Шаманская болезнь

Однако один из ударов упрямой Кендрии отбросил Коко назад. Шаманка упала на колено; лёд впился в окровавленную кожу, но она тут же рванулась вперёд, не давая себе времени на боль: зубы сжались, зелёные глаза сузились, и в этот момент Коко стала не просто шаманкой — она стала карающим копьём. Кендрия, потеряв равновесие, рухнула на лёд — её тело ударилось о поверхность с глухим звуком, похожим на треск старого дерева. В этот миг Коко метнулась к ней. В прыжке она занесла золотое оружие заклинания и вонзила наконечник посоха в живот Кендрии — но это было лишь начало. Металл вошёл глубоко, и из раны вырвалась не кровь, а чёрный, зловонный, многоликий дым с образами сущностей, которые тут же растворились в пустоте.

Бережно достав из кармана чёрной мантии серебряную ветку, сорванную с проклятого древа Кифри, Коко не колеблясь вонзила её прямо в лазурный глаз Кендрии. Ветка блестела, словно застывшая молния, и от неё веяло древним холодом. Шаманка приковала противницу ко льду посохом, пока та билась в агонии: посох вонзился в лёд с глухим треском, и от него во все стороны побежали трещины по поверхности озера. Заклинание обмена ядра проклятия и дара вспыхнуло внутри Кендрии, которая пыталась закрыть глаз серыми костлявыми руками, чтобы не дать вырваться дару и сильному духу Кифри. Но это было бесполезно: свет, вырвавшийся изнутри, оказался слишком ярким, слишком сильным. Обличье Кендрии рябило, сменяя семь ликов семи сущностей, но каждый из них слабел под натиском света зачарованного копья с подготовленным руническим кодом для изгнания духов. Хельга давно разгадала секрет кражи душ Кендрии и передала Коко заклинание, способное обратить эту силу против самой её создательницы, вытягивая из неё всё, что делало её могущественной.

Успев забрать серебряную ветвь древа, Коко вместе с противницей провалилась прямо в воды подземного озера, где и завершился ритуал. Лазурная вода сомкнулась над ними, поглощая звуки и свет, и в этой тишине Кендрия рассыпалась в пепел — тонкий, холодный, похожий на иней, который тут же растворился в воде, будто его никогда и не было.

Но в тот же миг фиолетовая молния рванулась к посоху, пронзив Коко ударом тока. Разряд прошёл по её телу, заставляя выгнуться; мышцы девушки сжались. По её рукам пробежали светящиеся сиреневые линии, сплетаясь в узор чешуи. Это был отголосок одной из сущностей Кендрии, которая не хотела исчезать, цепляясь за жизнь любой ценой. Коко пошатнулась; мир перед глазами потемнел, превращаясь в размытые пятна, и она начала погружаться на дно вслед за останками врага…

Хельга развеяла алый купол одним резким движением звенящего посоха с гвоздями. Не теряя ни секунды, она схватила Коко за руку с проклятыми метками и потянула вверх, вытаскивая ученицу из воды. Когда девушка оказалась на поверхности, её грудь судорожно вздымалась, пытаясь поймать хоть немного воздуха после нехватки кислорода. В полубессознательном состоянии Коко всё ещё крепко прижимала к груди веточку серебряного древа — её обмороженные пальцы сжимали ветку так сильно, что ногти побелели.

Через несколько мгновений они с Хельгой оказались в шатре благодаря телепорту. Ткань шатра была пропитана дымом от подожжённых старухой дров сандалового дерева и целебных трав. Старуха бережно уложила девушку с травянистыми волосами на груду подушек и одеял, которые казались мягкими и согревающими после ледяного, жестокого столкновения в пещере.

Коко, едва дыша, прошептала со слабой, чуть скалящейся улыбкой — будто даже в этом состоянии пыталась показать, что готова бороться и дальше.

— Я убила её? Я же убила Кендрию?

Хельга разожгла огонь, высекая искры камнем о камень, — пламя вспыхнуло с треском, отбрасывая на стены танцующие тени. Она тяжко вздохнула, предчувствуя проблемы с подселившейся сущностью: в её карем взгляде мелькнула тревога — она знала, что впереди ещё много битв. Но ради спокойствия Коко она подтвердила:

— Расправились — мы расправились. Только нажили себе ещё больше врагов: в лице Стражи Морали, колдунов и большей части самого ордена Шляпников. Но я посеяла семена раздора в этом улье. Думаю, пока мы будем прятаться, они отравят друг друга своим ядом и без нашего вмешательства.

