Шаманская болезнь

— Зачем?

Голубоглазая женщина ухмыльнулась тонкими бардовыми губами, и в этой улыбке не было ни веселья, ни тепла — только острая, хищная уверенность. Она подозвала к себе Игуина, что‑то нашептала ему, небрежно приподняв его причудливую пёструю шляпу, будто проверяя, не спрятано ли там что‑то ещё, и одним взмахом руки, облачённой в бархатную чёрную перчатку, выпроводила всех шаманов из грота. Их шаги затихли в узком проходе, и вскоре остался лишь тихий, едва уловимый шорох ткани и отдалённый лязг металла, будто кто‑то споткнулся о выступ в темноте. В зале собраний Коко осталась наедине с главой Шляпников.

На личной аудиенции она увидела Кендрию не как главу ордена, а как существо, собранное из противоречий. Та была одновременно величественной и изломанной, словно статуя, которую пытались склеить из осколков, но не смогли подобрать все части. Под гладкой кожей угадывались неровные линии шрамов, будто тело помнило каждую битву, даже если разум старался их забыть. В движениях проскальзывала странная, механическая точность, будто тело слушалось не целиком, а по частям, подчиняясь разным ритмам. Кендрия заменила свои семь душ сущностями — не призраками, а хищными тенями, каждая из которых шептала ей на ухо свои советы. Иногда её голос менялся на полуслове, становясь то выше, то ниже, а зрачки в небесных очах под густыми ресницами на мгновение расширялись, обнажая бездну, в которой не было ничего человеческого. Она утверждала, что сохранила личность и даже воспоминания той Кендрии, что когда‑то трагически погибла при ритуале, но теперь в её словах слышался не один голос, а целый хор, и иногда фразы обрывались на полуслове, будто одна сущность перебивала другую, споря за право говорить. В такие мгновения её пальцы непроизвольно скрючивались, а на висках проступала тонкая синь вен, будто тела не хватало сил удерживать внутри эту бурю голосов, и казалось, что ещё немного — и сама реальность вокруг неё начнёт трескаться, как тот кристалл на стене.

Кендрия воскресила своё тело магией, полностью отдавшись тьме — и сама тьма будто прильнула к ней, обволакивая, как густой дым, что не рассеивается даже под порывами ветра. Платой за это стало умерщвление её сына. Его человеческую душу мать не сумела отнять: дух мальчика оказался сильнее, чем все восемь сущностей, поселившихся в ней, — словно в этом хрупком теле жила искра, которую не могли поглотить ни тени, ни сама бездна.

Кифри не кричал, не умолял. Он просто шёл за руку с матерью в белых одеждах посреди толпища шаманов, взывающих к сущностям в песнопении. В их руках дрожали чётки, бубны, колокольчики и факелы, отбрасывающие неровные, пляшущие тени на стены огромной тёмно‑синей пещеры. Десятки шаманов выстроились кругами — один в другом, как кольца змеи, сжимающиеся вокруг жертвы. Здесь свершался масштабный ритуал в Полнолуние, и воздух был густ от запаха горящих трав, смолы и чужого страха.

Черноволосый мальчишка стоял на одном из двух валунов и смотрел вверх, на небольшое и кривое отверстие в потолке, откуда виднелась Луна — невеликая, но ласковая, словно улыбающаяся сквозь трещину в камне. Её белый свет касался его лица, будто обещая, что всё будет хорошо. Именно тогда, когда дух Кифри в детстве был ещё далёк от земного воплощения, он пришёл на зов лишь затем, чтобы сохранить себе жизнь.

Поднявшись на валун напротив сына, Кендрия ощутила вибрации в толще земли — они шли не от шагов и не от песнопений, а из самой глубины, будто гора прислушивалась к её заклинанию. Слова она шептала не сама: их диктовала сущность, нашептывая на ухо холодным, ровным голосом, в котором не было ни жалости, ни гнева — только расчёт. Но мальчик, любующийся небом, не слушал мать и не подчинялся указаниям согласиться на сделку со смертью. Его влекла высь, далёкие звёзды, свежий ветер с поверхности и ночная богиня, что благосклонно отнеслась к нему.

