После развода. Не отпускай меня!

Нет, это уже наглость. Отступаю на шаг, скрещиваю руки на груди и смотрю с наигранной строгостью.

— Обойдешься!

— Я возмущен! — Он прячет телефон. — А я думал, между нами лед тронулся! Вы ж почти согласились...

— Послушай, — серьезно смотрю я в его лукавые карие глаза. — Хорошее настроение важно для выздоровления, но...

Договорить не успеваю.

Соловьев пошатывается. Костыль с противным скрипом скользит по линолеуму. Он делает неловкий выпад и, якобы теряя равновесие, крепко обхватывает меня за талию. Прижимает к себе так плотно, что я чувствую жар его тела.

— Ой, Диана Александровна, спасайте, падаю! — картинно выдыхает мне в ухо он.

Рефлекс срабатывает быстрее, чем я успеваю сообразить. С силой отталкиваю его и звонко бью папкой с назначениями по наглым пальцам.

Соловьев отшатывается и с грохотом роняет костыль. Нелепо взмахивает руками, чудом удержавшись на здоровой ноге.

— Зато пообнимались, — заявляет с усмешкой. — Мне понравилось, а вам?

Прыгает на одной ноге, морщится и безуспешно пытается дотянуться до пола. Открываю рот, чтобы высказать наглецу всё, что о нем думаю, но в этот момент слышу скрип резиновой подошвы.

Оборачиваюсь.

Авдеев. Идет по коридору, чеканя шаги. В пальцах зажат пластиковый пакет.

Лицо мгновенно обдает горячей волной.

Я не видела его целых два дня! И как бы ни ругала себя за глупые мысли, подсознательно ждала нашу встречу. Но что она случится в такой идиотской ситуации — не догадывалась.

Губы дрожат, пытаясь сложиться в улыбку. Майор приближается, но лицо у него такое, будто убивать идет, а не здороваться.

О господи! Он же всё видел! Сейчас Соловьева по стенке размажет за неуставные отношения. И не объяснишь, что это просто дурацкая шутка.

Мы с Соловьевым вытягиваемся, как на плацу. Он, кажется, тоже струхнул. Делаю шаг вперед, инстинктивно закрывая собой пациента.

Авдеев замирает рядом с нами, молча наклоняется и поднимает костыль. Выпрямляется и впихивает его в руки растерянному Соловьеву. Тот только рот открывает.

На меня майор даже не смотрит. Идет дальше, не сбавляя шага, словно я пустое место.

Меня будто ледяным сквозняком обдувает.

Авдеев доходит до нужной двери, берется за ручку палаты Тимки и толкает её от себя.

— Ну здорово, боец! — разносится по притихшему коридору преувеличенно бодрый баритон.

Дверь глухо захлопывается.

— Чего это он? — Соловьев, повиснув на костылях, озадаченно смотрит ему вслед. — Странный какой-то...

19.

Дмитрий

Щелчок. Лязг металла. Снова щелчок.

Затворная рама скользит по пазам с сухим звуком. Пружина под пальцами тугая, но знакомая.

Собираю пистолет вслепую. Разбираю. Снова собираю.

Пальцы работают на глубокой мышечной памяти, на ощупь считывая насечки на металле.

Щелчок. Лязг. Щелчок.

Обычно это успокаивает, но сегодня не работает.

Перед глазами, как заевшая кинопленка, крутится одна и та же картинка. Светлый больничный коридор. Руки этого щенка Соловьева на её талии. И она смеется, запрокинув голову. Да, потом оттолкнула, треснула папкой. Но тоже игриво так...

Какого черта она вообще позволила ему подойти так близко? Строит глазки, хихикает с пациентом посреди коридора.

Бесит.

Сжимаю возвратную пружину так, что металл с болью впивается в кожу.

Хотелось подойти, взять этого сопляка за шкирку и вышвырнуть в окно вместе с костылями. Или сломать обе руки, чтобы не распускал их.

Едва сдержался. Загнал бешенство куда-то под кадык, натянул плотную маску и прошел мимо.

Будто пустое место обошел.

Будто не видел, как она дернулась, как вспыхнула, как попыталась шагнуть мне навстречу, инстинктивно закрывая собой этого урода.

Защищала его. От меня.

Вколачиваю магазин в рукоять с такой силой, что звук бьет по ушам. Отбрасываю пистолет на стол. Металл тяжело звякает о дерево.

Тру лицо ладонями. Пахнет оружейкой и порохом. Мне нравится этот запах, но сегодня хочется содрать его вместе с кожей.

Идиот. Какой же ты идиот, Авдеев. Что тебя кроет-то?

Она тебе кто? Жена? Невеста? Девушка?

Она тебе никто!

Заворачиваю оружие в промасленную тряпочку. Достаю сигарету, прикуриваю. Затягиваюсь медленно.

У неё должен кто-то быть.