Коко, обнажённая, укутанная лишь собственными мокрыми волосами, которые липли к коже и блестели в свете огня, не особо слушала Хельгу. Её взгляд был прикован к одухотворённой веточке серебряного древа, которую она продолжала осторожно держать в ладонях, едва очистив их от проклятой чёрной крови Кендрии. С тихой, спокойной радостью, почти незаметной на многострадальном лице, Коко улыбнулась — и в этой улыбке не было торжества победы, лишь облегчение от того, что она смогла сделать то, что должна была. Заклинание возвратного ритуала сработало: на время ей удалось поселить высший дух и дар Кифри в эту ветвь. И пусть враг казался заносчиво страшным и непобедимым, Коко сумела сохранить тонкую связь с тем, кто был ей дороже всего, — и этого было достаточно, чтобы двигаться дальше…

Высокие мраморные стены тронного зала, украшенные гобеленами с выцветшими сценами древних битв, хранили эхо шагов и шёпот веков — каждый звук здесь будто оседал в камне, становясь частью его памяти. В воздухе витал густой, тяжёлый запах воска от сотен оплывших свечей и едва уловимый металлический привкус — словно сама власть здесь была выкована из стали и оплавлена в страхе.

В этом зале, где тишина казалась плотнее стен, Коко предстала перед королём и Белдрутом. Высший маг видел принятое решение шаманки — та стояла в свободно парящих на ветру чёрных одеяниях, а изумруды на её шляпе покачивались и переливались, как вода на солнце: то вспыхивали изумрудными искрами, то стекали по воздуху тонкими нитями, похожими на лунный шёлк.

Перед тем как в единый миг изменить память власти, Коко бросила взгляд из‑за вуали на Белдрута, который настороженно вышел вперёд, будто защищая короля.

— Уверена, что можешь выбирать, что людям помнить о тебе, а что нет? — переспросил он бывшую колдунью.

Девушка опустила голову, но было ясно: отступать она не намерена. Ей хотелось стереть этот стыд — чтобы даже Белдрут не мог вспомнить о возможной повторной ошибке предательницы, очерняющей честь лучшего ученика и саму память о Кифри.

Коко аккуратно подошла к Высшему магу. Тот, прежде чем склониться, заставил всех — стражников и самого короля — последовать его совету и прикоснуться к печати. И вот он сам покорно наклонился к невысокой шаманке и прикрыл седые редкие ресницы.

Зеленоглазая девушка сдула пыль с драгоценной вещи Хельги — печати, стирающей всё, что было описано на красной бумаге. Та бумага давно была растерта в порошок и смешана с проклятыми чернилами, а теперь эти чернила легли на выступы деревянной фигуры — на символ круга с точкой в центре.

Прикоснувшись печатью ко лбу каждого, Коко для всех присутствующих, кроме Белдрута, стала чужой — шаманкой, пришедшей в зал не с предложением, а с очередным вызовом короне. И, наконец, оставив след печати на хмуром лбу Белдрута, Коко услышала его шёпот — он верил: кем бы она для него ни стала, он поможет любому, кто борется за истинное предназначение магии в руках человека.

Сжав губы, девушка с травянистыми волосами поникла, спрятав слёзы за широкими полями шляпы, и исчезла в вихре чёрного дыма, вырвавшегося из золотых рукавов мантии, пропитанной ароматом полыни и дождя. Это было опрометчиво и легкомысленно, но зато она не причинила никому вреда, сохранив их достоинство и свою совесть.

Телепортируясь на гору, Коко вынырнула из вихря пространства прямо над вершиной — и тут же соскользнула с летящего посоха, будто с крыла бури. Она бежала со всех ног, не разбирая дороги, проваливаясь по колено в сугробы, но не замедляясь ни на миг. Снег хватал шаманку за ноги, цеплялся за края подола, словно хотел удержать, заставить остаться в этой ледяной тишине, где нет ни боли, ни вины, ни надежды. Но Коко не собиралась сдаваться.

Она сорвала с головы шляпу — и изумруды на полях издали резкий лязг, будто обиделись, что их лишили высоты, возмутились этим внезапным, почти отчаянным жестом. На босых ногах звенели колокольчики — тонкий, пронзительный звон, который терялся в вое ветра, но всё же звучал, как упрямое напоминание: она здесь, она идёт вперёд.

