Шаманская болезнь

— Восемь лет, учитель, — тихо ответила она и сплела свои пальцы с пальцами Кифри. Чуть приподняв их руки, сравнила ладони: разница в размере теперь была не так заметна.

Кифри замер. Восемь лет — целая вечность. Он смотрел на повзрослевшую ученицу и видел в ней не просто девушку, прекрасную, как луна, с усталыми, но сияющими глазами, а ту, что взяла на себя непосильную ношу. Она стала оружием в руках шаманов, сняла проклятие, к которому никто не рисковал притронуться, брезгливо считая его чем-то вроде заразной болезни. И Кифри никак не мог совместить этот образ с той двенадцатилетней девочкой, что когда‑то сжимала в руках перо, с раскрытым ртом разглядывала причудливые колпаки в городской лавке, восторженно играла с волшебной палочкой в цветочном поле и под лучами солнца пересчитывала свои веснушки…

Несмотря на изнеможение, Коко была счастлива видеть Кифри. Она уже не прятала искреннюю улыбку, когда он наклонился и упёрся лбом в её плечо — не отнёсся к ней с презрением, как те, кто жил под одной крышей с ней в ателье.

— Восемь лет, — пробормотал Кифри, и в его голосе прозвучали сожаление и горькая самокритика. — Прости меня.

— За что? — Коко удивлённо подняла брови, будто сама мысль о его вине казалась нелепой. Она обернулась, стараясь не потревожить его тяжёлую голову, хотя рука так и тянулась к седой, отросшей копне волос — их смело можно было заплести в хвост.

Поймав её взгляд, хмурый Кифри, в чьих потемневших небесных глазах читалась целая буря чувств, прошептал:

— Я оставил тебя одну тогда, на горе. Ты, наверное, была сильно напугана. Скажи, что они с тобой сделали? Пленили? Шантажировали? Клеймили? Скажи прямо, и я не оставлю в этой искажённой реальности даже песчинки.

— Кхм‑кхм, я вам не мешаю? Конечно, всё понимаю, но я всё-таки не глухая стенка, — прокряхтела Хельга у костра, теряя остатки терпения из‑за пылких заявлений могущественного колдуна в её доме.

Кифри бросил на старуху короткий, ничего не обещающий взгляд и, не говоря ни слова, развернулся, загородив Коко собой и укутав их обоих своей бежевой мантией — словно хотел спрятать девушку от чужих глаз и чужих суждений. Коко тихо рассмеялась: ей было одновременно неловко перед Хельгой и тепло от этих забытых попечительных жестов наставника. Он по‑прежнему не знал всей правды и по‑прежнему считал её ребёнком, искренне веря, что всё ещё может полностью укрыть её за своей спиной.

Коко покачала головой и осторожно опустила руку Кифри, ослабив натянутую мантию. Слабое тело молодого человека послушно легло обратно на пушистое тёмно‑синее одеяло, поверх нескольких восточных ковров. Кифри сдержанно опустил руки на грудь, не желая обострять ситуацию при Хельге, и теперь внимательно следил за каждым движением Коко, хозяйничавшей в просторном шатре, где перья, сплетённые ветки над куполом и артефакты, хаотично подвешенные на нитях, напоминали паутину, сотканную из тайн и силы.

— Всё в порядке, господин Кифри. Теперь всё будет хорошо, — твёрдо произнесла Коко. Она вернулась к костру, взяла чуть остывшую тару с отваром и поставила рядом с наставником на полотенце вместе с принадлежностями для ритуала восстановления.

Шаманка осторожно приподняла голову молодого человека — седые волосы средней длины рассыпались по подушке — и поднесла к его губам тару с приятно пахнущей, но горькой на вкус жидкостью. Кифри выпил её до последней капли: за столько лет он и не осознавал, как мучили его жажда и голод.