Тридцать с лишним, не дура, не уродка, в ушах какие-то камешки. Обручального кольца нет, а на безымянном — белая полоска ещё не сошла. Совсем недавно сняла.

Я ж не слепой.

Значит, кто-то есть. Или был. Мужик с чистыми ногтями, дорогим парфюмом, машиной с климат-контролем. Кто возит не на «УАЗе» по колдобинам, а на тихом немце по гладкому автобану.

Только что-то случилось. Иначе бы её сюда не занесло: женщины от хорошей жизни в прифронтовую дыру не едут. Наверное, проучить кого-то решила. Через месяц вернётся как миленькая.

Затягиваюсь снова. Дым царапает горло, но узел внутри не расслабляется, так и держит.

Она перебесится здесь, наиграется в войнушку, вылечит пару таких вот Соловьевых и свалит обратно в столичную сытую жизнь.

А ты останешься. Так что засунь свою ревность в задницу, Авдеев. Выкинь её из головы.

Впечатываю окурок в жестяную банку из-под тушенки.

В дверь коротко, нервно стучат. Вскакиваю, оправляя футболку. В башке тупо вспыхивает: неужели она? Пришла права качать за то, что проигнорировал ее в коридоре? Пришла высказать всё, что думает о моих манерах, сверкая своими невыносимыми глазами?

Размечтался, майор. С хера ли Назаровой тащиться к тебе на ночь глядя? Сидит сейчас в ординаторской и строчит эсэмэс мужику с климат-контролем или любезничает с пациентами.

Делаю два шага к двери и распахиваю не глядя. На пороге — Раиса.

От накатившего разочарования воздух с тихим шипением вырывается из легких.

— Привет! — улыбается Рая, а голос тихий и бесцветный.

Она без обычной боевой раскраски. Бледная, осунувшаяся. Плащ накинут прямо поверх больничного халата, волосы собраны в небрежный хвост.

Только её сейчас не хватало.

— Рая, — говорю ровно, перегораживая дверной проем. — Мы всё обсудили. Не начинай по новой.

Она не уходит. Смотрит на меня снизу вверх воспаленными глазами.

— И что, ты меня выгонишь теперь?

Спрашивает вроде шутливо, но в глазах мелькает испуг. И правда думает, что выгоню. Даже жаль ее становится.

— Пошли на улицу, — Не глядя на нее, всовываю босые ноги в берцы. — Там поговорим.

Шнурки не завязываю, небрежно заправляю хвостики. Мы же ненадолго.

Я просто не хочу пускать её в комнату. Не хочу, чтобы здесь пахло её духами, пусть лучше оружейной смазкой воняет, так привычнее и легче. Провожу её до дома.

— Ты меня пугаешь, — Раиса удивленно отступает. — Слушай, извини, что я так без предупреждения. Я же не думала…

Я молча протискиваюсь мимо неё к выходу. Она виновато закусывает губу и вздыхает.

— Как скажешь, Дим.

Да, хорошая Раиса. Послушная и покладистая. Что ж не ёкает-то от нее? Как мокрая шинель на плечах — тяжело тянет вниз, и вроде жалко выбросить — вещь то хорошая.

Прикрываю дверь и устало почесываю бровь.

— Пошли уже. По дороге расскажешь, что хотела...

20.

Дмитрий

— Надеюсь, ты не хочешь лесной романтики, — натянуто смеется Раиса, когда мы спускаемся с крыльца. — Там комары сейчас размером с теленка. Лучше уж романтика дома, в теплой кроватке.

Молча, втянув голову в плечи, топаю к калитке. Мне смеяться не хочется. И настроение не игривое ни разу. Пресным всё кажется, как больничная каша.

— Погода хорошая, давай пройдёмся.

Придерживая калитку перед Раисой, щурюсь на тяжелые облака, сквозь которые на горизонте пробивается алое вечернее солнце.

— Да, хорошая, — неуверенно соглашается Раечка и шмыгает мимо меня на щербатый тротуар.

Но я понимаю, что ей все равно на облака и золотые полосы в небе. Волнуется и напряжена, я это чувствую.

— Дим, — Раиса берет меня под руку и идёт рядом, примериваясь к моим шагам. — Ты на себя не похож. Что-то случилось?

Пожимаю плечами и топаю дальше. Да хрен его знает, что случилось. Навалилось всё. Парни, госпиталь, Тимка этот. И дурь в башке, которую ничем не вытравить.

Она вдруг останавливается, дёргает меня за локоть, заставляя затормозить:

— Дим... У вас что-то было с врачихой, да?

Рая смотрит мне в глаза, задрав голову. Нервно комкает платок на шее. И жаль её, и сказать нечего.

Засовываю руки глубоко в карманы, поднимаю взгляд и выдыхаю. Её ладонь сама падает с моего локтя. Хочу сказать ей, что надоело мне это слушать. И нет сил выяснять отношения.

