мои «солдатики» — это люди, за которых я головой отвечаю. Те, кто сейчас в окопе сухпай делит и спит в грязи. И слушать про них эти пошлые шуточки я не собираюсь.

— Эй, Авдеев, — она машет ладонью перед моим лицом и желчно добавляет: — Я еще ночью поняла, что ты водить не умеешь...

— Если тебе не нравится, как я езжу, ходи пешком, — произношу медленно, почти шёпотом, и поворачиваюсь к ней.

Да, я сейчас груб и жесток. Но мне физически необходимо выплеснуть накопившуюся за сутки злость. И почему-то рядом с этой врачихой она становится ярче и глубже.

Умеет она выбесить!

— Что? — округляет глаза.

— Дверь, говорю, рядом. Чемодан твой, — киваю на коричневого урода, гордо лежащего на заднем сиденье, — там отдыхает. Вперед!

Она вспыхивает и обиженно закусывает нижнюю губу.

Бесконечно длинную секунду мне кажется, что сейчас вцепится когтями мне в лицо. Но нет. Отворачивается и хлопает ладонями по двери: ищет ручку.

Ухмыляюсь. Что, в столице на таких брутальных тачках не ездила?

— Так и знала, что ты не мужик совсем. — В отчаянии тарабанит ладонью по пластику. — Открой эту чертову дверь!

— Не мужик? — расплываюсь в откровенно издевательской усмешке. — Обоснуй!

Она отшатывается от двери, которую так и не смогла открыть. Поворачивает ко мне раскрасневшееся лицо. В глазах, под которым залегли тени от усталости, горит ярость. Подаётся вперед, и дистанция между нами в тесном УАЗе сокращается до минимума.

— Без проблем, Авдеев! — выплевывает зло. — Тебя просили меня встретить, ты не стал этого делать...

— Допустим, — ухмыляюсь шире.

И нет мне резона объяснять, что машина была нужна позарез. Что пока она тряслась в попутке, я вез в УАЗе полтонны тушенки и сухпайков для пацанов на передок, потому что там жрать было нечего. Что важнее: пятьдесят голодных мужиков в окопах или одна свалившаяся как снег на голову дамочка? Ответ очевиден.

— Ты даже не отрицаешь, видишь! — Она тычет в меня пальцем. – Пыжишься тут, форму нацепил. Думаешь, если у тебя голос громкий и кулаки пудовые, то ты мужик? Настоящий мужчина не доказывает свою крутизну тем, что бросает женщину на вокзале с вещами. Не перекрывает пандус для скорой. И уж точно не истерит за рулем из-за шутки по поводу его ориентации.

— Помолчи... — угрюмо блокирую двери.

А то ведь и правда выскочит на дорогу. С нее станется.

— А то что? – взвивается снова. — Кстати, тебе бы в душ сходить. К солдатикам своим приедешь некрасивым и плохо пахнущим.

Да, от меня действительно несет. Я уже больше суток на ногах. И, естественно, не мылся.

— Так пахнет мужчина, — наклоняюсь ещё ближе, чувствуя, как внутри натягивается струна. — Так пахнет живой мужик.

Она не моргает. Не отводит взгляд.

— Я знаю, как пахнут мужчины, — тихо и отчетливо чеканит она. — Разное повидала. И знаешь, что я тебе скажу? Настоящий мужик пахнет уверенностью. А от тебя несет дешевым табаком, потом и страхом, что какая-то баба из Москвы окажется с яйцами покруче, чем у тебя.

Щурит невероятные, злющие глаза. И в этот момент по моему телу, и так переполненному адреналином, прокатывается дикая волна жара. Она бьет в солнечное сплетение и резко уходит вниз по животу, под армейский ремень.

Мать твою.

Нервное напряжение и измотанность вдруг превращаются в возбуждение. Дикое. Первобытное. Наверное, я просто хочу ее наказать. Жестко наказать.

Пока я осознаю этот внезапный стояк, врачиха хмыкает, совершенно не подозревая, что я сейчас переживаю.

— Но мужиков я здесь не вижу, — произносит снисходительно и брезгливо откидывается назад.