В какой‑то момент Коко рухнула лицом в снег — не от слабости, а потому что склон стал слишком крутым. Девушка сжала холодный снег в кулаках, будто хотела выжать из него хоть каплю тепла, хоть намёк на жизнь, и тут же, не давая себе ни секунды передышки, поднялась на ноги. Горячее дыхание вырывалось паром в морозный воздух, оседая крошечными кристаллами на ресницах, превращая мир в хрупкую, звенящую сказку — ту самую, где герои либо ломаются, либо становятся легендами.

Каждое движение давалось тяжело, будто тело помнило каждую пройденную милю, каждое падение и каждый подъём, и теперь возвращало эти воспоминания болью, сковывая мышцы свинцовой усталостью. Но Коко лишь приподняла подол платья вместе с тяжёлой, промокшей мантией и юбкой — ткань тянула вниз, как якорь, — и ускорила шаг, пробиваясь сквозь сугробы к проклятому серебряному дереву, будто сама земля пыталась её задержать. Но она не слушала.

С разбегу шаманка взлетела по узловатым корням древа, цепляясь пальцами за выступы, будто это были ступени лестницы, ведущей к спасению. Она знала, помнила, где находится лик Кифри — в той самой надломленной ветви, в сплетении линий, похожих на вены, хранящие чужую жизнь. И зеленоглазая девушка вонзила ветвь в нужное место с силой так, будто от этого удара зависело всё: прошлое, настоящее и то будущее, которого она так боялась не увидеть.

Ветвь вспыхнула — не огнём, а светом, холодным и чистым, как лёд на рассвете. Он растёкся голубым сиянием по всему древу, пробираясь меж линий коры, заставляя его ожить, задышать, загудеть изнутри, словно в нём пробуждалось древнее сердце. Ветви осыпались серебряной листвой, кружась в воздухе, как слёзы, падающие с небес, а корни, державшие скалу, начали терять хватку, становясь сухими и ломкими, будто время наконец догнало и их.

И тогда в зелёных стеклянных глазах Коко вернулся тот самый блеск — блеск ребёнка, у которого получилось. Не по воле случая, не по милости судьбы, а потому что она не сдалась. У неё получилось спасти Кифри.

Древо загудело, дрожа изнутри, и с треском раскололось в стволе пополам, обнажая сплетённый меж чёрной смолы образ учителя. Он совсем не изменился за эти восемь лет — будто время обошло его стороной, оставив в этом странном, застывшем мгновении. Всё та же седая копна волос, истрёпанные светлые одеяния в коричневых пятнах от давно запёкшейся крови, чёрная водолазка, под которой тело заживило раны, а кости сломанной руки срослись в нужном положении — всё это было делом силы ветви, её дара, её упрямой веры в то, что можно исправить даже невозможное.

Кифри мог бы рухнуть вместе с остатками древа с обрыва, унесённый лавиной обломков, но Коко сделала рывок — молниеносный, точный, как удар клинка. Золотым наконечником копья она рассекла густые смоляные сети и фрагменты коры, словно резала саму судьбу на куски, чтобы освободить то, что было ей дороже всего. В следующий миг она обхватила Кифри за талию и плечи, зависнув в воздухе над рушащейся скалой, и обломки, осыпаясь вниз, летели к подножию горы. Наконец, вернувшись на целый фрагмент поверхности скал, шаманка осторожно опустила молодого человека на снятую мантию, расстеленную на снегу. Она укутала его, словно младенца в колыбели, — не просто от холода, а от всего мира, который столько лет был к нему жесток. Снег падал, кружился, оседал на его волосах, на её руках, на их общей тишине. Коко омывала лицо Кифри и плечи чистыми, нежными ладонями, стирая пыль и чёрную смолу, будто пыталась стереть и те годы, что пролегли между ними, вернуть его туда, где он был просто её учителем, а она — его ученицей, и где не было ни проклятий, ни жертв.

Вокруг царила странная, болезненная красота: будто сама природа, устав от собственной жестокости, наконец рассеяла снеговые тучи и убаюкала вьюгу. Коко упала рядом с Кифри на колени, не чувствуя холода, не замечая, как снег пробирается под подол, как стынет кожа, как ветер пытается проникнуть под каждую складку ткани и украсть у неё остатки тепла. Она протянула дрожащую руку и коснулась щеки молодого человека — тёплой, живой, настоящей.

