Шаманская болезнь

Она стояла перед серебряным деревом, и в это время снежинки будто замирали в воздухе. Ствол дерева отливал холодным светом, похожим на застывшее отражение Луны; тонкие ветви, словно покрытые инеем и ртутью, тянулись вверх и к склону, будто пытались дотянуться до знакомых образов учений, старого друга детства и родного ателье, что прекрасно было видно отсюда в хорошую погоду. В морозном воздухе кружились редкие крупицы, медленно оседая на чёрную ткань мантии Коко и тут же тая, оставляя на бархате крошечные капли, похожие на слёзы. Вокруг дерева витал едва уловимый запах озона и древней чернильной смолы.

Холод сковывал ноги, и каждый миг прямого соприкосновения со снегом отзывался резкой болью, но Коко терпела. Её стопы давно привыкли ощущать землю всецело — не просто касаться, а проникать в неё на энергетическом уровне, чувствовать пульс корней, как информационную сеть растений, гул камней, как предвестников бед. Это был базовый приём обороны и призыва, искусство, которому её научила старуха Хельга спустя месяц. Сейчас Коко использовала его, чтобы удержаться на склоне, который поддерживала своей магией и не позволяла треснувшему куску скалы с проклятым древом расколоться и рухнуть к подножью гор, проводя в воздухе огромным пером для заклинаний, который имел свойство сжиматься до обычных размеров.

Вот так Коко навещала своего профессора, и с каждым разом в её зелёном взгляде всё отчётливее проступала та самая грусть за шипами барьеров чувств — словно она отрицала саму смерть, что всё может так резко закончится..

В тот день Кифри поддался своему эмоциональному состоянию. Он оказался в ловушке собственных страхов, и каким‑то неведомым образом Хельга развеяла их, странным образом усилив действие проклятия не одним заклинанием, повредившим его шрам на правом глазу. Коко до сих пор пыталась узнать, что же именно Хельга рассказала учителю, но старуха‑шаманка молчала, несмотря на все уговоры и даже угрозы. Коко рисковала, выпытывая правду, — рисковала быть обращённой в жабу и стать очередным элементом легенд про ведающих женщин с вечной молодостью. До того Хельга была вспыльчивой и едва ли смирившейся с тем, что в свой шатёр приняла ещё одну живую душу на сожительство. В её карих глазах читалось раздражение, смешанное с усталостью, будто каждый день рядом с Коко был испытанием для неё, а не наоборот.

Ветер трепал травянистые волосы молодой шаманки, а вокруг простиралась бесконечная белизна, нарушаемая лишь редкими чёрными скалами, которые погрузились в глыбы льда и утонули в снегу вместе со следами битвы Хельги и Кифри.

Она приходила сюда, чтобы поговорить. Это было единственное, что удерживало Коко в паре шагов от безумия. Она садилась на ветви, сплетённые воедино, и рассказывала Кифри о своих скитаниях, о своих поисках, о магии шаманов, что теперь текла по её венам, словно жидкий огонь. Иногда девушка с длинными шелковистыми волосами цвета выжженной травы обнимала серебристое дерево, прижимаясь щекой к холодной коре, и молча роняла слёзы, которые, казалось, могли донести пленнику проклятия свою скорбь. Потом смеялась, вспоминая нелепые моменты их обучения — как Кифри пытался научить её стоять на ботинках с заклинанием полёта неподвижно, а она всё время дёргалась и падала в его объятия, или как они вместе пытались при любой бестолковой идее за бессонницей сварить зелье, которое воплощало то, что вряд ли можно было назвать экспериментом. С годами наступало смирение. Коко молча сидела у корней проклятого древа, как у излюбленного места, где к ней приходило вдохновение под склоняющимися плакучими ветвями с блестящей листвой, источающей голубое и сиреневое сияние, и слушала тишину, которая здесь была не пустотой, а знакомым голосом голубоглазого молодого человека. И странно: от этого древа, от этого безмолвного стража, девушке с безэмоциональным, словно застывшим лицом, становилось тепло на душе.