И в ту ночь пещеру за несколько минут начало заливать ливнем с градом. Тучи налетели внезапно, будто их призвали чьи‑то отчаянные молитвы, и шквальный ветер швырял капли так, что они били по камням, как стрелы. Кифри вытянул маленькие ладони прямо над отверстием в потолке, и крошечные осколки кристаллов, которые он подобрал в темнице и теперь держал под дождём, начали расти. Они наливались светом, впитывая влагу и лунный отблеск, словно пробуждались от долгого сна. Дождь бил всё сильнее по лицу и рукам Кифри, но он не отворачивался — напротив, будто пил эту бурю, наполняясь силой. Внезапно он разбросал кристаллы вопреки крикам шаманов. Те канули в воду и воссияли лунным светом, и ледяные камни тотчас поглотили многих отрёкшихся от Света магов, сковывая их в прозрачные темницы. Оставшиеся шаманы бросились бежать, спасаясь от потопа и замуровывания в камни, их крики тонули в грохоте воды.

Несмотря на переполох, Кендрия требовала продолжить сорванный ритуал. Её голос перекрывал даже шум воды, такой твёрдый и холодный, что казалось, он мог сковать саму бурю. Но никто из шаманов её не послушал — как и сын, чью волю исполнили небеса. По воле мальчика, который за время заточения содержался в ужасных условиях, голодал и очень хотел пить, из глубин гор поднялся водный дракон. Он не утопил только единицы из числа шаманов, исполняя волю Кифри, и в этом было что‑то древнее, почти священное: дитя, страдавшее от жажды, наконец‑то получил воду — чистую, без мути и ила. Кифри сложил ладони лодочкой и с наслаждением испил дождевой воды, будто принял самый драгоценный дар, который он когда‑либо получал от неба.

Кифри и не знал, что его радость дождю была вовсе не естественным явлением природы. Вся вода в горах начала течь только вверх, словно по просьбе самой Луны, которая указала потоку, куда нужно сочиться и заполнить эту пещеру до краёв. Его присутствие ощущалось как лёгкое тепло, которое на мгновение растопило иней на камнях, а потом исчезло, оставив после себя только тишину. В тот момент даже пламя ритуальных свечей на миг стало золотистым, а не синим, и этот цвет запомнился всем, кто был в комнате, как знак чего‑то важного, что они не смогли удержать.

Теперь, слушая признания Кендрии, Коко чувствовала, как внутри неё что‑то сжимается от понимания: учитель Кифри, сын великой королевской колдуньи, был втянут в эту паутину задолго до того, как научился произносить заклинания. Его мать, восхищённая могуществом шаманов, обратилась к ним, ища спасения от ложных обвинений. Она верила, что те, кто идёт вразрез с правилами колдунов, способны подчинять не просто стихии, а самих духов — не через науку, а через полное растворение в силе, через отказ от себя.

Благодаря Кендрии в культе Шляпников сохранились приёмы, унаследованные от колдунов, но шаманы, одержимые идеей величия, извратили эти знания, очернив память о тех, кто когда‑то жил с магами в мире. Они превратили тонкую науку в грубую силу, а уважение к духам — в поклонение собственной власти. Один из старых свитков, случайно найденный Коко в заброшенном хранилище, хранил выцветшие заметки о том, как раньше шаманы приносили дары духам, а не приказывали им. Теперь эти строки казались ей особенно горькими, словно пепел давно угасшего костра.

Кендрия опутывала Коко лестью, словно лианами, одновременно запугивая. Её голос становился бархатным, почти материнским, будто она хотела убаюкать, усыпить бдительность, а потом в нём проскальзывали острые, как осколки стекла, нотки угрозы. Она говорила, что Коко обязана ей помогать, и ей всё равно, что девушка собирается делать с гримуаром и сведениями о Кифри — его всё равно не вернуть.