— Проснитесь, Кифри. Откройте же глаза поскорее, Кифри, — прошептала Коко, и каждое слово она будто выдыхала с такой силой, что оно могло бы пробиться сквозь лёд, сквозь время, сквозь саму смерть. Её губы готовы были повторять его имя снова и снова — бесконечно, пока отвязанная от тела душа не услышит и не вернётся домой.

Пальцы Коко нежно, почти благоговейно касались лица молодого человека — и вдруг она заметила: шрам на правом глазу исчез. Тот самый шрам, что когда-то заставлял её, ещё маленькую девочку, прятать взгляд, а потом, повзрослев, сжиматься от смеси страха и острой, щемящей жалости. Теперь же кожа была гладкой, словно годы стёрли не только рубец, но и все следы боли. И всё-таки, пока грудь Кифри мерно вздымалась, а с губ срывался пар от глубоких, морозных вздохов, Коко не могла успокоиться. Девушка положила ладонь ему на грудь — не просто чтобы почувствовать тепло, а чтобы услышать, удостовериться: да, сердце бьётся, это не иллюзия, не пустая оболочка, не обман уставших глаз.

Сидя на коленях, склонившись над ним, Коко прислушивалась к этому ритму — и вдруг поняла, что её собственное сердце стучит в унисон с его, будто два барабана, звучащих в одном древнем обряде. Шаманка сжала ткань его рваной бежевой мантии так, что пальцы побелели, а в глазах собрались слёзы — они катились по щекам, не спрашивая разрешения, не сдерживаясь. Она растянула губы в дрожащей улыбке, которую не могла контролировать, и тихо, чуть истерично посмеивалась от счастья — так, как смеются, когда долго боялись поверить в чудо, а оно вдруг случилось. Этот смех смешивался с тихим шорохом снега, который падал им на головы, быстро занося всё вокруг белыми крупицами, будто сама зима хотела укутать их и спрятать от остального мира.

Не раздумывая, Коко взвалила на себя всё ещё высокого и крепко сложённого Кифри — и в этот миг особенно остро почувствовала, какой она осталась хрупкой и невысокой по сравнению с ним, будто годы не прибавили ей роста, а только тяжести в душе.

Кифри разлеплял небесно-голубые глаза с острой болью во всём теле и кружащейся головой. Конечности не слушались: когда он попытался поднять руку, она дрогнула и поднялась лишь на несколько сантиметров, оторвавшись от пола, словно была отлита из свинца. За этими жалкими, но упрямыми попытками наблюдала в шатре Хельга у костра — она сидела, скрестив ноги, и фыркала с недовольством, будто каждый новый человек, нарушивший её покой в этом иллюзорном пространстве пустыни, был личным оскорблением.

Но знакомый девичий голос, звенящий сквозь туман боли и забытья, заставил Кифри встрепенуться. Он сбросил одеяло и приподнялся на локтях, упираясь в грубый ковёр, а его взгляд стал недоумённым, широко раскрытым, будто он пытался найти то, что видел в полусне.

— Вы кто такая?

— И вам доброе утро, Кифрий, — тихо, но с саркастичной нотой ответила Хельга, переворачивая угли и не желая продолжать диалог с колдуном.

Пламя костра плясало на его осунувшемся лице, отбрасывая резкие тени, которые делали черты резче, чуть старше, будто годы, проведённые в заточении внутри ствола и корней проклятого древа, оставили на коже невидимые, но глубокие царапины. Кифри узнал в Хельге ту самую шаманку, что когда-то напала на него и пробудила семя древней силы — и рука его невольно метнулась к груди из упрямого, почти отчаянного желания нащупать давно потерянный гримуар. Но едва эта мысль вспыхнула в сознании, как голубоглазого парня пронзила резкая боль — от движения, от воспоминаний, от самого факта, что он всё ещё живёт. И тут же следом пришла другая мысль, ещё более острая и тревожная — Где сейчас Коко?

Словно тень, обретшая плоть, в убежище скользнула девушка в чёрном одеянии — золотистая подкладка мантии на миг вспыхнула в полумраке, будто отголосок солнца в царстве сумрака. Она резко задёрнула плотные шторы, стиснув ткань так, что пальцы побелели, и застыла, уловив краем глаза, как вздрогнул Кифри: ещё один шаман переступил порог шатра, и звон колокольчиков на босых ногах прозвучал в тишине, как сигнал тревоги.

В лазурных глазах учителя читалась не просто настороженность — в них была собранность бойца, готового встретить опасность даже тогда, когда тело едва держит его на ногах. Эта пронзительная ясность, эта упрямая готовность к схватке перехватили дыхание Коко. Она боялась обернуться, прячась за вуалью с рунами, за шляпой с изумрудными нитями — словно эти детали могли укрыть не только черты лица, но и всю бурю, клокотавшую внутри.