Что меня больше всего бесит? Её наглость? Её упрямство? Или её глупая наивность? Она ведь верит, что может творить всё, что захочет.

Реально достала!

Моя тяжелая ладонь ложится на ее затылок, пальцы жестко зарываются в растрепанные волосы, намертво фиксируя голову. Она даже пискнуть не успевает, когда я дергаю ее на себя.

Впечатываюсь в ее губы. Жестко, грубо, сминая и подавляя. Это не поцелуй. Я хочу заткнуть этот источающий яд рот, сломать её сопротивление и показать, кто здесь на самом деле хищник, а кто — болтливая столичная дура.

От неожиданности она замирает на мгновение, и я успеваю почувствовать, что губы у нее горячие и сухие. А уже через секунду отшатываюсь от обжигающей скулу пощечины.

— Урод!

Грудь тяжело вздымается, ладонь, которой она меня треснула, прижата к губам. Потираю ушибленную скулу и сглатываю вставший поперек горла рык. Твою мать.

— Может, теперь угомонишься? — хриплю, переключая передачу. — Поехали уже.

Не сводя с меня возмущенного взгляда, всё-таки нащупывает кнопку блокировки. Практически вываливается из машины.

— Не глупи, — ору. — Зато теперь молча будешь ехать!

Не отвечает. Пыхтя, стаскивает с заднего сиденья ублюдский коричневый чемодан.

— Здесь еще около километра тащиться. Садись!

Она, не оборачиваясь, показывает мне фак и бодро топает по обочине. Коричневый урод на колесах жалобно подскакивает на кочках.

Достаю зажигалку и чиркаю. С наслаждением прикуриваю сигарету. На губах ощущается её привкус. Плавая в клубах дыма, смотрю через заляпанное лобовое стекло, как уверенно эта ненормальная шлепает по грязи.

А ведь может и приживется. Кто её знает.

9.

Диана

— Шовинист, скотина... — останавливаюсь, вытираю пот со лба рукавом тренча и, с остервенением дергая ручку чемодана, продолжаю. — Козел!

Колесики чемодана жалобно скрипят, перескакивая через очередную колдобину. Взглядом ищу синие ворота, дом тридцать, как сказал Семен Маркович. Вот только здесь каждый второй дом с синими воротами, а таблички с номерами, видимо, съели местные собаки.

Я послала столько проклятий на голову майора Авдеева, что над ним уже должна кружиться чёрный смерч с каркающими воронами. Искренне жалею, что у меня нет длинных ногтей-стилетов. Да, оперировать с ними было бы невозможно. Зато я могла бы впиться ему прямо в наглые глаза или расцарапать лицо до сухожилий!

Как он вообще посмел?

— Да что он о себе возомнил, извращенец долбанный?! — рычу под нос, пиная подвернувшийся камень.

Вообще, мне не нужно шарить по карманам в поисках язвительного словца, и поэтому я вдвойне злюсь на себя за то, что растерялась и вышла из машины.

Кому я хуже сделала? В итоге именно я тащусь, глотая пыль, и запоздало придумываю эпитеты для наглого майора.

Сквозь пелену ярости не сразу слышу, что меня кто-то окликает.

— Диана Александровна!

— А?

От усталости в глазах уже мелькают тёмные пятна. От калитки с очередными синими воротами ко мне торопливо идет полная, приятная женщина лет пятидесяти в вязаной шали поверх цветастого платья.

Останавливаюсь, тяжело дыша.

— Докторша новая! — женщина всплескивает руками, оглядывая меня, всклокоченную и злую. — А я уж все глаза проглядела! Семен Маркович еще час назад звонил, сказал, что вас отправил. Чего ж пешком-то?

— Вы, простите, кто? — хриплю, чувствуя, как мелко дергается левый глаз.

— Так хозяйка я! Антонина Васильевна. Сдаю Семену Марковичу комнату для врачей, почитай, уже второй год. Проходи, проходи, милая! Я уж и картошечки нажарила.