— Ты думаешь, что спасаешь его, мир и магию, но зря тешишь своё эго, — шептала Кендрия, наклоняясь ближе к зеленоглазой девушке. От её дыхания тускнел даже посох с золотым остриём в руках Коко, покрываясь инеем, будто холод слов главы ордена Шляпников проникал даже в орудие заклятий. — Когда Кифри превратился в проклятое древо, я заточила его дух в клеть внутри собственного тела, подселив его, как генератор энергии, продлевающий работу давно изношенного и болезненного настоящего тела. Восемь лет я взращивала его, пытаясь подчинить и пробудить. Чтобы потом из-за спины приставила клинок к моему горлу какая-то наглая бывшая колдунья, задумав всё вернуть назад? Не получится, дорогая. Я проделала то же самое когда-то. И ты видишь, кем я являюсь сейчас. Та, о ком будут слагать легенды о подчинении мира чёрной магией — Я. Не ты.

Очарованная мыслью о собственном величии, Кендрия готовила орден Шляпников к восстанию: к тому моменту, когда дух Кифри, великого колдуна, наконец очнётся. Она видела себя не просто главой ордена, а новой богиней этого мира, той, кто перекроит реальность по своему желанию. И в этом будущем не было места ни для сострадания, ни для старых союзов — только для власти, выкованной из боли и страха.

И Кендрия, прощаясь с Коко, бросила слова, тяжёлые, как свинцовые пули, которые разнеслись эхом в пещере. Её голос звучал как приговор.

— Если ты избавишься от Агаты, устранишь эту назойливую проблему, эту командиршу, что вечно мешает твоим планам, я доверю тебе особое место рядом с собой и Игуином. Ты получишь сильную сущность и преимущества, а я щедро передам свои знания о чёрной магии. Такие, каких не сыскать в пыльных томах Башни Мудрецов.

Каждое слово Кендрии падало, будто острый осколок, вонзаясь в сознание Коко. В воздухе повисла густая, почти осязаемая угроза, приправленная едким ароматом власти и безразличия к чужой боли. Кендрия даже не сочла нужным скрыть хищную усмешку — она позволила ей скользнуть по губам, как лезвию по бархату.

Коко была вынуждена кивнуть, хотя внутри всё кричало от ярости и бессилия. Кендрия не оставила ей ни лазейки, ни шанса на отказ. Тонкими, но стальными нитями она обрисовала последствия неповиновения.

— Иначе я сама приду за тобой. Успокою твой рьяный нрав. А заодно доберусь до всех твоих близких, до тех, кто прячется в ателье, не оставлю и занозы от древа Кифри, до каждого, кто хоть раз связывался с тобой. У меня тысячи приспешников и последователей, а ты, дорогая моя — одна.

Эти слова ударили больнее любого заклинания. В них не было ни капли сомнения — только холодная уверенность в собственной силе. И Коко поняла: спорить бесполезно. Она должна была подчиниться, чтобы Кендрия отдала приказ сохранить жизни её друзей, пусть даже ценой их магических способностей — пусть их запечатают и лишат силы. Это была сделка, однако, пока Кендрия смотрела на Коко свысока, в глазах шаманки с чёрной шляпой и изумрудной шторкой мелькнуло нечто, что осталось незамеченным для главы ордена Шляпников. В этом зелёном взгляде не было ни страха, ни покорности — лишь расчётливая месть, в которой зрел собственный замысел Коко.

Она осознала, что на неё давят не только силой, но и временем: срок был ограничен, и каждый миг тянулся, как раскалённая проволока, обжигая нервы. Но именно это давление Коко решила обернуть против самой Кендрии. Её план был прост и коварен: проявить абсолютное равнодушие к манипуляциям, сделать вид, что угрозы и посулы имеют силу. Но Коко понимала, что этот приказ был слишком энергозатратным, Агата не сдаться так просто, а Риче и Тетию защитит Олруджио — и на деле то повиновение приказом Кендрии было ложью, за которой пряталась ледяная сосредоточенность и шанс встретиться с главой ещё раз.

