После развода. Не отпускай меня!

1.

Диана

Заявление о расторжении брака…

Осталось только подписать. Неужели все так просто?

Телефон в руке нервно дергается в такт стуку колес. Вагон мерно покачивается, за мутным стеклом летит в черную пустоту чужая жизнь, а я пытаюсь перечеркнуть свою.

Как же удобно всё сейчас сделали. Не нужно никуда ходить, сидеть в очередях, тратить время.

Детей нет? Ну и всё. Вбиваешь номер свидетельства о браке, СНИЛС, платишь пошлину за свободу от предателя. Десять лет совместной жизни, все клятвы, планы и общие завтраки сводятся к сухому набору цифр, которые вот-вот будут стерты бездушной машиной.

Давай, Диана! Просто нажми кнопку.

Бросаю взгляд на девушку в начале вагона. Юная и свежая, с восторженным недоумением смотрит на пролетающий мимо сумеречный пейзаж.

На отдых, наверное, едет. Вся светится в предвкушении чуда!

Я ведь тоже была такой. Когда-то. Даже не верится. Смотрю на отражение попутчицы в стекле и чувствую тупой, ноющий укол зависти. У этой девочки вся жизнь впереди. Не то что у меня. Мне всего тридцать пять, но ощущение, будто все семьдесят.

Ни ребенка. Ни работы. Ни мужа. Выжженное поле.

Пора кончать с этим.

Палец зависает над кнопкой «Отправить».

Прощай, Ярослав! Я тебя никогда не прощу.

— И что такая красотка скучает у окна одна?

Дверь одного из купе с грохотом отъезжает в сторону, оттуда высовывается мужская рука и опускается на плечо девушки.

Та, взвизгивая, отшатывается. Тут же в коридор вываливается сам кавалер — грузный, тяжелый и неопрятный мужчина лет сорока. Опираясь сальной ладонью о стекло, склоняется над девчонкой.

Я даже морщусь, представляя, какое от него сейчас амбре из дешевого коньяка, нечищеных зубов и застарелого пота.

Возвращаюсь к своему заявлению, чтобы, наконец, покончить с этим. Но на экране уже крутится предательское колесико загрузки. Сеть пропала.

Видимо, упустила вышку связи, и теперь снова придется ждать, пока появится интернет.

Ладно, еще успею.

— Простите, я… я к себе, — лепечет девчонка, проползая спиной по стене.

Но мужик не отстает. Вагон качает, он хватается за поручень, чтобы не рухнуть, и идёт следом за ней.

— Куда ты побежала? — тянет вязко. — Может, к нам пройдем, в купе? Компания хорошая. Посидим, выпьем…

Я тяжело вздыхаю и опускаю телефон в карман худи. Ну вот.

А на меня никакого внимания. Меня даже алкаши в поездах не клеят. Видимо, я совсем неликвид.

Девушка, едва не плача, ныряет за спасительную дверь своего купе, а я решительно направляюсь к мужчине. Он уже тянет ладонь к её ручке, готовый вломиться следом.

Вежливо стучу пальцем по его плечу. Он оборачивается, фокусирует на мне мутный взгляд и тут же расплывается в довольной ухмылке. Еще одна добыча.

Что, не такая сочная, но тоже сойду?

Скрещиваю руки на груди и не мигая смотрю ему в лицо.

Ярослав часто говорил, что взгляд у меня иногда, как у Медузы Горгоны. И что вообще я слишком прямолинейная для женщины. Слишком жесткая.

Может быть, из-за этого у нас и не получилось?

Ничего, Ярик. Теперь у тебя есть мягкая и ласковая. Точнее, силиконовая...

— Чего ты хотел? — в моем голосе лязгает металл. — А ну повтори!

Делаю легкое, предупреждающее движение подбородком. Ухмылка медленно стекает с лица собеседника.

— Ни… Ничего… — он опасливо пятится. — Так, выпить…

— Ты бы притормозил с выпивкой, Дон Жуан, — чеканю каждое слово, надвигаясь на него. — Минералки лучше попей. Пока печень в трусы не осыпалась.

Мужик часто моргает. Лицо вытягивается, а рука сама собой отпускает поручень.

— У тебя склеры желтые, без осмотра видно, — припечатываю я. — Еще тремор, одутловатость лица и выраженный землистый оттенок кожи. Абстинентный синдром переходит в хроническую стадию. Еще пара таких поездок с коньячком, и тебя ждет цирроз, портальная гипертензия и кровавая рвота, от которой ты захлебнешься раньше, чем к поезду подъедет скорая.