И надежда, которую утратили все, в сердце Коко не угасла. Она нашла способ спасти Кифри. Хитрость, с которой поделилась с ней старуха‑шаманка в Серой Пустыне, стала её путеводной звездой, мерцающей в темноте, когда все остальные огни гасли. И за эти восемь лет Коко не раз приходилось следовать указаниям ордена Шляпников, в который удачно влилась, завоёвывая там доверие шаманов высшего ранга, переступая земные законы и мораль. Поэтому пути Коко всё чаще пересекались с дорогой Агаты, и вскоре превратилась в тропу войны, где каждый шаг оставлял глубокий след. Стражница, движимая обидой и чувством предательства, начала охоту на подругу, видя в каждом нарушении порядка руку не Коко, а предательницы учений Кифри. Не зря Агата узнавала её почерк в кражах редких книг и артефактов, в сорванных нападениях королевского ордена магов на орден шаманов. Вот только Коко никогда не прибегала к убийствам. Всегда обходилось минимальными потерями. Она не мучила людей, лишь временно накладывала проклятия и затуманивала разум, как змея, оставляя жертв блуждать в лабиринтах собственных кошмаров, пока сама уходила в тень, растворяясь в сумерках, как дым от погасшего костра.

Так было и в этот ясный весенний день. Повидавшись с учителем на горе с вихрастым кольцом снеговых туч, Коко вышла на охоту за ресурсами магов, и она была готова погрузиться на любую глубину, ради своей цели. Ночь выдалась безлунной, и море перед Башней Мудрецов, кишащее монстрами, ревело внизу, разбиваясь о скалы и выбрасывая в воздух солёные брызги, которые тут же застывали в ледяные кристаллы. Коко, оседлав зачарованный ветер, пролетела к шпилю Башни на посохе с блещущим золотым остриём спереди, её силуэт мелькал среди теней, словно призрак, рождённый из самой темноты. Шаманка скрыла лицо за чёрной полупрозрачной вуалью с рунами и натянула шляпу с изумрудами на нитях по её периметру. Девушка двигалась в полной тишине, огибая невидимые глазу защитные барьеры, которые мерцали слабым голубым светом, едва уловимым для обычного взгляда. Её пальцы, унизанные кольцами с рунами, чертили в воздухе символы, разрушающие печати. Тихо, без единого прочтения заклинания и туши, Коко повредила барьер Башни Мудрецов, она отключила охранные заклятья в маяках одно за другим, словно опытный вор, знающий каждый замок и каждый щелчок механизма. Проникнув в одно из нижних окон, Коко налетела на стражника и не стала церемониться с ним. Она просто одурманила его мелким фиолетовым порошком и скинула в воду. Пропуская пустые залы, где пыль лежала слоями, а тени казались живыми, Коко ускоряла шаг. Её цель в этот раз была конкретной — закрытый для общественного прочтения гримуар Верховного мага Белдрута, где хранились его воспоминания об обнаружении Кифри в плену шаманов. Возможно, в черновиках исследований Белдрута для отчётности королю будет хоть одна страница о проклятии ученика..

В лабиринте архива на самом нижнем этаже Башни Мудрецов, где пыль веков лежала на фолиантах, словно седина на волосах старика, горели свечи в канделябрах ровным, неживым пламенем, отбрасывая длинные, дрожащие тени. И Коко, взмахнув рукавами мантии, встряхнула руками в перчатках и сбросила с теней их узоров на каменный пол десяток извивающихся чёрных змей с золотистой чешуёй у голов, готовых слушать приказ своей укротительницы. В ту же минуту прислужницы расползлись по коридорам, когда шаманка прикрыла густые ресницы и заимствовала их зрение, чтобы вычислить безопасный и самый быстрый путь к тайнику. Змеи попали в различные ловушки, однако Коко нашла то, что представляло для неё особую ценность, и сорвалась в полёт на посохе, держась за него очень крепко. На скорости бывшая колдунья спрыгнула в паре метров от врат под иллюзией тупика и начертила посохом с кончиком пера световые символы, в центр которых он просто впился и разорвал печать барьера, как победоносное копьё. Кожаный синий переплёт оказался в руках Коко, прошедшей в келью Белдрута. Гримуар был холодным и мягким на ощупь, а тиснёные золотые символы на нём слегка светились, резонируя с выбросом энергии. Но едва рука девушки коснулась книги, чтобы тут же унять любопытство и найти в дневнике искомые записи о Кифри, дверь в лабиринты архива Верховного мага с грохотом распахнулась, эхом разлетевшись по залу и заставив пыль взвиться в воздух, словно стая испуганных птиц.

— Стоять! — раздался яростный, но дрогнувший от обиды голос Агаты.