Твою же мать, Семен Маркович. «Отдельный домик, экстра-класс». А по факту – коммуналка с местной хозяйкой. Никакого уединения, чтобы впасть в кому.

Но при слове «картошечка» мой желудок громко урчит. Сил возмущаться нет. Я молча киваю и плетусь вместе с многострадальным чемоданом за Антониной Васильевной.

В доме пахнет сухими травами и жареным луком. Моя комната оказывается небольшой, но уютной: добротная кровать с толстым матрасом, пузатый комод, пестрый коврик на полу. Чистенько. Как у бабушки в деревне.

— Вода в рукомойнике теплая. Умывайся иди. И за стол, — по-матерински командует хозяйка.

Стягиваю грязные ботинки, скидываю плащ и иду умываться. Теплая вода смывает с лица пыль и усталость. Только она не в силах смыть мою ярость. Остервенело тру губы жестким полотенцем, пытаясь отмыть наглый, обжигающий поцелуй Авдеева. Не получается. Губы всё еще горят.

Возвращаюсь на кухню. На столе уже дымится чугунная сковородка с картошкой и шкварками, рядом – миска соленых огурцов. Падаю на табуретку и начинаю есть так, словно меня не кормили неделю.

Горячая картошка падает в желудок, и по телу мгновенно разливается приятная слабость. Злость понемногу отступает.

— Вкусно как, — бормочу с набитым ртом. — Спасибо.

— Кушай, кушай, Дианочка Александровна, это своя. С огорода. У вас в Москве такую не продают, — вздыхает Антонина Васильевна, усаживаясь напротив и подпирая щеку рукой. Лицо у нее доброе, с лучиками морщин у глаз. — Это ж кто тебя бросил-то так далеко идти? Шофер госпитальный?

— Хуже. Майор Авдеев, — цежу, накалывая на вилку огурец.

Хозяйка бросает на меня быстрый, понимающий взгляд и недовольно цокает.

— Димка, что ли? Мужик он, конечно, правильный, бойцы за него горой стоят. Но характер тот ещё. Семён Маркович тоже жалуется вечно....

— Я заметила, что он хамло. — Разглядываю картошку. Интересно, в меня еще влезет или нет?

— Да он не хам, он просто... каменный какой-то, — Антонина Васильевна понижает голос, подаваясь вперед. — Как приехал сюда, так всё, никого, окромя своих солдат, не видит. Местные девки поначалу на него заглядывались: мужик-то видный, крепкий. А он на них зыркнет волчьим взглядом, и мимо пройдет. Баб для него вообще словно не существует.

Медленно отправляю огурец в рот и ухмыляюсь. То-то он взбесился, когда я сказала, что он по солдатикам. И полез доказывать обратное самым примитивным, животным способом. Тупой, неотесанный мужлан с манией величия, который компенсирует свои комплексы агрессией.

Да они с Ярославом, моим бывшим мужем, два сапога пара. Один самоутверждается, трахая подругу жены на столе, а второй – силой затыкая рот тем, кто посмел ему перечить.

— А как там Семен Маркович поживает? — вдруг спрашивает Антонина Васильевна, одергивая кофту и как-то подозрительно розовея щеками. — Не болеет? Он за здоровьем совсем не следит...

Я чуть не давлюсь картошкой. Бодрый колобок Семен Маркович?

Ого. А тут у нас, кажется, намечается местная романтика.

— Палец сегодня прищемил, — честно докладываю я. — Страдал на весь госпиталь. Еле спасли.

— Ох ты ж батюшки! Палец! — она охает, искренне распереживавшись. Будто Семен Маркович лихорадку эбола подхватил, не меньше.

Прячу улыбку за кружкой с чаем.

— Спасибо, что покормили. Я пойду спать. С ног валюсь.

— Иди, Дианочка Александровна, иди.

Захожу в свою комнату и плотно прикрываю дверь. Сил хватает только на то, чтобы стянуть одежду и рухнуть на скрипящую кровать.

Закрываю глаза и вдруг осознаю одну странную вещь: впервые за последние дни я засыпаю, и перед глазами у меня не лицо Ярослава. И не Зойка.