Когда Кендрия наконец отвернулась, сочтя Коко сломленной, та едва заметно приподняла уголок губ — не в улыбке, а в тихом обещании самой себе вернуться и разобраться с этой женщиной. Её пальцы чуть дрогнули, сжимая посох, которым она хотела её пронзить, и в этом движении не было слабости — только готовность действовать. В голове Коко уже складывался узор из шагов и уловок, в которых она растворится, чтобы нанести удар тогда, когда Кендрия будет ждать от неё послушания.

Когда шаманка стояла неподвижно, позволяя тьме чужих ожиданий окутать себя, словно плотным плащом, она смотрела вслед уходящей Кендрии, и в её глазах отражалась холодная решимость: она сыграет эту партию, примет чужие правила игры — но выиграет её по своим.

Коко скользнула в родное ателье, будто тень, отделившаяся от сумрака вечерних улиц. Воздух здесь пах воском, старыми тканями и пряной горечью чернил — запах, знакомый с детства, сейчас казался почти предательски уютным на фоне того, что ей предстояло сделать. Риче, Тетия и Олруджио сидели за низким столом; над тарелками ещё вился лёгкий пар, а на краю доски темнел ломтик чёрного хлеба. В этот миг время будто запнулось, и на долю секунды Коко позволила себе поверить, что всё ещё можно оставить как есть.

Но стоило ей выйти из тени прихожей и подойти к столу, как тишина треснула, словно тонкий лёд. Девушки вздрогнули и обернулись; их глаза расширились от внезапного ужаса — и в следующий миг они уже стояли, сбив чашки и опрокинув солонку, рефлекторно сжимая в пальцах перьевые ручки с волшебными чернилами. Их движения были резкими, дёрганными, но магия не вспыхнула: Риче и Тетия не спешили обрушить атакующее заклинание на давнюю подругу. В этой заминке читалась мучительная борьба между долгом и привязанностью.

Олруджио, напротив, не колебался ни мгновения. Озлобленный хмелем, с лицом, искажённым тяжёлой, глухой яростью, он рванулся к Коко. Тяжёлые сапоги глухо ударили по половицам, а рука с огненным шаром метнулась вперёд. И именно на нём Коко первой испытала печать стирания памяти Хельги. Воздух над его ладонью на миг сгустился и раскалился, а затем заряд рассыпался на искры.

Риче, с её толстой, туго заплетённой косой, метнулась вперёд, пытаясь удержать обезумевшего Олруджио. Она схватила черноволосого мужчину за локоть; пальцы её побелели от напряжения, но он, ослеплённый вспышкой заклинания, навалился на неё всей тяжестью. Риче пошатнулась и опрокинула стул. В тот же миг Коко шагнула к ней — её движение было пугающе плавным, почти невесомым, будто она не шла, а текла сквозь воздух. Артефакт старой шаманки коснулся лба Риче. На лбу девушки с небесными волосами остался знак — круг с точкой в центре. Он мерцал тусклым, пепельным светом, будто впитывал в себя все воспоминания девушки, вытягивая их, как воду из пересохшего колодца.

Лишь Тетия, стоявшая у стола и теребившая свои два хвоста, не пыталась ни защититься, ни вмешаться. В её розовых глазах застыл не столько страх, сколько непонимание. Она хотела воспротивиться, хотела выкрикнуть хоть слово, но голос застрял в горле, и из груди вырвался лишь тихий, сдавленный шёпот.

— Коко, зачем всё это?

Шаманка, скрытая за вуалью и широкими полями шляпы с изумрудными нитями, наклонилась к Тетии. Её тень накрыла лицо подруги, словно обещая укрыть от всего ужаса происходящего. Коко прошептала так тихо, что слова едва пробились сквозь звенящую тишину комнаты.

— Ради вашего блага.