Коко обернулась. В дверях стояла Агата, облачённая в красные и белые одежды под серебряными доспехами Стражи Морали, которые поблёскивали в свете свечей, отражаясь в десятке зеркал маленькой кельи. Лицо темноволосой последовательницы рыцарей исказила гримаса гнева, но в глубине фиолетовых глаз читалось и нечто другое — глубочайшая боль и презрение к тому, что стоявшая бок о бок с ней ученица Кифри отказалась от их принципов и овладела тёмной магией в невообразимом совершенстве.

За спиной Агаты уже толпились другие рыцари Морали — их было не меньше пятидесяти человек, и каждый будто нарочно задевал соседа, отчего металл звенел, лязгал и скрежетал, словно сама тьма хотела заговорить. Они перешёптывались, и шёпот этот был неровным: то срывался в испуганный полувздох, то вытягивался в оскорбительную фразу ко всем Шляпникам. Их тени, вытянутые дрожащим светом факелов, сплетались на каменном полу в клетчатые сети. Казалось, даже выложенный камнем пол дышал этим напряжением, впитывая каждый звук и дрожь.

За вуалью, исшитой защитными рунами, которые слабо мерцали в полумраке от свечей, Коко не повела и бровью. Её длинные, прямые травянистые волосы, будто впитавшие в себя цвет сухих лугов, падали на плечи тонкими шелковистыми прядями. Эта встреча с Агатой больше не приносила радости и надежды на то, что хоть кто-то протянет ей руку помощи со стороны колдунов — теперь в каждом движении подруги читалась угроза, в каждом взгляде — холодная расчётливость. И от разбитой дружбы, которую выдумала сама Коко, всё сжималось.

— Ты не оставляешь мне выбора, — прошептала остервеневшая Агата, и её голос прозвучал как предупреждение. Она выхватила меч из серебряных ножен одним резким, отточенным движением — так, будто рука знала, что делать, задолго до того, как разум успел принять решение. Клинок засветился зачарованным розовым пламенем, что пульсировал учащенно, как и бойкое сердце Агаты. Девушка готова была биться до конца. Её клинок отбрасывал на каменные стены танцующие отсветы, которые сию минуту поглотили тени всех оставшихся тенистых змей возле шаманки.

Коко не стремилась сбежать от редкой встречи с подругой — и в этом странном, звенящем молчании между ними будто рождался собственный язык, сотканный из взглядов, напряжения и памяти о совместных днях. Словно мысленно она всё ещё разговаривала с Агатой, даже когда обнажала против неё холодное оружие. И всё равно выжидала первой атаки, будто надеясь, что в последний миг подруга одумается, опустит клинок и скажет: «Хватит». Но в глазах Агаты уже полыхал огонь долга, и шаманка читала в нём не просто ярость — а ту самую непоколебимую волю, которая гнала её к Шляпникам, чтобы утолить жажду мести за учителя.

Так они и стояли друг напротив друга, и время будто замедлилось: каждый вдох тянулся, как вечность, а воздух между ними стал плотным, почти осязаемым. В выражении лица Агаты, в жёсткой линии её плеч, в том, как пальцы сжимали рукоять меча, Коко видела не врага, а старую подругу, которую долг и боль загнали в угол. И от этого становилось только тяжелее.

Не проронив ни слова, шаманка опустила голову — не в покорности, а как бы прощаясь. Этот жест был тихим признанием: неизвестно, когда ещё состоится их встреча, и будет ли она вообще. А потом Коко резко взмахнула рукавами мантии — ткань взвилась, словно крылья ворона, и в этом движении была и грация, и сила, и готовность к прыжку. Из её ладони вырвался клуб чёрного дыма, густой и тяжёлый, как сажа, как сама тьма, собранная в кулак. Он не просто поднялся — он растёкся, поглощая свет, превращая пространство вокруг в зыбкую, непроглядную завесу.

Схватившись за чёрную шляпу, Коко повернула её широкие поля против часовой стрелки — движение было чётким, выверенным, будто она заводила невидимые часы судьбы. И тут же звякнули поднятые друг за другом в воздух изумрудные бусины и капли — они зависли на мгновение, словно застывшие ноты мелодии, которую никто не слышал, кроме неё. Это был знак, сигнал, печать на реальности. Шаманка использовала приём телепортации в точку, заранее оставленную на пути при помощи печати, и растворилась в дыме, оставив после себя лишь лёгкое дрожание воздуха и запах озона, будто где-то совсем рядом ударила молния.