Он смотрит на меня с неподдельным ужасом.

— Простите, дамочка… — бормочет он, истерично дергает дверь своего купе и исчезает.

2.

Диана

В моём купе плотно пахнет заваренным черным чаем и жареным мясом. На нижней полке моя попутчица — грузная женщина лет шестидесяти — методично разворачивает фольгу на столике. Она непрерывно жует прямо с самого перрона.

— Курицу будешь? — соседка тычет в мою сторону поджаренной ножкой, щедро предлагая поделиться.

— Нет, спасибо, — качаю головой и сажусь на свою полку. — Не хочу.

— Ты врач, что ли? — спрашивает она, с аппетитом откусывая от предложенного мне куска. — Я слышала, как ты этого хамыгу уделала.

— Нет. В последнем выпуске передачи «Жить здорово» об этом было, — коротко выдыхаю.

— А-а… — она разочарованно утыкается в курицу, потеряв ко мне интерес. — Не смотрела ещё. Жаль, что ты не врач.

Конечно, жаль. Наверняка хотела в подробностях рассказать мне про холестерин или пожаловаться на загадочное покалывание в правом подреберье.

А я ей и не вру.

Врать я не умею. Я действительно больше не врач. Во всяком случае, не тот врач, которым была еще вчера.

Я теперь не знаю, кто я такая.

— На отдых едешь? — продолжает соседка допрос, методично пережевывая мясо.

— Ага. На отдых.

— А чего одна?

— Да так…

Беру жесткую подушку, пахнущую хлоркой и прачечной, отворачиваюсь к стене. Всем своим видом показываю, что разговор окончен.

Монотонный стук вагонных колес тут же в моей голове превращается в ритмичный писк кардиомонитора.

Случайная попутчица точно подавилась бы куриной ножкой, если бы узнала, каким врачом я была.

Моя специализация всегда вызывает повышенный интерес. Я хирург. Но не вырезала воспаленные аппендициты. Не собирала по кускам жертв ДТП.

За свою карьеру я выкачала центнер чужого жира, перекроила десятки неидеальных носов и установила столько силиконовых имплантов, что ими можно было бы засыпать небольшой песчаный карьер.

Я делала людей красивыми. Я дарила им уверенность в себе и гордилась своей работой.

Еще неделю назад я была успешным пластическим хирургом. Теперь эта работа кажется мне бессмысленной и лживой.

Потому что стоит мне закрыть глаза, как под веками снова вспыхивает ослепительный свет бестеневой лампы. Синяя разметочная сетка на бледной коже. Я вспоминаю, как ласково гладила по голове лучшую подругу Зою перед наркозом. Как она дрожала от страха на каталке, хватала меня ледяными пальцами и отчаянно шептала: «Сделай мне красиво, Дин. Пожалуйста! Я только тебе доверяю».

И я сделала. Безупречный анатомический профиль, ювелирный, невидимый шов. Как для себя старалась.

Потом накатывает другое воспоминание. Липкий, парализующий холод, прошивший позвоночник, когда я без стука толкаю тяжелую дверь кабинета Ярослава.

Удушливый, сладковатый запах Зоиных духов. Сброшенный на пол мужской пиджак. Банальнейшая картина.

Пришла однажды жена на работу к мужу без предупреждения...

Как врач, я привыкла к физиологии. Меня не удивить голым телом. Но я никогда не думала, что процесс совокупления со стороны может выглядеть так нелепо и... животно. А уж когда на столе пыхтит любимый муж, а под ним извивается лучшая подруга, эта анатомия становится по-настоящему тошнотворной.

Но страшнее всего было то, за что в первую секунду намертво зацепился мой профессиональный взгляд. Распахнутая шелковая блузка Зои. И идеальная, обнаженная грудь – моя безупречная работа, которую Ярослав так увлеченно и жадно сминал пальцами.

Мне до одури жаль потерянных лет. Жаль себя. Я ненавижу Ярослава, которого так преданно любила. Ненавижу свою профессию.

Потому что они предали меня оба.

До привкуса крови кусаю нижнюю губу, до боли в скулах вжимаюсь лицом в жесткую наволочку. Слезы всё-таки прорываются сквозь плотно сжатые веки, но я глушу всхлипы.

Не хочу, чтобы соседка по купе знала, что я плачу.

Диана

3.