Тетия прикрыла глаза; её розовые ресницы дрогнули, но она не стала сопротивляться ни заклинанию, ни вспышке наложенной печати. В этом покорном жесте было столько боли и доверия, что на мгновение сердце Коко сжалось. Но она заставила себя не останавливаться и стремительно покинула ателье.

Позже шаманка вновь проникла в Башню Мудрецов — на этот раз тайком. Двери распахнулись с грохотом, петли застонали, словно старые кости. В архивах Коко столкнулась с Агатой, совершавшей свой размеренный, почти ритуальный обход. Пламя фиолетовых светильников дрожало, отбрасывая на каменные стены длинные, изломанные тени, и в этом неровном свете лицо Стражницы Морали казалось высеченным из холодного камня.

Агата не стала медлить с обвинениями.

— С величайшим удовольствием хочу забыть твоё имя и всё, что хоть как‑то связывало меня с изменщицей и Изумрудной Шляпницей, — произнесла она, и в этих словах слышалась не просто неприязнь, а глубокая, выжженная годами горечь. — Теперь все займут правильные места, а для Кифри я стану лучшей ученицей по праву.

Коко слушала эти унижения, и каждое слово падало на её плечи тяжёлыми каплями свинца. Но когда Агата, шагнув к золотому наконечнику посоха, замолчала, словно подталкивая шаманку применить заклинание, Коко резко перебила её.

— Да будет так!

Горы встретили одинокую шаманку ледяным, пронзительным ветром — он рвался сквозь расщелины, выл и свистел, будто пытался перекричать саму вечность, сплетая из звуков дикую, необузданную песню: то жалобную, словно плач покинутого ребёнка, то яростную, как рёв разбуженного зверя, спорящего с безмолвным, глухим небом.

Снег под ногами не просто скрипел — он стонал, как старые, измученные кости, хранящие память о тысяче зимних бурь. А небо нависло над землёй тяжёлой, свинцовой пеленой, плотной, будто войлок, пропитанный дождями отчаяния, — она не пропускала ни единого луча света, ни искорки надежды, глуша даже намёк на рассвет.

Коко опустилась на колени у серебряного дерева, прижалась лбом к его холодному, словно отлитому из лунного льда, стволу и закрыла глаза. Холод проникал под кожу, сковывал мышцы, сжимал дыхание, но не мог коснуться её души — там, в самой глубине, тлел маленький упрямый огонёк, крохотный, но неукротимый, как пламя свечи в ураган. Даже этот безжалостный ледяной ветер не мог его задуть: он лишь заставлял пламя дрожать, но не гаснуть, будто сама воля Коко подпитывала его, не давая угаснуть ни на миг.

Из потайного кармана мантии шаманка бережно достала резную флейту — ту самую, что вырезала в пустыне из тонких, выбеленных костей. Пальцы скользнули по замысловатым узорам, каждая линия которых хранила отголосок бессонных ночей в шатре Хельги, когда тишина давила на виски, а безвременье расползалось по сознанию, как густая, вязкая тьма, стирая сцепку с реальностью, в которой ей было опасно находиться из-за гонений Шляпников и охоты Стражи Морали.

Поднеся флейту к губам, Коко прикрыла зелёные глаза, в которых ещё теплились отголоски весны, будто сама память о тепле отказывалась умирать. И над заснеженной вершиной полилась тихая, щемящая мелодия — простая, но глубокая, как первый вздох новорождённого мира, как признание, которое столько лет держали взаперти, в самой глубине груди, боясь выпустить наружу.

Девушка пела проклятому дереву величавую песнь, вкладывая в каждую ноту всю свою тоску, все невысказанные слова, копившиеся годами, словно снег, что скапливается в узких ущельях, слой за слоем, пока не превращается в тяжёлую, давящую массу. Коко представляла, что сидит у ног учителя, что он слышит её, улыбается своей чуть ироничной, тёплой улыбкой и нелепо танцует посреди гостиной ателье, раскинув руки, будто хотел обнять весь мир. Ей хотелось хоть на мгновение успокоить все тревоги, что могли гнездиться в душе Кифри, прошептать ему, что всё будет хорошо — даже если сама она цеплялась за эту веру, как за тонкую нить над бездной, и не была до конца в неё уверена.

Лицо Коко оставалось спокойным, почти застывшим, словно вырезанным из холодного камня, — эта маска безмятежности прятала внутри настоящую бурю: вихрь вины, боли, сомнений и отчаянной, упрямой любви. Но вот она подняла голову, и в тот же миг одна из гибких серебристых ветвей, будто пробудившись от векового сна, потянулась к ней и коснулась щеки лёгким, почти невесомым прикосновением — так, как касается крыло ночной бабочки, боясь оставить след. Это было благословение. Знак.

— Простите, учитель, но я потревожу вас и причиню боль — надеюсь, в последний раз, — прошептала Коко, и голос её дрогнул, едва заметно, как дрожит поверхность воды от первого прикосновения капли. Девушка приподнялась на носочки, и ветвь древа, которую она держала, хрустнула в её пальцах.

Коко опустилась на колени посреди зала ледяной пещеры — не в покорности, а словно воин, замирающий перед решающим рывком: спина прямая, плечи чуть приподняты, пальцы впиваются в острые грани льда. Вокруг, в полукольце застывших шаманов, мерцали маски — тонкие пластины из полупрозрачной вуали, в которых плясали отблески рунических кодов. В их внимании читалось предвкушение зрелища — холодное и жадное, как у хищников, чующих кровь.

Перед Коко, на кристальном троне, восседала черноволосая женщина с лазурными глазами. Кендрия в белоснежной мантии с мехом занимала место главы ордена Шляпников безупречно: ни единой морщинки, ни намёка на дыхание — словно она не живая, а ледяная статуя.

В руках Коко держала иллюзию окровавленных доспехов Стражи Морали — они мерцали, будто ещё хранили жар битвы. Доспехи пахли железом и дымом; запах был настолько реальным, что стоявшие ближе шаманы невольно отворачивались от неприятного сладковатого душка. Коко поднесла их как доказательство смерти Агаты — медленно, нарочито чётко, чтобы все успели разглядеть каждую каплю, каждый скол на металле. Но в глазах Кендрии не мелькнуло ни капли веры — лишь лёгкая, почти неуловимая складка у переносицы выдавала скуку.

— Это всё? — с подозрением прозвучал её голос, острый, как лезвие. — Ты хочешь, чтобы я поверила в смерть Агаты по одной лишь тени крови? Дай свидетеля. Пусть кто‑нибудь подтвердит, что эти доспехи — её.

Из толпы, словно нарочно вынырнув из полумрака, выступила Хельга в молодом облике. Она не пряталась за маской: её смуглое дерзкое лицо обрамляли шоколадные волнообразные локоны, влажные от сырости пещеры и потому отливающие тёмно‑каштановым глянцем. На алых губах играла обольстительная, почти насмешливая улыбка — будто шаманка знала какой‑то секрет, который вот‑вот раскроет. Чёрная мантия струилась вокруг неё, как дым, а красные перчатки и серые чулки с колокольчиками на изящных ногах подчёркивали женственность редкой гостьи собрания. Карий взгляд Хельги был прямым, вызывающим: она смотрела не на Кендрию, а сквозь неё, будто видела не ледяной лик, а то, что пряталось под ним.

Кендрия невольно задержала на ней взгляд — не как на союзнице, а как на сопернице: в её глазах на мгновение мелькнуло что‑то похожее на раздражение. В зале повисла тишина — густая, звенящая, такая плотная, что, казалось, её можно было резать ножом. Хельга, уловив эту слабость, не стала тратить слова впустую. Вместо этого она бросила в лицо главе ордена дерзкий вызов: потребовала, чтобы та явила всем свой истинный облик, став свидетельницей собственной естественной красоты. Ведь, по словам Хельги, истинная сила главы ордена не прячется за иллюзиями, а стоит лицом к лицу с теми, кто осмелился бросить ей вызов.

Самовлюблённая Кендрия приняла вызов Хельги без колебаний. Брюнетка поднялась с трона, несмотря на брошенные сомнения Игуина, — а ведь ему только в радость было не препятствовать ходу истории.

Движение Кендрии было плавным, почти ленивым, но в нём чувствовалась властность, способная раздавить любого, кто усомнится в её могуществе. Женщина сняла чары. Иллюзия растаяла: сначала по краям белых ногтей пошли тонкие трещины, потом образ поплыл, как отражение в воде, и наконец исчез, обнажив её настоящее тело — серую кожу, испещрённую чёрными венами, похожими на корни мёртвого дерева, и глаза, в которых вместо синего сияния теперь клубилась тьма, густая и маслянистая, будто в них плескался сам мрак. Но даже в этом облике Кендрия, по‑прежнему в белоснежной мантии с синим мехом, сохраняла хищную грацию: каждое движение, даже самое резкое, было отточенным, будто уродство лишь подчёркивало её многолетнюю власть, делая её ещё более влиятельной — даже над самой смертью.

Пока Кендрия демонстрировала своё тщеславие, Хельга неспешно ходила вокруг неё, очерчивая посохом круг. Дерево посоха глухо постукивало по льду, и с каждым ударом пространство внутри круга дрожало. Вспыхнул полупрозрачный алый купол, отрезавший Коко и Кендрию от остальных шаманов и заглушавший даже шёпот.

Снаружи, за границей купола, Хельга уже не была дипломатом. В игривой манере она взметнула посох, и по залу прокатилась волна чистой ярости засидевшейся от скуки шаманки, вернувшей себе молодой образ шатенки. Шляпники рванулись к ней, но она встретила их не словами, а ударом: посох ударил о пол, и лёд под ногами врагов треснул, разверзшись глубокими щелями, из которых потянуло могильным холодом озера. Обратившись к исконным шаманам, Хельга бросила в толпу искру древнего бунта — напомнила им, кто такие шаманы и ради чего им дана проводимость сил: когда магия была не инструментом войны, а голосом земли. Истинные мастера отвернулись от бывших колдунов, которые ради личной выгоды начали использовать магию тьмы. В зале вспыхнула революция: кто‑то срывал маски, кто‑то поднимал посохи, а кто‑то просто стоял, глядя, как рушится старый порядок.

Тем временем внутри алого купола время сжалось до одного мгновения — оно стало вязким, тягучим, как смола, и каждое движение давалось с усилием. Коко сбросила с себя остатки сомнений: перед ней стояла не просто враг, а могущественная бывшая колдунья королевства, мать Кифри, та, что предала все нравственные смыслы и растоптала всё, во что он верил с детства. Эта мысль стала для Коко искрой, от которой вспыхнула жажда бороться до конца.

Кендрия первой напала на низкую шаманку. Тело черноволосой женщины исказилось, растворяясь в вихре семи сущностей, каждая из которых имела свою форму и голос: одна шипела, как змея, другая рычала, третья выла. Из этой тьмы вырвались когти, клыки, ледяные крылья, фиолетовое пламя, которое не грело, а жгло, оставляя на коже чёрные следы. Коко не пыталась уклониться от всего сразу — она принимала удары, отвечая стихиями. Она использовала огненные техники, подобные огненному дыханию Олруджио: из её ладоней вырывались под напором ветра струи пламени. Затем она сковывала тело Кендрии льдом, как учил Кифри, — глыбы льда оплетали её конечности, замедляя движения, заставляя каждую мышцу бороться с ледяным капканом. В конце концов Коко обрушивала на Шляпницу град скал, срывая их с потолка пещеры одним движением руки: камни падали с глухим стуком. Лёд подземного озера пошёл трещинами; в ограниченном пространстве боя рокот двигающихся льдин сливался с грохотом взрывов от битвы Хельги с колдунами — этот звук был похож на сердцебиение огромного зверя, который вот‑вот проснётся.