Над нами проплывает тёмное облако, которое напоминает мне слона с двумя хоботами. Опускаю взгляд на Раису и почему-то произношу:

— Я ее поцеловал однажды.

Выходит небрежно, будто мимоходом. Стою и с преувеличенным вниманием рассматриваю серые пуговицы на её плаще. Произношу это, и даже легче становится. Словно отрезаю от себя и Раису, и ее герань, и пуховую перину.

— Что?

Раиса замирает, будто из этого слона-облака мелькнула молния и поразила ее. Смотрит на меня в полном недоумении. Глаза круглые, веки подозрительно набухают.

— Я ее поцеловал, — перевожу на её лицо спокойный и отстраненный взгляд. — Так получилось.

Секунда, вторая...

Раиса вдруг громко и обиженно всхлипывает, а потом утыкается носом в собственные ладони.

— Я так и знала, что-то было...

— Ничего не было.

— Она мне ещё в глаза на работе смеет смотреть! — возмущенно стонет Раиса. — Как же это все...

Пятится, мотая головой. Словно не веря. Смотрю, как она отдаляется. Ну и к лучшему всё.

Уйдет?

Она прекрасно знает, что у нее нет такой роскоши, как психовать, кричать и мотать мне нервы ревностью. Я не побегу за ней, не стану останавливать.

— Ты не мог, — шепчет она сквозь пальцы. — Ты…

Тормозит. Убирает руки от лица и, тяжело дыша, смотрит исподлобья, будто сейчас бросится на меня.

Нет, не сбежит.

— Она сейчас тебя поманила, а потом оттолкнет! — выкрикивает с отчаянием.

— Да, — соглашаюсь. — Только она и не манила. Я сам.

— Ведь у нас могло бы быть всё по-настоящему, Дим! Я ведь к тебе со всей душой. Кому ты нужен-то, кроме меня?

— Послушай, — игнорирую ее гневную, отчаянную тираду. — Я согласен, что потратил твое время. Но я не обещал тебе того, чего не смогу дать. Мне жаль.

Раиса хмурится и в негодовании повторяет:

— Она бросит тебя, и я буду этому рада! Потому что она тебя не любит!

Последняя фраза переходит в тонкий визг, и этот окрик уносит холодный ветер. Раиса замолкает, тяжело дыша, в ожидании, что я начну спорить или оправдываться.

— Так и будет, — соглашаюсь ровно.

Раиса смотрит в сторону, нервно, надломлено смеется и переводит на меня взгляд.

— Дим, я понимаю, она яркая женщина. — Рая комкает в пальцах пояс плаща. — Я не такая. Но она всем мужикам головы дурит!

В этом я тоже не сомневаюсь. Дурит.

И Раиса тоже дурит. Не так уж сильно я ей был нужен, но сейчас Рае больно от того, что из-за Назаровой я уязвил ее женскую гордость. Проиграть столичной врачихе, с которой у нас ничего нет и быть не может — обидно вдвойне.

— Я ведь пришла к тебе не за этим, — Раечка слабо, вымученно улыбается. — Хотела новостью поделиться. Но теперь понимаю, что она не очень хорошая.

В ожидании «хорошей» новости глубже запахиваю куртку. Холодный ветер лижет шею. Раиса лезет в карман плаща. Что-то достает оттуда и крепко стискивает в кулаке. Поджимает губы и слегка приподнимает подбородок.

Ее истерика вдруг заканчивается.

— Я думаю нам нужно кое-что обсудить, — шепчет отчаянно. — Ты, Дима, просто запутался. Но с этим мне что делать, скажи?

Рая разжимает ладонь, на которой лежит использованный тест на беременность.

Встряхивает рыжими волосами:

— У меня задержка, Дима. Я беременна.

21.

Диана

На столе затягивается противной плёнкой растворимый кофе. Достаю из брошенной на подоконнике пачки Авдеева сигарету. Кручу её в пальцах, подношу к лицу и втягиваю запах.

Воняет безбожно. Надо же, дрянь какая.

Черчу ногтями борозды по мягкому фильтру, а потом зло крошу сигарету пальцами. Сухой табак сыплется на стол, и я тут же жалею о своей вспышке. Теперь и руки будут вонять.

Сгребаю ошмётки в ладонь, ссыпаю в клочок бумаги, комкаю, швыряю в урну под столом. Туда же летит пачка. Ещё не хватало, чтобы от стола разило.

Какой же он наглец!

Гризли! Авдеев – вылитый гризли. И не потому, что в Америку собрался. А потому что дикий, и человеческого в нём, кажется, не осталось ни грамма.

Бесит!

Мне ведь почудилось, что между нами проскочило что-то живое. Настоящее. Что мы наконец заговорили по-людски. А потом облил меня фирменным авдеевским презрением. Скользнул взглядом, как по облупленной краске на стене. Не кивнул даже. Будто я у него денег заняла и не отдаю. Или оскорбила смертельно.

Не поним