Диана

Когда я положила на стол заявление об уходе, у главврача даже очки запотели.

Мила Юрьевна знала меня еще зеленым ординатором, всегда пророчила большое будущее и любила повторять, многозначительно тыча пальцем в потолок: «Назарова, когда-нибудь к тебе на подтяжку придут с самого верха».

Причем, с таким видом, словно ко мне пожалуют архангелы, не иначе.

— Все, Мила Юрьевна. — Я кивнула на еще теплый от принтера лист бумаги со своей залихватской подписью. — Я больше не могу.

Я торопилась. Боялась, что главврач будет уговаривать, а я, стесняясь ей отказать, малодушно соглашусь. Потому что свою работу я всё-таки любила.

А вот если бы Мила Юрьевна сразу сказала что-то пафосное, из серии «мы приносим людям счастье», я бы, наверное, сбежала. И даже слушать не стала. Пластические хирурги — не аисты, я это точно знаю!

Но наш разговор пошел совсем не по тем двум векторам, что я заранее просчитала.

— Чего ты не можешь, Назарова? — Мила Юрьевна хитро прищурилась.

— Грудь не могу делать. И носы тоже. Я скоро начну с людьми на улице здороваться и мысленно им скулы размечать.

Она сняла очки и устало потерла глаза.

— Зарплата не устраивает или клиентки пошли слишком капризные?

— Просто не могу, и все, — ответила я куда резче, чем планировала.

Как мне объяснить этой пожилой женщине настоящую причину? Как сказать, что меня физически тошнит от осознания своей бесполезности?

Годы учебы, бессонные ночи, сотни операций привели к тому, что я собственными руками вылепила идеальную игрушку для своего мужа.

А ведь звоночки были, просто я в упор не желала их замечать.

Ярослав всегда любил подшутить, что я сапожник без сапог. Делаю женщин обладателями завидных форм, а сама хожу с унылой единичкой. Ну ладно, двоечкой, если удается нормально питаться и спать.

Я отмахивалась, объясняя, что мои пациентки — это в основном рожавшие мамочки. Я не брала дур, переделывающих себя ради моды. Я возвращала женщинам их тела до беременности, а заодно и уверенность в себе.

А мне-то что восстанавливать?

Дети всегда были моим больным вопросом, потому что я не могла их иметь. И лепить на свое пустое, бесплодное тело силиконовые шары казалось нелепым занятием. Всё равно что ставить спортивный обвес на старую «девятку». Только людей смешить.

— Назарова, — Мила Юрьевна раздраженно постучала ручкой по столу. — У тебя блестящая карьера, все хорошо складывается. Я очень надеюсь, что это не блажь!

— Я не буду больше заниматься пластикой, — просипела я, нервно колупая край стола.

Главврач тяжело вздохнула, встала и, подойдя ко мне вплотную, положила теплую маленькую ладонь на плечо.

— Думаешь, ты одна такая? Мы ведь мним себя творцами, Диана. Но по факту кроим плоть в угоду чужой прихоти. Рано или поздно любого хорошего хирурга от этого начинает тошнить. Случается выгорание, хочется приносить реальную пользу.

Я нервно сглотнула. Если бы проблема была только во врачебной философии…

Сцена, которую я застала, была однозначной, как скрин порносайта. Муж и моя подруга на столе. И его рука на моей... точнее, её груди.

Пару минут я стояла столбом и пялилась на это все, открывая рот, как выброшенная на берег рыба. Кроме груди, почему-то запомнился пиджак мужа на полу. Далеко, почти под диваном. Я еще удивилась, что Яр в порыве страсти умеет метать одежду.

И разозлилась, потому что чистить или отвозить в химчистку пиджак потом придется мне.

Потом Зоя обернулась и увидела меня. С её лица разом схлынули все краски, но пару секунд я еще наблюдала её круглые глаза, поверх плеча моего увлеченного процессом мужа.

Она что-то сказала, и Яр резко отпрыгнул от неё, зачем-то прикрывая руками причинное место. Чего я там не видела?

И тут же воскликнул:

— Диана, это не то, что ты думаешь!

Ну конечно! Что здесь ещё можно подумать?..

Сама не помню, откуда у меня в руке взялась книга. Или журнал. У входа стояла стойка с подборкой юридической литературы. У меня сорвало резьбу. Я хватала какие-то книги, и швыряла в них, пока Яр и Зоя пытались одеться. А ещё кричала.