Агата, сильнее прочих рыцарей, рванула вперёд — её движение было стремительным, почти звериным. Меч рассёк дым, и в нём остались лиловые светящиеся разрезы, будто клинок прорезал саму ткань мира. Но было поздно: Коко уже покинула Башню Мудрецов, унося с собой гримуар Белдрута, как самое дорогое сокровище.

Зеленоглазая девушка выпрыгнула в окно — и на долю секунды мир замер: ветер рванул полы мантии, а пространство вокруг будто сжалось, чтобы тут же распахнуться вновь. Она чуть не соскользнула с посоха, который закружил её над тёмно-синими волнами, увенчанными пеной. Волны взметнулись, окатив брызгами Агату и других догоняющих стражников — холодные, солёные капли ударили по лицам, заставляя на мгновение зажмуриться. Перед самым рывком Коко почувствовала, как посох дрогнул под ней, но тут же выровнялся, подчиняясь её воле.

Стражники не имели полномочий погнаться за воровкой: их ранг был ниже, а приоритетом оставался надзор за Башней. Они могли только смотреть, как силуэт Коко тает в воздухе, оставляя за собой шлейф дыма и недосказанности. Но провалившая миссию Агата ещё пару раз прорычала заклинания в спину шаманки — слова срывались с её губ, как удары, но все огненные снаряды, все выученные комбинации заклинаний дальнего боя пролетали мимо, разбиваясь о невидимый барьер, который Коко выстроила на лету.

А Коко ни за что не выпустила из рук гримуар — даже когда перевернулась кверху тормашками, поймав равновесие на грани невозможного, и скрестила ноги на парящей рукояти посоха. Этот трюк был не просто ловкостью — это была дерзость, вызов самой гравитации. Ветер свистел в ушах, а зелёные глаза девушки давно так не сияли: в них горел азарт, окрылённое чувство, предвещавшее, что у неё всё получится. Она летела к отвесным скалам, где уже ждал портал — его контуры мерцали в воздухе, как трещины в стекле, готовые распахнуться в другой мир.

Тем временем Агата гневно отчитывала отряд рыцарей, и в её словах слышалась не только злость, но и горечь. Она угрызала свою совесть, которая не разрешила ей прочитать интригующие главы личного дневника Белдрута и пойти против его наречений. В этом внутреннем конфликте было что-то болезненно знакомое — будто долг и сердце тянули её в разные стороны, разрывая на части.

Вернувшись к Хельге, Коко обговорила план с наставницей — их разговор был быстрым, почти без слов: взгляды, кивки, короткие фразы, в которых умещалась целая стратегия. Времени было совсем немного: скоро информация о похищении единственной улики деяний Шляпников разнесётся по всему ордену Стражи Морали и самих шаманов, и тогда начнётся настоящая охота.

Как и подразумевала наставница, орден Шляпников воспринял поступок Коко неоднозначно. Кто-то внутри организации всё ещё верил, что бывшее дитя Света на стороне колдунов. Но Коко всячески опровергала это мнение: она устраивала частые и крупные диверсии в королевстве, ограничивала доступ всех колдунов в Башне Мудрецов к актуальным источникам о шаманах. Её действия были непредсказуемыми, дерзкими, точно такими, какими учила её старая школа. Коко должна была перетягивать внимание Белдрута и его подчинённых на себя, пока орден шаманов тайно проводил захват энергетических источников в государстве. И чем чаще она становилась причастной к этим закрытым сведениям, тем чётче выстраивалась её собственная стратегия — хитрая, многослойная, как лабиринт, в котором только она знала все выходы.

Тайное собрание проходило в иллюзорном пространстве, созданном силой мысли, — в недрах пустыни, в затопленной пещере с лазурным озером и светящимися кристаллами. Вода здесь была не просто водой: она отражала не поверхность, а глубины сознания, и в её глади можно было увидеть отголоски чужих мыслей. Но Коко туда не приглашали: Хельга отправила её в лабораторию шаманов как свою замену, потому что она была её ученицей.

И там Коко увидела всё своими глазами: многие шаманы были на самом деле алхимиками и такими же колдунами, но использовали верования гораздо глубже. Их понимание мира было куда шире, чем прикладные заклинания: у них была вера, были божества, которым они поклонялись, и они пытались защитить свой рассудок от постоянных блужданий между мирами, чтобы не разрываться с плотью окончательно.