— Чего застряла? Шевелись! Отвар сам себя не сварит! — сухо и нетерпеливо бросила Хельга, возвращая Коко к реальности хлестким словом.

Девушка вздрогнула и направилась к костру. Опустившись на колени на ковёр, она действовала почти машинально: разложила на полотенце травы, собранные в лесу, куда добиралась через разбросанные по пустыне порталы — будто шагала по забытым ступеням между мирами. Достав толкушки, Коко принялась измельчать растения, чтобы бросить их в чан, где вода уже кипела, выплёскивая янтарные капли. К ним добавлялись облепиховые ягоды и ломтики цитрусов — их острый, кисловатый аромат пробивался сквозь густой запах дыма и старой ткани, словно пытался разогнать тьму.

Кифри чуть отодвинулся, взял подушки, но не видел лица шаманки за тёмной вуалью. Однако в том, как девушка наклоняла голову, как суетливо, будто стесняясь собственной неловкости, расставляла посуду, он узнал её. Отложив подушки, седовласый парень придвинулся ближе к костру и не сводил взгляда с её потрёпанного наряда, с хрупких, усталых плеч, с золотого посоха, похожим на колдовское перо, будто в этих деталях мог прочесть всё, что связывало эту шаманку с его ученицей. Кифри казалось, что желание сбежать из шатра у них было общим...

Коко чувствовала этот взгляд и потому двигалась ещё суетливее, стараясь не поднимать глаз — будто, если она посмотрит на учителя, всё рассыплется. Шаманка держала тару, пока Хельга разливала отвар деревянной ложкой: капля за каплей, словно отсчитывались мгновения, которые уже не вернуть. Кифри не отрывал от неё глаз, будто боялся, что стоит ему моргнуть — и едва улавливаемый образ исчезнет, растворится, как утренний туман, оставив после себя лишь холод и пустоту.

Наконец, голос, надтреснутый долгим молчанием, дрогнул.

— Коко...

Длинные волосы цвета выгоревшей травы, рассыпавшиеся по плечам, Кифри не мог спутать ни с кем другим. И в этот миг Коко словно обессилела: слова здесь были ни к чему. Мантия соскользнула с плеч, потянув за собой шляпу и вуаль, за которой так отчаянно пряталась. В светло‑зелёных глазах, за густыми ресницами, недавно горел упрямый огонёк, но теперь он погас: Коко сочла его неуместным. Она поднялась и сделала шаг к учителю, но замерла, не зная, как поступить. Вежливая, заученная улыбка сползла с лица, и вдруг весь её наряд, вся её нынешняя жизнь в логове Хельги, статус шаманки, все знания и силы, к которым она так упорно шла, показались нелепыми, чужими, запретными — словно ей необходимо сейчас перечеркнуть всё, к чему привыкла и присвоила себе в мире чёрной магии. Коко осознала, что не могла этого сделать. Теперь это её часть.

Горячие, неудержимые слёзы подступили к глазам, но не могли смыть ту внутреннюю борьбу, где сталкивались долг и личное чувство, сила и слабость, прошлое и будущее. Ворох мысленных оправданий, которые Коко шептала себе ночами, а теперь не могла произнести вслух перед Кифри, оборвал единственный вопрос наставника.

— Почему?

Он вцепился пальцами в толстое одеяло, будто оно могло удержать его на краю пропасти, и с трудом поднялся на ноги. Сделав шаг вперёд, он пошатнулся — мир качнулся, как палуба корабля в шторм, когда небо и земля меняются местами. Но Кифри удержался, схватившись за деревянный опорный столб шатра. Коко тут же рванулась к нему, готовая подхватить, не дать упасть. Но вдруг замерла, пряча окровавленные руки за юбку с изумрудным переливом и тонкими узорами. Кожа была покрыта мелкими шрамами, ссадинами и запёкшейся кровью — следами битвы с Кендрией, которые она не успела и не хотела скрывать. Ветер ворвался в приоткрытый шатёр, толкнул её вперёд, будто подталкивая к неизбежному, и в этот миг Коко поняла: учитель всё видит. Он видит не только кровь, но и то, ради чего она её пролила.