Коко опустила взгляд на смоченные губы наставника и на дорожку капель травяного отвара, стекавших по его щеке. Он стёр их ладонью, а она замерла, понимая, что не стоит затягивать с рассказом, которого Кифри так ждал и ради которого был готов исполнить любой её наказ. Но в голове вихрем проносились воспоминания: обманутые стражи, украденный гримуар, тёмные собрания в пещерах, убийство Кендрии и переполох в королевстве из‑за приказа об охоте на Шляпницу, прозванную Изумрудной шаманкой… Всё это лежало на совести бывшей колдуньи тяжёлым грузом — словно камни в мешке, который она носила годами.

Тем временем Коко водила вокруг мелодичной тары толстой палочкой, выводя тонкий исцеляющий звук — это было приготовлением к призыву духа, способного разогнать витальную энергию в теле Кифри.

— Коко, — тихо позвал молодой человек, заметив, что мысли унесли её далеко.

— Посмотри на меня, — попросил он мягко, без приказа, просто как человек, которому жизненно важно было убедиться, что она слышит его, что она здесь, настоящая, а не плод его измученного воображения или иллюзия Шляпников.

Коко послушно подняла зелёные глаза от пустой тары, не прерывая мелодии. В его лазурных очах не было ни упрёка, ни осуждения. Кифри медленно похлопал ладонью по пуховому одеялу, приглашая шаманку прилечь рядом и хоть немного расслабиться.

Коко неуверенно опустилась рядом с молодым человеком — слева, так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Полумрак шатра дрожал от пляшущих теней и света свечей.

— Я здесь только благодаря твоим стараниям, — сказал Кифри, повернув к ней голову и улыбнувшись. — Ты спасла меня от недуга, к которому даже старик Белдрут не мог найти противоядие. Твои способности превзошли все мои ожидания. Ты так выросла…

Он на секунду запнулся, а потом добавил:

— Я больше не могу быть твоим учителем. Я никакой не господин и не профессор. Теперь мы с тобой на равных. Зови меня Кифри.

— Но я же всё равно младше на год, — тихо возразила Коко.

— Это теперь уже не так важно. Когда я смотрю в твои глаза, мне кажется, что прошло куда больше, чем восемь лет. Расскажи мне обо всём, Коко. Что мне сделать для тебя, чтобы вернуть радость на твоём лице?

Девушка вновь опустила ресницы, пряча взгляд, словно боялась выдать то, что творилось в её душе. Ладонь голубоглазого юноши была тёплой, живой — и от этого простого, почти незаметного прикосновения по её телу разливалось такое глубокое, тихое спокойствие, какого она не знала за все минувшие годы. Будто весь хаос мира, горечь сиротства, все страхи и долгие дороги, испещрённые следами её шагов, наконец привели её туда, где ей и суждено было оказаться.

В полумраке, напоённом запахом нагретой травы и далёкого моря, её волосы, мягкие, как шёлковые нити, струились по груди Кифри. Он невольно приглаживал их, закручивал в пальцах, и лёгкая щекотка будила в нём улыбку. И вдруг — будто повинуясь незримому шёпоту самой земли — в её волосах, от самых корней, начали распускаться крошечные белые цветы. Они были похожи на миниатюрные бутоны гортензий, нежные, почти прозрачные, словно сотканные из утреннего тумана. Они оплетали пряди, тянулись к Кифри, будто искали его тепла.

Коко замерла, поражённая, и смущённо коснулась волос, словно не веря своим глазам. Она не могла понять, как это случилось, не могла унять это странное, неподвластное ей цветение — оно жило своей жизнью, раскрываясь в такт биению её сердца.

Кифри вдруг усмехнулся — той самой лёгкой и игривой улыбкой, от которой в уголках его небесных глаз собирались тонкие морщинки. В этой улыбке было столько тепла, столько безмолвного любования, что у Коко защемило сердце. Ей на миг показалось, будто она делает что‑то запретное, будто эти цветы выдают её страшную тайну. Но Кифри не отстранился: напротив, он смотрел на белые бутоны с упоением, накинул густую прядь волос себе на лицо, скрывая за ними широкую улыбку, и, зажмурившись, зарылся в них, чтобы чувствовать лишь невесомое благоухание гортензий с фруктовыми нотами. Прикоснувшись губами к травянистым прядям с цветами, он словно впитывал саму суть Коко — для него она и вправду стала чудом, которое только-только раскрылось.

— Что такое, Коко? Ты стала куда серьёзнее, чем я мог представить, — произнёс Кифри шутливо, повернувшись на бок и подперев голову согнутой рукой. Но тут же стёр улыбку с лица, будто понял, что сейчас не время для легкомыслия.

Коко встала и опустила взгляд, чувствуя, как щёки заливает румянец. Она отвернулась к костру и сделала вид, что поправляет котелок с супом, хотя на самом деле просто не могла больше выдерживать этот тёплый, пронзительный взгляд, который, казалось, видел её насквозь.

В воздухе витал густой, пряный аромат похлёбки — смесь сушёных кореньев, дикого лука и копчёного мяса. Эту еду Коко собирала по крохам во время долгих странствий: прятала в карманах, обменивала на сведения, берегла как сокровище. Пламя трещало, выплёвывая искры; они кружились в воздухе и исчезали в темноте шатра, словно сгорали в собственной спешке, не успев даже осветить путь.

— Я приготовила обед, — тихо сказала Коко, зачерпывая деревянной ложкой густую, ароматную похлёбку. Ложка чуть дрогнула в её пальцах, но она тут же крепче сжала рукоять, будто твёрдость дерева могла придать ей сил. — Вам нужно поесть.

Кифри снова попытался приподняться, упираясь ладонью в пол, но мышцы, долго не знавшие нагрузки, предательски дрогнули. Коко мягко, но непреклонно надавила ему на плечо, останавливая, и поднесла миску к его губам. Он хотел было возразить, привычно нахмуриться — он всегда терпеть не мог, когда с ним обращались как с немощным, — но в её взгляде было столько упрямой заботы, что слова застряли у него в горле.

— Моя очередь позаботиться о вас, — сказала Коко. — Отдохните немного, и мы продолжим.

В этой просьбе пряталось её тихое желание — задержаться в этом моменте, растянуть его как можно дольше, прежде чем придётся раскрывать все тайны и обсуждать то, что лежало между ними тяжёлой тенью.

«Дайте мне успеть сделать хоть немного добра для вас, когда мир вокруг очерняет мою фигуру. Дайте вернуть хоть крупицу того тепла, что вы подарили мне когда‑то», — остались неозвученными эти мысли, но повисли в воздухе, едва уловимые, как запах дыма и трав.

И в этот момент пламя костра вдруг вспыхнуло ярче, будто само пространство решило поддержать её просьбу. Тени, до этого метавшиеся по стенам шатра, на миг замерли, словно тоже затаили дыхание. А взгляд Кифри, тихий и внимательный, скользил по её силуэту, будто пытался запомнить каждую черту, чтобы больше никогда не потерять.

Тёплый полумрак шатра обволакивал их, словно мягкое одеяло, сотканное из тишины и едва уловимого запаха дыма — пряного, горьковатого, с тонкой ноткой травяных настоев, будто сама ночь решила укутать их в аромат покоя. Коко сидела над наставником на коленях, едва касаясь руки Кифри кончиками пальцев, якобы нажимая на определённые расслабляющие точки, и он не был против.

— Ты в безопасности, Кифри, — прошептала шаманка. — Больше нечего бояться. Никто из Шляпников не побеспокоит твою душу.

Кифри накрыл её ладонь своей — тёплой, чуть шершавой от старых шрамов и долгих странствий, и поднёс к губам. Его дыхание было осторожным, почти благоговейным, словно он боялся спугнуть Коко, как редкую птицу, что наконец-то села ему на плечо. Пламя в углу шатра на мгновение замерло, будто прислушиваясь, а потом снова затрепетало, выплёвывая в темноту золотистые искры — они вспыхивали и тут же гасли, не успевая даже отбросить тени, словно сама вечность давала им лишь долю секунды на честное признание.

— Ты и так сделала для меня больше, чем кто‑либо, — тихо произнёс Кифри, и голос его звучал непривычно хрипло, сплетаясь с болью, надеждой и благодарностью. — Твоя забота для меня — больше, чем ты можешь себе представить. Но я хочу знать цену, которую ты заплатила за мою свободу. Поговори со мной, не молчи...

Коко закусила губу, сдерживая порыв прижаться к молодому человеку, заслонить его от всего мира, который столько лет пытался его сломать. Она хотела, чтобы учитель помнил её той девочкой, что рисовала колпаки и верила в чудеса, а не той, в чьих руках когда‑то был посох с золотым остриём, по которому стекала чужая кровь. Резким, почти отчаянным движением девушка встала с ложа и направилась к выходу, будто бежала не из шатра, а от собственных слов, от того, что должна была сказать. Цветочный аромат её присутствия растаял в воздухе, оставив после себя лишь горьковатое послевкусие разлуки, и Кифри остался наедине с тишиной, окружённый воспоминанием о её шелковистых волосах, в которых будто пригрелось само тепло, и с одним‑единственным белым цветком, лежавшим на подушке, как прощальный знак. Молодой человек вложил его к себе в карман.

— Хорошо, я расскажу, — выдохнула Коко, стоя у входа шатра и не оборачиваясь, будто, если она увидит жалобный взор Кифри, слова застрянут в горле и так и не найдут выхода. — Только не торопи меня и силы. Последние возвращаются не так быстро, а тебе они вскоре пригодятся…

Кифри снова терпеливо опустился на ложе и улыбнулся — той самой лёгкой, чуть ироничной улыбкой, от которой у неё всегда становилось теплее на душе.

— Как скажешь, — кивнул он и посидел ещё немного, слушая, как ветер за толстой тканью шатра поёт свою бесконечную колыбельную, а костёр тихо шепчет, пожирая сухие ветки и рассыпая в воздух золотые искры. В этой тишине густой от тепла и близости, Хельга прокашлялась в кулак где‑то неподалёку — резко, нарочно громко, будто пыталась выдернуть их из этого хрупкого уюта, напомнить, что реальность не ждёт, пока они наговорятся. Кифри тут же стёр с лица довольное выражение, будто надел привычную маску собранности, и в его глазах мелькнуло понимание: эта старая шаманка знает больше, чем говорит, и сейчас она даёт ему подсказку, что не так много времени у него для того, чтобы разделять радость вместе с ученицей, задумавшей стереть ему память...

Белая ночь за шатром тем временем стала глубже, а звёзды — ярче. Перед зелёными глазами Коко встала ледяная гладь озера, отражающая падающие звёзды, словно зеркало, в котором можно увидеть не только небо, но и все свои грехи. Шаманка ступила на берег и медленно пошла к отражению Луны на воде. Её шаги были тихими, но в них слышалась решимость, тяжёлая, как камень. Кифри, предупреждённый Хельгой, что ученица хочет на этой лирической ноте завершить и обрубить эту связь, не стал медлить. Он накинул бежевую мантию, вышел из шатра — и тут же ветер бросил ему в лицо поднятую песчаную пыль, царапая кожу, напоминая, что мир не станет мягче только потому, что им хочется покоя.

Молодой человек торопливо спустился по склону к одинокому оазису жизни в сумеречной пустыне, над которой небо граничило меж ночью и рассветом, никак не решаясь отдать первенство ни одному из них. Он окликнул Коко, и она обернулась — в шляпе и мантии, но без полупрозрачной чёрной вуали, скрывавшей её лицо.

Наставник, приблизившись, задал прямо вопрос в мёртвой тишине, где даже ветер, казалось, затаил дыхание.

— Коко, что ты сделала? Что ты вообще собираешься делать потом?

Девушка смотрела на него бесстрастно, но в глубине её зелёных глаз плескалась буря, которую она изо всех сил старалась удержать под контролем. Холодная вода касалась её пяток, колокольчики на нитях тихо звенели, звёзды падали и гасли в тёмной глади синего озера, и казалось, что весь мир замер, чтобы услышать её ответ.

— Взгляни на своё отражение, — наконец проговорила Коко, и слова растворились в ночном воздухе, как дым, подхваченный ветром, невесомые и неуловимые.

Опустив взор к озеру, как велела Коко, протянувшую руку, чтобы он встретился с новой версией себя, Кифри не мог поверить своим глазам. Озеро было спокойным, но в его глубине бушевала буря, отражая не небо, а его собственную душу. Он смотрел на своё отражение в мутной воде и заметил, что волосы уж слишком отросли, спадая на плечи, а шрам, который столько лет был напоминанием о мести Шляпников и памятью о боли, исчез без следа. Оба глаза были целы, невредимы, восстановившись полностью, будто никогда и не знали утраты.

— Я украла гримуар Высшего мага, — произнесла Коко ровным голосом, но в нём слышалась храбрость, выкованная в огне отчаяния. — Нашла ту, кто подселила проклятие и забрала твой глаз вместе с даром. Это была глава ордена Шляпников, Кифри. Это была твоя мать, Кендрия. Разве ты ничего не помнишь о ритуале по передаче духа в пещере, которую сам и затопил?

Кифри замер. На секунду шаманке показалось, что сейчас он что‑то вспомнил, но он лишь встряхнул головой, отгоняя мысли, которые всегда считал кошмаром, рождённым в лабораториях темницы Шляпников.

— Я устранила её, — продолжила Коко, наконец поднимая голову. Их взгляды встретились: её пустые, зелёные, заплаканные глаза и его лазурные, в которых сейчас отражалась целая буря чувств — боль, неверие, гнев, облегчение и что‑то ещё, слишком глубокое, чтобы назвать это одним словом.

— Мне очень жаль, но она давно уже не являлась твоей матерью. Она потеряла контроль над всеми взятыми сущностями и носила твой глаз как трофей. Я умоляла её передумать, вернуть тебе заслуженно счастье и жизнь. Но она отказалась.

Коко сделала паузу и провела золотым посохом по ровной водной глади, создавая полумесяц из волн, которые заставили Кифри увязнуть в иле и песке дна озера. Тем временем вода у ног шаманки со звенящими колокольчиками на нитях потемнела, будто сама стихия скорбела о том, что должно быть сказано.

— Пожалуй, я пробужу твой дух чуть позже, — продолжила она, глядя ему прямо в глаза, не прячась, не отводя взгляда, потому что знала: только так можно расстаться без сожалений.

— Твой дар и Высший дух возвращены хозяину, и он не заставит тебя ждать. Ты свободен, Кифри. Ты можешь быть счастливым. И обязательно будешь им, когда вернёшься домой. Ты вернёшься величайшим магом в истории. Я буду рядом, но здесь наши пути разойдутся.

— Коко, выслушай меня! — перешёл на крик Кифри, его голос дрожал от напряжения, от желания удержать её, не дать ей уйти в ту тень, куда она так упорно стремилась.

— Я не понимаю! Зачем стирать память у всех? Зачем обрекать себя на одиночество? Зачем делать из себя изгоя, если я готов принять всё, что ты сделала?

Вода тихо шелестела вокруг, будто шептала о времени, которое стирает все человеческие следы. Руки Коко дрожали, и она не пыталась скрыть то, что заклинание дастся ей легко.

— Потому что не хочу оставаться той темой, о которой предпочитают молчать, — призналась Коко шёпотом, и в этих словах была вся её боль, вся усталость от того, чтобы быть «той самой», которую все стараются не замечать.

— Я боялась, что ты, очнувшись, посмотришь на меня с отвращением, так же, как и Агата, Риче, Тетия и Олруджио. Я не смогла бы этого вынести. Но теперь я не понимаю, почему ты готов закрыть глаза на то, что я шаманка, на то, что встала на вражескую сторону…

— Глупая, — перебил девушку Кифри, и в его голосе прозвучала такая нежность, что Коко вздрогнула, будто от прикосновения к чему‑то очень хрупкому, к самой душе, что прокляла Кендрия на смертном одре.

— Ты самая храбрая и безрассудная ученица, как и я когда‑то. Я не имею права судить тебя. Ты тоже не знаешь обо мне всей правды.

Коко возвышалась над Кифри, наполовину стоявшим в озере. В этот миг она казалась ему не просто сильной — она была недосягаемой, но достойной принятия её шипов, достойной веры в её мечты, достойной всеобъемлющей взаимной любви.

— Кифри, я должна это сделать, — прошептала Коко, и голос её звучал твёрдо, но в нём слышалась такая усталость, что ему хотелось просто забрать её в объятия и больше никогда не отпускать. — Не хочу видеть, как у тебя останется след моих проблем, как ты грустишь из‑за моего выбора, как ставят чёрное пятно на твоём имени из‑за такой ученицы, как я. Эта проблема стала слишком большой. Мы снова встретимся, когда я выполню обещание, данное Хельге.

— Я не хочу другой истории, — ответил Кифри, глядя на девушку снизу вверх, и в его взгляде было столько решимости, что Коко на мгновение поверила: может быть, он действительно сможет всё исправить.

Но хватит. Хватит перекладывать ответственность на других.

Тем не менее от тоскливого томления в груди Коко сделала пару шагов к наставнику, раскинувшему руки в стороны, и, опираясь на огромное златое перо, она отпустила посох. В следующее мгновение девушка провалилась под хрустальную гладь озера в прощальные объятия Кифри. Обвив его шею руками, девушка уронила шляпу и посох, канувшие на дно, и прижалась мокрым лицом к его щеке. И разрыдалась — навзрыд, как не плакала восемь лет. Это единственное, что ещё не успела, но так хотела сделать перед тем, как отнимет у учителя память.

Плотина, которую Коко держала годами, наконец треснула, и хлынули наружу все невысказанные страхи, вся накопленная боль и одиночество, которые она носила в себе, стараясь казаться сильной.

Седой молодой человек обнял её, гладя по вздрагивающей спине и держа на руках, не давая коснуться Коко дна босыми стопами и покачивая её в воде неторопливо, будто хотел успокоить, сгладить все острые углы, унять слёзы, передать ей в кольце рук безмерное желание защитить покой и вернуть ей веру в то, что мир может быть отзывчивее, мудрее и добрее, чем они.

— Я так устала, — прошептала Коко между всхлипами. — Но я должна изменить исход будущего в предсказание Игуина!

— Знаю, милая, — ответил Кифри, унося замёрзшую девушку из тёмно-синего озера на песчаный серый берег.

— Ты должна сделать это. Но обязательно брать абсолютно всё в свои руки. Я придумаю, как тебе помочь. Я всё исправлю. Теперь всё страшное позади. У тебя есть те, кому ты можешь довериться.

Молодой человек усадил Коко на песок у иссохшего крюченого древа, снял с неё мантию шаманки и настойчиво укутал своей, тёплой, пахнущей дымом и травами. Прохладный ветер пустыни шевелил его длинные белоснежные волосы, пока Кифри потирал её плечи, стараясь вернуть тепло, и усадил девушку себе на колени, чтобы она не сидела на холодном песке. Где‑то неподалёку пела ещё одна живая душа, ночная маленькая чёрная птица с изумрудным блеском оперения — её трель звучала так обыденно, так по‑домашнему, что на мгновение казалось: всё случившееся было лишь дурным сном, и совсем скоро они проснутся в ателье и сядут завтракать за общий стол со всеми, слыша то же пение птицы за окном.

Когда Коко наконец успокоилась, она отстранилась и посмотрела на Кифри. Её лицо было мокрым от слёз и воды, щёки раскраснелись от холода, но в зелёных глазах впервые за долгое время светилась не просто надежда — в них горела решимость. В ней родилась новая цель: создать реальность без тёмной магии, победить тьму разума и туман незнания.

— Ты всегда умел утешать, Кифри, — сказала Коко с лёгкой улыбкой, утыкаясь лбом в его ключицу за сухой чёрной водолазкой, доставая из кармана платья синюю ленту, которую сохранила от его колпака. Девушка завязала длинные, непослушные, густые седые волосы молодого человека в хвост, аккуратно собирая остроконечные пряди, желая оставить в его образе хоть одну деталь от своих омытых и очищенных рук.

— Я больше не дитя, чтобы нянчиться со мной. Это только моё дело и благодарность Хельге за то, что она приютила меня, спрятала от Шляпников и заступилась пред всеми.

— Ты и сейчас не такая уж большая, — усмехнулся Кифри, но в этой усмешке не было насмешки — только нежность и горькое понимание того, сколько девочке пришлось вынести, оставаясь при этом той самой, что верила в чудеса. Голубоглазый парень снова поднял Коко на руки, обхватил ноги и прокружил на песке, сам будучи босым, зарываясь влажными пятками в прохладный песок, слыша, как звенят колокольчики на её ногах и прорывается такой же высокий, как их звон, смех девушки, прижавшейся к его груди. Кифри был намерен сделать всё, чтобы она передумала стирать эти воспоминания, ставшими частью жизни, которую знали только они вдвоём.

— Давай договоримся: больше никаких тайн. Никаких самоистязаний. Расскажи мне всё. Каждую деталь. Не обесценивай мои способности, если знаешь, что я стал гораздо сильнее. Я хочу быть рядом не как наставник, а как тот, кто разделит с тобой эту ношу.

Коко опустилась на песок и покачала головой отрицательно. С её плеч так и не спал невидимый груз — тяжёлый, многотонный, который она носила так долго, что почти перестала его ощущать, но который по‑прежнему давил, мешал дышать, заставлял прятать глаза. Но в этот раз, когда она посмотрела на Кифри, в её взгляде было не только упрямство — в нём мелькнула надежда, что, может быть, в дальнейшем ей улыбнется удача.

Над озером повисла звенящая тишина — та самая, что бывает перед грозой, когда воздух становится густым и тяжёлым, будто сам мир затаил дыхание. Коко отстранилась, и её тело, лёгкое, словно сотканное не из плоти, а из лунного света и шёпота ветра, плавно взмыло над водой, будто Коко перестала подчиняться законам тяготения, подчинившись лишь своей воле. Травянистые пряди её волос воспарили, волнообразно колышась в рассветном ветру, и кончики их невесомо коснулись щёк Кифри — пахнущие воском, цветами и сладким мёдом, они хранили в себе запах их ателье, где каждый уголок был пропитан теплом, смехом и магией, казавшейся тогда такой безобидной.

В этом странном измерении, где солнце никогда не поднималось над горизонтом, а лишь вечно кружило у кромки мира, небо окрасилось в бледно‑золотистые тона — обещая день, который так и не наступит. В этом завтра для Кифри ей больше нет места. В этой обманчивой заре было что‑то невыносимо печальное, будто сама вечность скорбела о том, что должно было случиться, и даже ветер, обычно такой беспечный, теперь тянулся к земле, словно боялся стать свидетелем этой развязки. И тогда Коко приподняла руку над озером — и её шляпа с посохом вынырнули со дна, будто сами стремились вернуться к хозяйке, признавая её власть даже там, где вода стирала следы.