Коко уже знала, что у каждого человека есть от трёх до семи душ — и количество это разное, зависит от освоения кармы. Порой на разных планах эти души, привязанные к одной личности, ругались, расходились, уходили в более далёкие миры друг от друга. И шаман как раз ходил между ними — был посыльным и почтальоном, миротворцем, который предлагал разрешить конфликт душ. Но существовало и другое влияние: кто-то пытался эти сплочённые души разделить, а кто-то спокойно обходился и без поддержания связи одной или двух, отказывающихся возвращаться к хозяину. Но телу того человека при жизни было худо: ведь управление жизнью переходило к той, возможно, наивысшей пилотирующей душе, которая могла быть холодной, равнодушной, чужой.

Орден Шляпников заходил куда дальше, чем просто призыв душ и сущностей, встречавшихся на пути в высших и нижних мирах. Они скрывались в глубине скал, где воздух был тяжёлым и пах железом и чем‑то сладковатым, почти гнилым. Именно там они проводили ритуалы над душами людей и сознанием: разрывали их связь с сильнейшими душами, к которым было трудно добраться даже продвинутым шаманам, и подселяли на их место голодную и мощную тёмную сущность.

Над Кифри провели тот самый эксперимент много лет назад — в глухой лаборатории, вырубленной в толще пещеры, где даже воздух казался густым от застывшего ужаса. Каменные стены с чёрной плесенью хранили в темницах шёпот прежних криков, а тени в углах сгущались, шевелились, будто живые, втягивая в себя свет редких кристаллов в полу. В те дни здесь пахло озоном, горелой плотью и чем‑то ещё, едва уловимым, похожим на запах остывшей молнии. Результаты заносили в толстые журналы: их страницы пожелтели от времени и стали хрупкими, как сухие листья поздней осени. Стоило коснуться — и они крошились в пальцах, осыпаясь мелкой пылью, будто сами пытались стереть память о содеянном. На полях кое‑где виднелись бурые пятна, давно выцветшие до оттенка ржавчины; никто не решался вслух назвать их кровью, но все включённые в орден Шляпников знали правду.

Позже Белдрут перезаписал эти знания, спрятав правду о привязке и отвязке душ от колдунов. Он трудился ночами в своей башне, где ветер выл в щелях, а свечи гасли сами собой, будто сопротивляясь тому, что он делал. Высший маг запечатал страницы собственной волей — не воском и не замками, а силой слова, вплетая в каждую строчку заклинание, которое отзывалось в груди тяжёлым холодом. Белдрут счёл это знание слишком опасным: оно могло разрушить не только отдельные судьбы, но и сам баланс миров — как трещина в плотине способна однажды обрушить целую реку, смывая всё на своём пути. Когда он закрыл последний том, по комнате прокатилась волна тишины, такой плотной, что даже часы перестали тикать, пока старик не выдохнул и не позволил времени идти дальше. В этот миг он почувствовал, как усталость навалилась на него со всей ответственностью за потерпевшего мальчика, и на мгновение прижал ладонь к груди, словно пытаясь унять странное, колючее чувство вины и попечительства за сироту Кифри..

Чувствуя, как эхо тайных заговоров давит на плечи тяжёлым, невидимым грузом, Коко плотнее натянула капюшон мантии, будто пыталась укрыться не только от взглядов, но и от самого воздуха, пропитанного чужой магией. Золотистая внутренняя ткань мантии была соткана из нитей, приглушавших её энергию для идентификации, — и сейчас эти нити словно стягивались вокруг неё, как невидимые путы. Зеленоглазая девушка стояла с посохом золотистого пера в центре грота, окружённого острыми, будто лезвия, скалами, чьи грани ловили тусклый свет и отражали его колючими бликами. Белые кристаллы, заменявшие факелы, не просто светились — они пульсировали слабым белым светом, словно бились чьи‑то далёкие сердца, и каждый такт отдавался в груди Коко глухим, тревожным эхом.