Кифри поднял взгляд из‑под взъерошенной чёлки, упавшей на небесные глаза, в которых поселилось сокрушение на самого себя, досада и горечь, проникавшая глубже любых слов. Не раздумывая, молодой человек выхватил из рук Коко шляпу и швырнул её к костру. Хельга молниеносно поймала её кривой палкой — ловко, как хищная птица хватает добычу, — и тут же вернулась к перебиранию углей. Из пламени то и дело вырывались яркие искры и рассыпались в воздухе, словно крошечные звёзды, обречённые погаснуть в первую же секунду.

Коко вдруг ощутила себя раскрытой книгой — все строки, написанные кровью и слезами, оказались выставлены на обозрение того человека, которому боялась проявить свою тёмную сторону. Вот только, застыв в ожидании порицательных криков, обвинительных приговоров и отвращения, девушка не сразу почувствовала, как Кифри обхватил её за плечи, притянул к себе. Он приглаживал её волосы — длинные, цвета выгоревшей летней травы, рассыпавшиеся по плечам, как шёлковые нити, утешая скорее себя, чем Коко. Молодой человек хотел провести ладонью и рассеять обман, убедиться, что это не видение, не игра разума в продолжении вечного сна.

И в этот момент стало непонятно, кто кому служит опорой: высокий, всё ещё слабый Кифри, цепляющийся за реальность, давно ставшую для всех, кроме него, воспоминанием, или маленькая, измученная, но не сломленная Коко, которая пронесла сквозь годы осколки этих воспоминаний и сохранила их в сердце как самое дорогое сокровище. Наставник был по-прежнему выше её на целую голову, тяжелее, крепче, но сейчас она чувствовала не его тяжесть, а живое, настоящее тепло, пробивавшееся сквозь ткань чёрной водолазки.

Это тепло будто шептало ей: он здесь, он жив, он вернулся. И в нём таилось не просто избавление от холода — оно вырывало Коко из той душевной темницы, где она томилась все эти годы, не признавая своё одиночество и обиду на тех, кто её отверг и не сумел понять.

В этом тепле было что‑то до боли родное, привычное с самых первых уроков, когда Коко смотрела на профессора, ловя каждое слово, будто это были не наставления, а ключи к миру.

Коко прижималась к груди Кифри, пряча румяное лицо, и не решалась признаться даже себе, насколько глубоко вросла в неё эта связь с ним. За привычным почтением ученицы, за трепетом перед мудростью учителя пряталось чувство, которое Коко пока не могла назвать. Оно пугало своей новизной — будто девушка ступала по тонкому льду, не понимая, выдержит ли. Оно сплеталось с благодарностью, с горьким страхом снова потерять и желанием начать заново с тем, что едва обрелось. Потому Коко, скользя ладонями по широкой полусогнутой спине молодого человека, прижималась щекой к его шее и прятала это чувство за суетливой заботой, за неловкими движениями, за попытками держаться чуть отстранённо — словно дистанция могла уберечь её от собственной смелости, но сердце упрямо знало: это не просто радость от встречи. Это чувство Коко путала с уважением, оправдывая долгом ученицы великого колдуна, что восхищал и влюблял своим талантом всех в этой стране. Цепляясь за привычные роли, она считала, что не имеет права что-либо менять...

— Вам нельзя резко вставать, — прошептала Коко. Она ощущала, с каким беспокойством Кифри смотрит на неё, и от этого взгляда, будто пытавшегося прочесть в её чертах всю историю пережитого, ей становилось неловко. Молодой человек хотел прикоснуться к её лицу — убедиться, что её всхлипы ему не померещились, — но Коко мягко отстранилась. Не из неприязни, а потому что сейчас любое прикосновение казалось ей слишком острым, почти обжигающим. Шаманка осторожно надавила Кифри на плечи и усадила его обратно на мягкое одеяло среди разбросанных подушек в шатре.

— Сколько? — Кифри удержал её ладонь и притянул к себе, словно этим жестом мог удержать и само время. Так он пригласил её сесть рядом и снова переспросил: — Сколько времени прошло?

Коко с тяжким вздохом опустилась на колени возле наставника, не отпуская его руки. Его пальцы скользили по её коже, невольно касаясь старых ран — следов чёрного колдовства и долгих ночей, когда она играла на шаманских инструментах, будто музыкой пыталась заглушить страх перед призывом сущностей, покорявшихся её воле. Длинные волосы Коко, цвета выгоревшей травы, влажные от растаявшего снега, рассыпались по правому плечу. В свете костра они казались прядями лесного мха, в которых запутались золотые искры.