А вот когда я замахнулась на Зою подарочным изданием конституции — хорошее издание, увесистое, сама дарила мужу — она, вдруг съежилась, и заверещала:

— Только не в живот, пожалуйста.

Но прикрыла руками почему-то голову.

Я глупо хихикнула и уронила книгу, уже подозревая, что последует дальше.

— Я беременна, Дин... — запищала она. — Прости, так получилось.

Зоя всхлипнула и, глядя на меня испуганными глазами, добила окончательно:

— Дин… а я смогу кормить? С имплантами?

Я развернулась и взялась за ручку двери. Глядя на подругу невидящим взглядом, бросила через плечо:

— Сможешь. Если захочешь. Я хорошо сделала...

Хлопок дубовой двери до сих пор стоял в ушах, смешиваясь с голосом главврача.

— Диана? Ты меня вообще слушаешь? — Мила Юрьевна все еще успокаивающе поглаживала меня по плечу. — Однокурсник мой недавно писал. Он сейчас начмед в полевом госпитале. Говорит, врачей катастрофически не хватает, просил помочь. Я ему тогда ответила, что своих ювелирных птенчиков с золотыми ручками в его мясорубку не отдам. Но если вдруг ты хочешь сменить обстановку и приносить реальную пользу...

— Я согласна, — произнесла я твердо, прежде чем она успела закончить фразу.

Мясорубка — это именно то, что мне сейчас нужно. Подальше от ненастоящей хирургии, предательства и чужого счастья.

4.

Диана

На станции меня никто не встретил. Удивилась ли я? Нисколько!

Я давно усвоила железное правило: если жизнь решает пропустить тебя через желудочно-кишечный тракт проблем, то сделает это качественно.

Проглотит, протащит по пищеводу, искупает в кислоте разочарований и, в конце концов, выплюнет через задний проход прямо в неизвестность. И стоя там, изжеванная и дезориентированная, ты будешь искренне радоваться даже скудному солнышку.

Поэтому, когда спустя четыре часа трясок на случайных попутках я, растрепанная, покрытая пылью и с оттянутыми чемоданом руками, стою перед кабинетом начмеда местного госпиталя, я уже предвкушаю классическое развитие сюжета.

Сейчас окажется, что меня никто не ждет. Жить мне негде, зарплату выдают бинтами, а в качестве анестезии тут маковый отвар и кувалда.

Что там еще по списку положено, когда начинается черная полоса?

Стучу костяшками пальцев по облупленной двери и, услышав приглушенное «Войдите!», толкаю створку.

Невысокий, полноватый мужчина, поднявший взгляд от бумаг, обескураживает меня абсолютно искренним, почти детским восторгом. Он вскакивает из-за стола, расплывается в щербатой улыбке и бросается мне навстречу.

— Диана Александровна! Как я рад! Я думал, Мила пошутила, когда сказала, что вы приедете…

Яростно трясёт мою руку. Левую. Потому что в правой у меня чемодан.

Так вот он какой, подполковник медицинской службы Семен Маркович Розовский, одногруппник моей МилЮрьны. Мысленно даю ему прозвище «бодрый колобок».

— Ой, простите, — он спохватывается, забирает у меня чемодан и теперь с тем же энтузиазмом трясет мою правую руку своей левой.

Кручу головой, оценивая убитый кабинет. Древний письменный стол, заваленный кривыми стопками бумаг, и ни намека на компьютер.

Интересно, здесь есть WI-FI?

В нашей клинике интерьеры делались с размахом. Лепнина, позолота, бархатные диваны. Мы с коллегами шутили, что дизайнеры специально устроили помпезный цыганский ампир, чтобы на фоне «дорого-богато» новые силиконовые груди и вздернутые носики пациенток смотрелись изящно и аристократично.

Здесь же царит суровый медицинский минимализм. Впрочем, облупленные коридоры, по которым я сюда тащилась, ничего другого и не обещали.

Семен Маркович прислоняет многострадальный «Louis Vuitton» к шаткому столу. Чемодан, даже покрытый пылью, выглядит в этом интерьере неестественно прекрасно. И абсолютно чужеродно.

— Расположились уже? — указав мне рукой на деревянный стул, плюхается на свое место и почти скрывается за бумагами и папками.

Моргаю.

«Расположились?»

— Ой, — начмед звонко хлопает себя по лысеющему лбу. — Вы же с вещами. Конечно, нет… Свое жилье еще не видели?

Снова моргаю.

«Жилье?»