Вокруг шумела сквернословящая община: голоса сливались в низкий, ворчливый гул, похожий на рокот далёкой грозы. Шаманы перешёптывались, бросая на Коко косые взгляды, в которых читалось не столько презрение, сколько страх — будто она, находясь здесь, отравляет свою душу одним своим присутствием. Один из старших шаманов, пытаясь утихомирить других без криков, неловко взмахнул рукой — и костяной амулет выскользнул из его пальцев. Тот покатился по каменному полу, издавая неприятный, царапающий звук, который заставил всех гостей собрания замолчать на несколько долгих секунд; в этой внезапной тишине слышно стало даже, как где‑то в глубине грота капает вода, отсчитывая мгновения, словно приговор.

А перед отрешёнными шаманами, ступая по одному из самых ярких и крупных кристаллов, который под её босой ногой вспыхнул ослепительным сиянием, будто пробудившись от прикосновения, возвысилась глава ордена Шляпников — Кендрия. В холодном, словно небесном, взгляде черноволосой женщины в белоснежной мантии читались древняя усталость и надменность, будто она несла на плечах тяжесть веков и считала это своим правом. Коко вдруг поймала себя на мысли, что узнаёт в этих чертах кого‑то до боли знакомого — будто видела эти глаза и профиль в снах, которые забывала сразу после пробуждения, оставляя лишь ощущение горечи вперемешку с позабытой беззаботностью. Сердце девушки на мгновение сбилось с ритма, и ей пришлось стиснуть кулаки так, что ногти впились в ладони, — только чтобы не выдать дрожь перед своим главным врагом. Коко незаметно провела ладонью по рукояти резного посоха, ощутив под пальцами шероховатость вырезанного узора, и опустила ожесточённые очи на золотое остриё пера, которое было поднято вверх, как копьё. Только после этого она смогла снова дышать ровно, хотя воздух в гроте был густым и тяжёлым, словно пропитанным предчувствием беды.

Обёрнутый в широкие фиолетово‑жёлтые одежды Игуин сидел и болтал одной ногой на краю кристалла чуть позади Кендрии. Он не произносил ни слова, но одно внимание рисунка глаза на повязке, скрывающей личность, к особым фигурам на льду застывшего озера обещало не просто насланное проклятие, но и расправу. Второй по силе в клане шаманов не угрожал. Игуин просто позволял тишине разрастаться перед черноволосой хозяйкой пещеры, и эта тишина становилась всё тяжелее, как будто сама реальность прислушивалась к тому, что должно было прозвучать. Его поза была расслабленной, почти небрежной, но в каждом изгибе тела чувствовалась готовность к побегу от фатальности: нога, покачивающаяся над кристаллом, была напряжена в лодыжке, а пальцы едва заметно сжимались и разжимались, будто он репетировал движение для рывка. Когда Игуин заговорил перед речью Кендрии, являющей свою красоту всем, его голос звучал ровно, без эмоций, будто он читал приговор, давно выученный наизусть, и каждое слово падало, как камень в колодец, заставляя эхо разносить его по углам и заставлять кристаллы мерцать тревожным светом.

Один из кристаллов на стене внезапно треснул с резким, звонким звуком, похожим на хруст кости, и по его поверхности побежала тонкая сеть трещин, словно сама магия вздрагивала от этих слов. И Кендрия огласила начало борьбы ордена за распространение их запретных знаний: нападение на столицу для убийства королевской семьи, затем должна была пасть и утонуть в водах Башня Мудрецов, однако Белдрута Кендрия хотела захватить в плен, чтобы выпытать у него знания, запретные как для шаманов, так и для колдунов. Игуин раздал в закрытых свитках сведения о миссиях наисильнейшим шаманам, которым Кендрия доверила пресечь систему защиты рыцарей Стражи Морали, а также собрать всю ману с колдунов и даже обывателей из мирного населения в кувшины — и в этом приказе слышалась не просто жестокость, а холодная, расчётливая необходимость, от которой у Коко по спине пробежал ледяной озноб.

Черноволосая женщина, укутавшись в пушистые чёрно‑синие меха накинутого капюшона белой мантии, деловито присела на край кристалла, у которого вертелся Игуин, как шут возле трона королевы, и та закинула ногу на ногу, разрешая задать ей три вопроса от общины шаманов. Все шаманы интересовались у Кендрии о том, как выполнить возложенные задачи, на какую помощь рассчитывать, и только Коко, стукнув о лёд тупым концом посоха так, что по поверхности пробежала мелкая рябь, и придержав шляпу с изумрудами, чтобы та не съехала от резкого движения, спросила вопрос, касающийся маны: