Шаманская болезнь

— Я всё исправлю ради вас, — прошептала шаманка в пустоту, и ветер подхватил её слова, унося прочь, будто сам хотел помочь ей сдержать это обещание.

Чуть позже, когда буря эмоций улеглась, а разговоры о возможном снятии проклятия с Кифри стихли, в ателье воцарилась непривычная тишина — не пустая, а наполненная тем самым уютным мандражом, который бывает, когда все наконец дома. В этой тишине каждый звук становился заметнее: тихий скрип половиц, приглушённый смех Риче и Тетии, принимавших последнего вечернего клиента, лёгкий звон посуды.

Кифри и Агата поднялись в её комнату на втором этаже. Девушка с чёрными волосами предложила чаю, и голубоглазый молодой человек, едва кивнув, принялся оглядываться. Комната совсем не изменилась — ведь сюда никто не заходил с того самого злополучного дня, когда Агата покинула ателье.

Помещение было просторным, но отчего‑то казалось тесным: вещи будто цеплялись за свои места, не желая уступать ни пяди пространства. На полках теснились книги — толстые, потрёпанные, с загнутыми уголками страниц, с закладками из лент и сухих листьев, будто каждая из них хранила свою маленькую историю. На столе громоздились перья и чернильницы; некоторые были опрокинуты, и на дереве остались тёмные потёки — они походили на застывшие слёзы, на следы долгих ночей, проведённых за работой. У стены стоял сундук, из‑под крышки которого выбивались пёстрые платки — будто они и правда пытались вырваться на свободу. У окна, за которым уже сгустился вечер, стояли два стула и низкий столик, а на нём застыла чашка с недопитым чаем — её поверхность затянулась тонкой плёнкой, словно время здесь остановилось.

Кифри внимательно изучал каждую деталь, будто надеялся прочесть в них ответы на вопросы, которые ещё не решился задать. Его взгляд скользнул ко второму спальному месту — аккуратно застеленному, но всё же хранящему едва уловимые следы чьего‑то присутствия. На подушке виднелась лёгкая вмятина, уголок одеяла был небрежно подвернут, будто человек торопился уйти и не успел поправить постель. Кифри подошёл ближе и провёл пальцами по краю одеяла. Ткань была прохладной, но ещё хранила слабый, едва различимый запах — свежескошенной травы, полевых цветов, воска и мёда. Этот запах был чужим и в то же время странно знакомым, будто он принадлежал воспоминанию, которое никак не удавалось поймать.

— Агата, — позвал Кифри, не оборачиваясь. Его голос прозвучал чуть глуше обычного, будто комната приглушала любые звуки, чтобы сберечь свои тайны.

Агата замерла с чайником в руках. Пар из носика поднимался тонкой струйкой, дрожал в воздухе и медленно рассеивался, растворяясь в полумраке. На мгновение всё вокруг будто затаило дыхание.

— Эта? — переспросила Агата, помедлив. В этой паузе было больше, чем в любом признании. Её фиолетовые глаза под густыми чёрными ресницами на миг потемнели, словно она пыталась спрятать за ними целую историю. — Здесь… ничего. Просто спальное место для гостей. Одно лишнее место не помешает — нас же всегда с девочками было трое. Я готовилась к экзаменам, работала допоздна, закидывала кровать бумагами с заклинаниями.

Но Кифри не спешил верить этим ровным, выверенным словам. Он присел на край постели, и пружины тихо скрипнули под его весом — этот звук был таким настоящим, таким будничным, что на фоне всей этой недоговорённости казался почти кричащим.

— И всё же ты никогда не любила работать с кем‑то в паре, да и готовиться к экзаменам сообща, — настаивал он. — Чьи это вещи?

Агата опустила взгляд и поставила чайник на столик чуть громче, чем нужно. Этот резкий стук прозвучал в комнате как маленькая вспышка — словно она пыталась заглушить собственные слова. Она села напротив, и в её движениях сквозила какая‑то неловкость, будто она сама не до конца понимала, как оказалась в этой роли.

Она заговорила о том, что так хотела рассказать учителю: о нападении шляпников, о том, как встала под крыло Белдрута, как тренировалась день и ночь, как достигла почти равного с ним мастерства. Её голос был спокойным, выверенным, будто она читала лекцию, но в глазах тлела всё та же жажда одобрения, которую Кифри помнил ещё с её детства. Он вдруг ясно увидел её такой, какой она была много лет назад: дрожащими руками разворачивающей пергамент с первыми заклинаниями и спрашивающей с надеждой: «Ну как? Я справилась? Отлично или хорошо?»

— Я хотела, чтобы ты гордился мной, — призналась Агата, присаживаясь рядом и протягивая Кифри пиалу с зелёным полупрозрачным чаем. В жидкости медленно кружились травы, и седовласый колдун засмотрелся на своё отражение в этой зыбкой глади, будто надеялся увидеть там ответы.

Он слушал её слова — правильные, выстроенные, отточенные, как боевые приёмы. Но в них не было той самой сцепки с той Агатой, которую он помнил: порывистой, искренней, способной вспыхнуть от одной несправедливости и тут же растаять от доброго слова. В ней теперь чувствовались исполнительность, холод и конкуренция — и этот новый образ казался ему маской, надетой на кого‑то другого.

— Агата, — произнёс Кифри, глядя ей прямо в глаза, чтобы она не смогла спрятаться за словами. Он взял её за руку — просто чтобы дать ей то, в чём она так нуждалась. — Прошло столько времени. Неужели ты до сих пор не понимаешь, как ты ценна? Как важен твой труд и как он дорог другим людям? Ты достойна и всегда была достойна всех высших похвал. Ты удивительна, Агата — просто потому, что ты такая, какая есть.

Черноволосая девушка склонила голову в благодарности, обеими руками сжимая его ладонь. Кифри стёр остатки солёной влаги с её румяных щёк и вдруг вспомнил про старые туфли, лежавшие в коробке у кровати. Он точно помнил, что когда‑то Агата одалживала кому‑то туфли. И ещё он знал: она никогда не стала бы портить свои собственные туфли, вычерчивая на них совершенно другой узор магического круга. Движения руки, сам почерк линий — всё это было чужим.

— Мне нужно проветриться, — мягко сказал Кифри, осторожно высвобождая руку, стараясь не ранить её этим жестом. — Я скоро вернусь.

Он проводил Агату к столу, приобняв за плечи, и тихо подбодрил, напомнив, что прошлое нужно уметь отпускать. А сам про себя подумал, что не ощущает рядом с ней того чувства близости и равенства, которое когда‑то делало их союз таким крепким.

Выйдя под крыльцо ателье, Кифри остановился в сумерках и устремил взгляд в поле белоснежных гортензий. Ночной воздух пах сыростью, листвой, мокрой землёй и чем‑то ещё — чем‑то древним, прятавшимся в тенях домов. Этот запах будто шептал о тайнах, которые не хотели быть раскрытыми, и о вещах, которые лучше было не трогать.

Вдруг Кифри замер, услышав скрип флигеля над головой. Он вскинул голову. На долю мгновения ему показалось, что на крыше стоит тёмная фигура — шаманка в шляпе с широкими полями, нити на которой переливались изумрудным цветом, сливаясь со звёздным маревом неба. Она была едва различима в свете Луны, нависавшей над ателье, словно часть самой темноты. Но потом Кифри понял: это лишь игра теней, обман зрения, рождённый усталостью и тревогой.

Не сводя глаз с черепицы и балкона, он отступил на шаг, убеждая себя, что его сомнения беспочвенны. А затем, поддавшись внезапному порыву, взмыл вверх, легко перепрыгнул через перила и через оставленное открытым окно скользнул обратно в комнату Агаты.

Здесь было тихо. Лишь снизу доносились приглушённые голоса, смех, звон посуды — будто это был другой мир, простой и по‑домашнему уютный. Кифри начал осматриваться, двигаясь бесшумно, будто сам стал тенью. Ведра, инструменты, разные принадлежности были составлены на полки, но он точно знал: он сам никогда не клал их туда. Агата любила порядок, почти ритуальную чёткость — так откуда здесь этот творческий хаос? Эти вещи словно занимали чьё‑то место, вытесняя что‑то важное.

Кифри принялся разбирать их, раскладывая на кровати. Его движения были точными, почти механическими, будто он пытался вернуть комнате прежний порядок, чтобы вместе с ним вернулось и понимание. Он подошёл к вазе с перьевыми ручками. Их было много — разных размеров, с потрёпанными кончиками, явно часто использовавшихся. Агата всегда держала свои инструменты в идеальном порядке: перья — по длине, чернильницы — по оттенку, даже камни для заточки лежали строго по размеру. А эти были исписаны, поцарапаны, некоторые погнуты — будто ими писали в спешке, на бегу, не заботясь о сохранности.

Кифри взял одну ручку и поднёс к свету. На стержне виднелись следы чьих‑то пальцев — тонких, с едва заметными мозолями, будто человек постоянно держал что‑то острое. Колдун сжал ручку в ладони, и перед глазами его промелькнули чьи‑то руки — они резали ткань идеально ровно, по прямой, и умело подшивали разрез на его мантии.

Ножницы портных, лежавшие тут же, выскользнули из его пальцев и упали на пол с глухим стуком. Этот звук нарушил тишину, как камень, брошенный в спокойную воду.

Кифри схватился за голову, чувствуя, как воспоминания наслаиваются друг на друга, путаются и рассыпаются на осколки, не желая складываться в единую картину. Он не мог понять, где правда, а где подмена, где его память, а где чужая воля. Собравшись с силами, он заставил себя сложить всё обратно — точно так, как лежало до этого, — и направился к окну.

Но у самой подушки его взгляд упал на стопку спрятанных рисунков. Кифри осторожно вытянул их, боясь, что они рассыплются от одного прикосновения. Бумага была тонкой, пожелтевшей, пахнущей временем и чернилами. На листах были птицы, кисточники, пейзажи, девочки, сцены элементальной магии, артефакты — всё это было подписано торопливой рукой. Заметки на полях, пояснения, стрелки, маленькие эскизы — всё сделано с такой любовью и тщательностью, будто автор боялся забыть каждую деталь. Это совершенно не походило на то, что могла бы создать Агата: её энергия всегда была направлена на действие, а не на созерцание. Так рисовал тот, кто боялся забыть.

Кифри замер, сжимая в пальцах пожелтевший лист с изображением птицы, расправившей крылья. Грудь сдавило необъяснимой тоской — острой и сладкой одновременно, будто он наконец коснулся чего‑то настоящего, давно потерянного.

— Кто же ты? — прошептал он в пустоту. Этот вопрос был обращён не к комнате, не к рисункам, а к самому себе, к своей памяти, к той тьме, что скрывала правду.

Ответа не последовало. Лишь снизу доносился смех девочек и хлопок открываемой бутылки вина — Олруджио, видимо, решил отметить возвращение друга. Этот звук был одновременно самым родным и самым чужим, потому что теперь Кифри знал: что‑то здесь не так. Кого‑то не хватает, будто его стёрли ластиком из его памяти, спрятав за чужими делами, привычками и вещами.

Он спрятал рисунки во внутренний карман мантии. Бумага тихо шуршала и словно колола грудь, как и его собственное сердце. Приземлившись на мягкую траву, Кифри отряхнулся и направился обратно в дом. Его лазурные глаза теперь смотрели на всё вокруг по‑новому — будто он впервые видел этот дом, этих людей, эту жизнь.

Кифри наблюдал за Агатой: как она смеётся, как поправляет волосы, как подливает чай. В ней не было ничего фальшивого, и всё же что‑то не давало ему покоя. Её энергия казалась не такой светлой, а чуть приглушённой, наигранной — словно она старалась быть той, кем её хотели видеть, а не той, кем она была на самом деле.

Глава 3

ГЛАВА 3

~

Ночь в ателье, затерянном посреди бескрайнего поля, казалась отрезанной от остального мира. Белоснежные гортензии, тяжёлые от ночной росы, стояли неподвижно, словно застывшие облака. В их белизне чудилась не тишина, а напряжённое ожидание — будто сама природа затаила дыхание. Воздух был густ от прохлады и сладковатого, почти дурманящего аромата цветов, и каждый вдох отзывался в груди лёгким трепетом, похожим на трепет крыльев.

Лишь в одной комнате тревога обретала плоть и кровь. В тесной келье профессора Кифри тьма не была сплошной: её разрывали дрожащие язычки пламени, пляшущие на фитилях маленьких свечей на столике. Тонкие нити света скользили по стенам, выхватывая из темноты резные края деревянных полок, тёмные корешки гримуаров, поблёкшие гравюры. Свеча трепетала, будто чувствовала, как в воздухе сгущаются мысли Кифри.

Молодой человек с распущенными седыми волосами, ниспадающими на плечи, сидел в постели, ссутулившись, и перелистывал страницы старых дневников. Бумага шелестела сухо, как крылья ночных мотыльков, бьющихся о стекло. Каждая строчка была пропитана пылью времени и горечью ошибок. Он вчитывался в собственные записи, словно надеялся найти в них спасительную подсказку — слово, которое распутает клубок судьбы. Его лазурные глаза под нависающими прядями чёлки скользили по строкам, но мысли уносились прочь, к образу шаманки — той, что держала в руках золотое копьё, изогнутое, словно перо для письма.

Этот образ вгрызался в сознание, как заноза. Особенно пальцы девушки, скрытые под перчатками, расшитыми силуэтами чёрных змей. Шрамы от ритуалов, изрезавшие кожу, будто цеплялись за воспоминания Кифри, выдёргивали из них родные, дорогие сердцу картины и на их место вплетали чужие, зловещие узоры. От этого становилось трудно дышать — словно невидимая рука сжимала горло, выдавливая из груди воздух. Кифри хватал ртом прохладу комнаты, но она не приносила облегчения: холод оседал внутри, смешиваясь с обжигающим пламенем тревоги. Его мучило ощущение потери — он словно утрачивал связь с собственным «я», с прошлым, с тем, что прежде казалось незыблемым, а теперь растворялось в хаосе противоречий и острого конфликта сторон.

Глубже, под этой удушающей волной, в самой сердцевине груди, тлела пепельная тоска. Она жгла не снаружи, а изнутри, разъедая рёбра, заставляя сердце биться неровно, в рваном ритме. Кифри пытался удержать в мыслях образ шаманки, но тот ускользал, расплывался, как отражение в мутной воде пруда с жёлтыми кувшинками, — стоило лишь попытаться вглядеться или дотронуться до его поверхности, и оно рассыпалось рябью. Но тепло её присутствия оставалось: оно разливалось по венам, согревая каждую клетку вопреки всему. И сквозь слои магии и забвения до голубоглазого колдуна доносился её голос — тихий, наивный, полный простых историй о звёздах, травах и птицах. Он звучал едва слышно, как шёпот свежего ветра, гуляющего по заброшенным залам Башни Мудрецов, где пыль лежала слоями, а тишина была такой плотной, что казалась почти осязаемой, даже несмотря на присутствие других магов.

Именно поэтому Кифри любил работать один в своём ателье — чтобы внимательнее и терпеливее прислушиваться к этому голосу. Особенно ночью, когда мир затихал и открывались иные пути восприятия.

Свечи в покоях оплывали, роняя горячий воск на медное блюдце. Капли застывали неровными слезами на краю подсвечников, будто оплакивая забытые истины и ту художницу, что когда‑то нарисовала на пергаменте маленькую лесную птицу — лёгкую, беззащитную, с распахнутыми крыльями, словно она вот‑вот взмоет в воздух. Теперь Кифри держал этот лист перед собой во тьме, и свет свечи окрашивал перья птицы в янтарные и золотые тона, делая её почти живой. Молодой человек в белом халате с золотистыми узорами на рукавах всматривался в тонкие линии, пытаясь удержать в сознании образ чего‑то свободного и хрупкого. Ему казалось, что эта птица могла стать ключом к разгадке или хотя бы надёжным якорем, который не даст ему утонуть в водовороте воспоминаний.

Дрожащие тени у постели колдуна метались по полкам, извиваясь, словно живые существа, будто насмехаясь над его, возможно, тщетными мучениями. Они скользили по корешкам книг, цеплялись за углы, вытягивались и сжимались. Казалось, что сами гримуары шепчут предостережения: не лезть в это дело. Пожелтевшие страницы шуршали, будто переговаривались между собой на забытом языке, и в этом шорохе слышалось одно и то же.

— Возврата к прошлому нет.

Книги будто пытались удержать Кифри от шага в бездну, от погони за красивыми снами, которые могли оказаться искусно сотканной ловушкой, призванной заманить его туда, откуда не возвращаются.

— Гнаться за снами и гадать по ним глупо, — твердил себе Кифри. Он опустился на подушку, чуть приспустив с плеч халат, стиснул край простыни, укрылся одеялом и повернулся на бок лицом к двери, за которой, казалось, должен был таиться ответ — тот самый, который он никак не мог найти рядом. Но даже самые убедительные доводы разума звучали пусто, не находя отклика в глубине души.

— Разве в их реальности магия — лишь инструмент? Разве она не дышит, не пульсирует, не тянется сквозь время и пространства, сплетая жизни, как нити в древнем узоре, который никто не смел расплести, кроме судьбы — мудрой и неумолимой?

Прошла неделя, и тишина в Башне Мудрецов, веками копившаяся между древними стенами, не просто исчезла — она взорвалась грохотом, будто сам камень застонал от вторжения чужой силы. С приходом могущественного колдуна, который никогда не терпел ограничений и внутренних правил ордена магов, башня словно перестала быть храмом знаний и превратилась в поле битвы стихий.

Дверь библиотеки распахнулась с такой яростью, что тяжёлый дубовый створ врезался в каменную стену с глухим, раскатистым ударом — будто прозвучал низкий аккорд зловещей мелодии. От удара со стеллажей посыпались тонкие стеклянные флаконы с эссенциями: одни разбивались о каменный пол, рассыпаясь на острые осколки, в которых плясали тусклые отблески света, другие падали, чудом оставаясь целыми, и катились по полу, словно прозрачные слёзы. Звон разбитого стекла сливался с порывом ледяного ветра, ворвавшегося следом, будто сама ночь решила проникнуть внутрь и напомнить о своём присутствии. Ветер метался между полками, шелестел страницами старых фолиантов, шевелил свитки, и казалось, что сами книги шепчут друг другу тревожные вести.

Кифри, погружённый в изучение новых заклинаний, будто не замечал этой бури вокруг. Он двигался среди полок с той странной естественностью, какая бывает у человека, давно привыкшего балансировать на грани дозволенного. Его пальцы скользили по корешкам томов, выхватывали нужные, листали страницы, испещрённые замысловатыми рунами и выцветшими пометками прежних владельцев. Он искал не просто слова — он искал формулу, способную стать щитом, гарантией безопасности в мире, где любая ошибка могла стоить жизни. Но все заклинания высокого уровня, казавшиеся некогда вершиной магического искусства, теперь выглядели для него слабыми, словно потускневшие мечи, неспособные выдержать настоящий бой. И в этом океане знаний, где каждый том сулил откровение, Кифри вдруг ощутил, что достиг потолка: стены, которые он считал горизонтом, оказались лишь очередным этажом башни, а над ним высились новые, ещё более неприступные.

Посреди ночи, когда даже тени, казалось, устраивались на покой, за дозором в архивный зал вошла темноволосая Стражница Морали. Её фонарь отбрасывал неровный, дрожащий свет, который цеплялся за выступы каменной кладки, выхватывая из темноты то резной узор на колонне, то тёмную трещину в стене, то поблёскивающий металлический элемент доспеха. Красный плащ поверх белых одеяний развевался при каждом шаге, как знамя, очерчивая её силуэт резкой алой линией на фоне сумрачного каменного зала. В фиолетовых глазах Агаты плескалась тревога, смешанная с упрямой решимостью — как в бушующем море, где волны не знают покоя, но берег остаётся твёрдым. Она двигалась бесшумно, но уверенно, будто каждый её шаг был заранее просчитан и освящён долгом.

И вот Агата обнаружила Кифри в сомнительном разделе — среди литературы, скрытой за чёрным бархатным занавесом, тяжёлым и густым, словно поглощающим свет. На ткани тускло поблёскивали вышитые символы, казавшиеся живыми в полумраке. Пометка печати секретности, наложенной из‑за связи с орденом Шляпников, выглядела не просто предупреждением — она была клятвой, обетом молчания, нарушенным одним лишь присутствием здесь.

Символы на обложках книг тускло мерцали в полумраке, словно пробуждённые чьим‑то взглядом, будто шептали запретные знания тем, кто осмеливался приблизиться. Они пульсировали слабым светом, как остывающие угли, и в их мерцании можно было разглядеть намёки на формулы, способные изменить судьбу мира — или разрушить её. Молодой человек в белоснежной мантии даже не скрывался. Ткань его одеяния казалась почти светящейся в этом сумраке, подчёркивая контраст между его стремлением к свету и мраком, который он осмелился потревожить.

Кифри снова сбежал из ателье — после того как настоял, чтобы колдуны оставили работу пораньше и разошлись по своим кельям. В излюбленном одиночестве, без помех и чужих взглядов, седовласый молодой человек начал искать ответы о проклятии серебряного древа. Его мысли кружились вокруг одного вопроса, который не давал покоя: какой гений вообще нашёл способ снять это проклятие? Кифри не верил в своё исцеление, и это неверие жгло изнутри, заставляя искать любой намёк, любую строчку, способную развеять густой туман неведения. Ему необходимо было выяснить это не из любопытства, а из отчаянной потребности вернуть себе контроль над собственной судьбой.

Но Агата не дала наставнику утонуть в вопросах, которые, возможно, не имели ответов. Стражница шагнула вперёд; её движения были резкими, но не лишёнными грации — как у воина, привыкшего сочетать силу и точность. Схватив Кифри за руки, она настойчиво потянула их вниз, опуская книгу, за которой он будто прятался от её укоризненного взгляда. В этот момент между ними возникло странное напряжение — не враждебное, но полное невысказанных слов, как между двумя людьми, которые слишком хорошо знают друг друга, чтобы тратить время на формальности.

Темноволосая, кудрявая, с глазами, сверкающими, как аметисты в свете фонаря, девушка отбросила гордость и зашептала ласково, почти умоляя, но в её голосе чувствовалась сталь, не позволяющая сомневаться в серьёзности её слов.

— Оставь это расследование во вчерашнем дне. Отпусти привычку тревожиться за всех и вся, даже попусту. Всё уже в прошлом. Перед тобой столько возможностей! Тебе открыты все дороги, Кифри!

Её слова звучали как заклинание иного рода — не для разрушения или защиты, а для утешения и смирения с тем, что есть на сегодняшний день. Голос был мягким, но в нём звенела непреклонность, словно Агата знала цену каждой секунде, потраченной на бесплодные поиски. Стражница забрала книгу — не грубо, но твёрдо, без колебаний. Небрежно, будто сбрасывая с плеч тяжёлую ношу, она закинула её на самую высокую полку шкафа, куда едва доставал свет фонаря. Этот жест был символичен: запретное знание должно было снова скрыться во тьме, стать недоступным, пока разум не будет готов к нему.

Не теряя времени, пока никто их не заметил, Агата взяла Кифри за локоть — её пальцы крепко, но бережно сомкнулись на его руке, напоминая, что он не один в этой башне, полной теней. Вокруг бродили сонные рыцари. Темноволосая девушка поспешно повела колдуна прочь, оставляя службу на других Стражниках Морали, готовых нести дозор в эту ночь. Шаги Кифри и Агаты по каменному полу звучали странно громко в наступившей тишине, словно каждый шаг был обещанием нового начала. И в этот миг, среди древних стен, пропитанных вековой мудростью и тайнами, всё сложилось в подобие случайного свидания двух занятых трудоголиков — встречи, в которой не было столько романтики, сколько возможности расслабиться.

Ночь стелилась по переходам Башни Мудрецов, словно густой шёлк, а живописные витражи преломляли лунный свет, раскрашивая его в причудливые оттенки — синие, фиолетовые, алые. Тени ложились на каменные плиты, вытягивались, дрожали и снова сжимались, будто башня дышала в такт шагам Кифри и Агаты. Они шли не привычными коридорами, а спускались по верхним галереям куполов башен к тайному архиву.

Под куполом воздушного пространства подводного города колдунов воздух стал гуще и тяжелее, пропитанный морской солью и магией. Сквозь рябь на поверхности зачарованного озера пробивался лунный свет — тонкие серебристые нити, в которых, словно в танце, плыли стаи рыб. Они скользили плавно, почти бесшумно, напоминая стаи птиц, летящих по ночному небу.

Глядя на них, Агата крепче сжала руку Кифри — не ради опоры, а чтобы удержать это мгновение, не дать ему ускользнуть, как ускользает рассвет сквозь пальцы. Её пальцы чуть подрагивали, и эта дрожь была не от холода: она рождалась глубоко внутри, там, где смешивались восторг, страх ослушаться приказа и опасение выдать себя перед болтливыми рыцарями. Но единственным, кого Агата боялась расстроить и подвести, был именно Кифри, который так рвался осмотреть весь город колдунов, по-хулигански заглядывая в каждое маленькое узкое окно.

Когда Кифри с ухмылкой протянул Агате ладонь, он резво поднял её на руки, чтобы совершить плавный прыжок на площадь — на самое дно озера. Ладони девушки, обхватившие шею Кифри — любителя динамичных полётов вместо долгих подъёмов по лестницам, — были горячими. Это тепло, казалось, пробиралось сквозь белую мантию и чёрный воротник водолазки, согревая его шею. Во время падения Кифри краем глаза уловил, как Агата забавно жмурится — будто она сама не верила в то, что делает вместе с ним.