— У нас здесь всё по-простому, Диана Александровна. Вы в столице, конечно, к другому привыкли. Но жилье я вам выбил экстра-класса. Отдельный домик. Две комнаты!

Домик? Со ставнями и покосившимся туалетом-скворечником во дворе? Но, честно говоря, сейчас я не слишком избирательна, и деревенский вайб меня вполне устроит.

— Ну, раз вы так горите желанием приступить к работе, что с вокзала сразу к нам, то я не против, — Семен Маркович радостно потирает пухлые ладошки. — Халатик вам сейчас найдем.

— Семен Маркович, простите, но я с дороги еле живая, — мягко, но твердо осаживаю его энтузиазм. — Добиралась на перекладных. Можно я сегодня отдохну?

— На перекладных? — он зависает. — Вас не встретили?

— Как видите, — пожимаю плечами. — Но ничего страшного, я же здесь. Завтра с утра буду в вашем полном распоряжении.

Милый, добродушный Семен Маркович за секунду меняется в лице. Щербатая улыбка исчезает, он резким движением срывает трубку древнего стационарного телефона с дисковым набором. Очевидно, мобильная связь тут всё-таки роскошь.

— Авдеева к аппарату! Мать его за ногу! — рявкает начмед в трубку. — Да, срочно, я сказал!

Пока коммутатор соединяет, он нервно, по-военному барабанит пальцами по столу. Я с преувеличенным интересом рассматриваю выцветший плакат с правилами гигиены за спиной начмеда.

— Дима! — орет он в трубку. — Я кому сказал встретить хирурга на станции?! Какого хрена…

Начмед багровеет, вынужденный слушать ответный рев с того конца провода. Даже на расстоянии полуметра до меня долетает недовольный мужской баритон, в котором столько металла, что им можно танки обшивать.

— Девушка еле живая приехала! Сама! — пытается перекричать его Семен Маркович, но голос на том конце рявкает что-то короткое и злое.

Начмед открывает и закрывает рот, ловя воздух.

— Не прислуга, значит?! У тебя дел по горло?! — цедит он наконец голосом, полным змеиного яда. — Ладно, Авдеев. Запомнил. Придет зима, попросишь снега! Или пальцы пришить после осколочного. Хрен тебе будет, а не пальцы! Или палец вместо хрена, понял?

Он с силой швыряет тяжелую трубку на рычаг аппарата. Делает глубокий вдох и тут же поворачивается ко мне, натягивая прежнюю милую улыбку.

— Простите, Диана Александровна. Рабочие моменты. Нестыковочка с транспортом вышла.

— Ладно, бывает, — киваю я, мысленно ставя галочку напротив фамилии «Авдеев». Кажется, местный контингент не сильно жалует столичных врачей. — Я тогда в свой прекрасный двухкомнатный домик. В какую сторону идти? Далеко?

Тяну руку за чемоданом.

Семен Маркович сдувается, отводит глаза и поправляет стопку бумаг. Верный признак того, что сейчас мне выдадут очередную порцию потрясающих новостей.

— Ну как вам сказать, Диана Александровна… По меркам местных — рукой подать.

— А в километрах? — уточняю, чувствуя, как закипает раздражение.

— Километра четыре, — виновато вздыхает. — За речкой. Деревня Новоселовка. У нас тут, понимаете, всё жилье поблизости под склады или штабы занято. А там тихо, природа… Утром мы за вами, конечно, «буханку» пришлем, но сейчас все водители в рейсе. Придется пешочком.

Я медленно перевожу взгляд на огромный, набитый вещами «Луи». Потом смотрю на окно, за которым уже сгущаются сизые сумерки, а по изрытому двору ветер гоняет пыль пополам с мелким, колючим дождем.

Четыре километра. Пешком. С чемоданом на колесиках по грязи.

Я же говорю, черная полоса — она такая. Пока жизнь не переварит, свет не наступит. Очевидно, прямо сейчас я застряла где-то в двенадцатиперстной кишке, и меня щедро поливает желчью жизненных неурядиц.

Скорбно вдыхаю и выдыхаю.

— Знаете, Семен Маркович, — перевожу полный печали взгляд на бодрого колобка. — Я передумала.

— В смысле? — он бледнеет, наверное, решив, что я сейчас развернусь и уеду обратно в Москву. — Диана Александровна, вы поймите, мы решим вопрос с транспортом…

— Давайте ваш халатик, — перебиваю.

Начмед осекается.

— Что?

— Халат, говорю, давайте. Я пока здесь останусь.

В конце концов, я хирург. Мои ноги могут гудеть, спина — отваливаться, но стоять у операционного стола мне привычнее и проще, чем месить грязь в темноте, проклиная мужа-изменщика и какого-то мифического хама Авдеева.

— Вы прямо сейчас хотите… к работе? С дороги? — Семен Маркович точно всё еще не верит своему счастью.

— Я хочу не думать, Семен Маркович. А лучший способ не думать для меня — это работать. — Встаю, стягиваю с себя тренч и вешаю его на спинку стула. — Показывайте, где у вас ординаторская. И молитесь, чтобы сегодня ночью вам привезли кого-нибудь очень тяжелого. Иначе я всю свою злость сорву на вас.

Начмед сглатывает, торопливо кивает и семенит к шкафу за чистым халатом.

Что ж, Диана Александровна. Добро пожаловать в ад. Ты ведь сама сюда просилась.

5.

— Ох, — жалобно стонет начмед. — Ну вот как меня угораздило! И я ведь не собирался туда лезть...

Он сидит, скорбно выставив перед собой пострадавший средний палец. А я, мелко дрожа от дорожной усталости и сдерживаемого раздражения, прикладываю к его ободранной костяшке ватку с перекисью водорода.

Начинаю скучать по пластике. Потому что из пациентов в этом госпитале на сегодня — только местная бабушка с обострением холецистита да парочка выздоравливающих бойцов, активно клеящих молодых медсестричек.

Мой единственный экстренный пациент — сам подполковник медицинской службы Семен Маркович, который умудрился прищемить себе палец крышкой подвала, когда лез туда инспектировать запасы тушенки.

— Ай! — он вдруг взвизгивает. — Щиплет же!

Я с трудом удерживаюсь от желания сломать ему этот палец.

Ну что за детский сад? Взрослый мужчина. Врач. Офицер! Даже мои самые капризные клиентки с Рублевки никогда себя так не вели, когда отходили от наркоза.

— Потерпите, Семен Маркович. Завтра как новенький будете, — убираю ватку, мажу края ссадины зеленкой и туго заматываю фалангу пластырем.

Машинально сую остаток мотка в карман выданного мне халата.

— Диана Александровна, пойдемте, покажу наши запасы, — в кабинет заглядывает старшая медсестра, дородная рыжая женщина лет сорока, и манит за собой.

Делаю мысленную пометку: нужно ее запомнить. Она сразу поняла, что меня пора спасать от страдающего начмеда. И еще одна деталь запомнилась... Когда Розовский орал на весь госпиталь, прищемив руку, она с бинтами к нему не побежала.

То ли знает, что он любит страдать, и не хотела попадаться на глаза. То ли специально дала мне возможность сблизиться с начальством.

Ушлая, в общем. Сработаемся.

Мы выходим в пустой, пропахший хлоркой коридор и заходим в процедурную.

— Вы спрашивали про медикаменты, — старшая медсестра распахивает передо мной дверцу потрепанного холодильника.

Ахаю. Анестезии вдоволь. Шкафчик просто ломится от упаковок с ампулами. Обезболивающее, релаксанты — всё уложено ровными рядами.

Ну, слава богу. Если Семен Маркович еще раз взвизгнет от перекиси, я с чистой совестью введу его в медикаментозную кому. Исключительно из сострадания, конечно.

— А зачем так много-то?

— На всякий случай, — старшая медсестра философски пожимает полными плечами. — Поставка приходит — я беру. Отказывать, что ли? У нас сегодня пусто, а завтра так густо станет, что не разгребем.

Мысль о том, что весь запас уйдет на палец Семена Марковича, прерывает резкий гудок с улицы. А следом, сквозь приоткрытое окно процедурной, доносится раздраженный мат:

— Эй, приемный! Забирайте!

Мы со старшей переглядываемся. Это то самое «густо»?

Выскакиваю из процедурной и быстрым шагом иду к дверям приемного покоя. Распахнув створки, вылетаю на крыльцо под мелкий, моросящий дождь.

У подножия бетонного пандуса недовольно гудит старая санитарная «буханка». Водитель высунулся из окна и кроет матом «УАЗ», мешающий ему подъехать ближе.

«УАЗ» припаркован так криво, что даже с детской коляской не протиснешься, не то что с каталкой. И, видимо, брошен на произвол судьбы. Дверь распахнута, двигатель заглушен, а в салоне – никого.