Шаманская болезнь

Всё дело было в том, что Стражница отчаянно старалась показать всем: она сильная колдунья, надёжный исполнитель и примерная ученица своего профессора. Она неустанно утверждала, что Кифри — самый уважаемый, ответственный и серьёзный человек на свете. Но, как оказалось, Агата просто не замечала, каким хаотичным и порывистым он бывал вне учёбы. Кифри не оправдывал её стараний, но с благодарностью принимал её стремление подарить ему не просто вид на чудесный город, а веру в то, что всё под контролем.

Он то и дело ловил себя на том, что украдкой смотрит на Агату — на изгиб её тонкой улыбки, на то, как лунный свет ложится на её летящие тёмные волосы, делая их почти чёрными, словно беззвёздная ночь. Однако в груди у колдуна ворочалось что-то колючее. В эти секунды Кифри испытывал странную, почти болезненную смесь чувств: белую зависть к её уверенности, восхищение и стыд за то, что сам не может так просто поверить в себя и в собственные чувства. А поверить в них, казалось, было почти невозможно — слишком уж переменчивы были обстоятельства.

— Посмотри, — шёпотом произнесла Агата, словно боясь спугнуть тишину, и указала пальцем на далёкую вершину Башни Мудрецов, мирно прятавшуюся на дне озера. Здесь, на глубине, мерцали огни оранжевых фонарей, а шпили замков с архивами, библиотеками и покоями сильнейших магов тянулись вверх, пронзая толщу воды.

— Это всё принадлежит тебе, Кифри. Тысячи колдунов знают твоё имя. Они верят, что ты можешь обратить будущее в Свет. Ты должен использовать это. Тогда никто не будет указывать тебе, что делать и как, — подталкивала Агата к созревшей идее, которой грезила сама.

Одетая в строгое и невзрачное белоснежное платье, брюнетка на мгновение замерла, сложила руки за спиной, а потом медленно повернулась к Кифри. Он заметил, как вода слегка облепила плотную ткань вокруг фигуры девушки, подчёркивая её воинственную стать. Временами в ученице проступал и другой образ — образ шаманки, и тогда Агата словно размывалась перед Кифри, как дым. В ней мелькало нежелание мириться с принципами наставника, но тут же это скрывалось за мягкой полуулыбкой и твёрдым намерением оградить наставника от всего, что могло бы испортить его репутацию.

Агата знала кодекс Стражи Морали, знала, что чувства — это тоже своего рода запретная магия, опасная и непредсказуемая, и что ей нельзя позволять себе слишком многого. Вот только сейчас, под пульсирующим светом луны, она была готова нарушить эти правила, поскольку рядом с Кифри, который имеет все шансы занять пост Высшего мага, у неё появится в руках не только сила Стражи Морали, но и власть устранить то, что у нынешнего управления находится в слепой зоне.

На центральной площади у главных четырёх входов Башни Мудрецов, где каменные плиты хранили отпечатки столетий, Кифри и Агата от скуки начали тренироваться — сначала серьёзно и сосредоточенно, будто сама тишина вокруг требовала безупречности. Кифри отрабатывал скорость нанесения заклинаний. Каждый его жест был выверен. Воздух вокруг известного колдуна звенел. Искры разлетались, как бенгальские огни, и оседали на каменных парапетах мерцающей пылью. Агата внимательно следила за каждой забытой техникой Кифри, отмечая ошибки не сухим замечанием, а едва уловимым наклоном головы. Агата подсказывала молодому человеку, как встать в стойку, какой знак дорисовать в заклинательном круге, что подглядела у Белдрута, когда подходила сзади, мягко управляя не только телом наставника, но и его напряженной рукой с волшебным пером. От этих прикосновений Кифри чувствовал, как её уверенность в завтрашнем дне, в предопределённом досуге и работе капля за каплей передаётся ему. Видимо, у них получилось поменяться ненадолго местами, став хорошей наставницей и заинтересованным учеником.

Постепенно серьёзность начала таять, как лёд под первыми лучами весеннего солнца. Всё началось с короткого смешка Агаты — это случилось, когда Кифри промахнулся: заклинание, призванное создать аккуратную дугу ледяных стен против её меча, вместо изящной геометрии, превратилось в лужи, которые тут же заискрились и покрылись инеем. Затем во взгляде брюнетки, освоившей так быстро преподавание, вспыхнуло озорство — яркое, почти дерзкое, как искра, попавшая в сухую траву. Агата внезапно сорвалась с места, ускользая от брызг заклинаний Кифри, который никак не мог вернуть полный контроль над своей магией.

Сбросив с плеч алую мантию — ткань скользнула вниз тяжёлой волной и легла на камни, будто пролитый закат, — девушка побежала по переулкам и арочным переходам. Её шаги отдавались эхом в узких проходах, смешиваясь с шорохом ветра и далёкими голосами города. За ней оставался шлейф цитрусовых нот и неуловимый аромат фиалок — лёгкий, едва ощутимый, как воспоминание о лете. Когда Агата оборачивалась к бегущему за ней Кифри, который подхватил красный элемент её формы, тёмно‑вишнёвые губы ученицы растягивались в широкой, дерзкой улыбке, в которой читалось и торжество, и приглашение продолжить эту игру. Волнообразные волосы, чёрные, как морское дно в безлунную ночь, разлетались в такт лёгкому бегу, а глаза сверкали, словно аметисты, в свете сменяющихся оранжевых фонарей во дворах закрытого города колдунов — фонарей, которые зажигались сами по себе, повинуясь древним чарам.

Кифри, не обнаружив юркую Агату за углом, на секунду замер, прислушиваясь не к звукам, а к едва уловимым следам магии — к тому, как дрожит воздух там, где она только что пробежала. А потом заметил, как девушка присвистнула, стоя у флигеля одного из отелей. Она дразнила наставника нелепым движением ладоней у висков, взъерошив чёлку, и в этой нарочитой несерьёзности Кифри вскинул брови и приподнял уголки губ. С самого детства замкнутая и тщательно следившая за собой наследница знатной и почётной семьи королевских колдунов была сейчас перед ним живой, настоящей и свободной от своих предрассудков, от тяжести титула, от необходимости всегда быть безупречной.

Подобрав небрежно брошенную метлу у торговой лавки — деревянная рукоять была тёплой, будто впитала в себя дневной свет, — увлечённый игрой Кифри рванул вперёд и помчался следом, используя обманные трюки. Ветер бил в лицо, срывая с губ слова, которые так и не успевали стать заклинаниями, магия пульсировала в кончиках пальцев, будто хотела вырваться наружу не в виде ледяных дуг или искр, а в чём‑то новом, ещё не названном. Сердце стучало где‑то в горле, перекрывая даже гул города. И он догнал парящую меж малоэтажных домов Агату на краю одного из каменных строений с бардовой черепицей.

В полёте молодой человек вытянул руку с алой мантией, охватил ею непослушную Стражницу и притянул к себе — и метла вместе с пассажирами закружилась в воздухе. Кифри и Агата, смеясь, удержали баланс: молодой человек приобнял девушку, и, не обращая внимания на её румянец и острые шпили под ними, они поднялись ввысь, оставляя внизу город, который привык видеть магов серьёзными и собранными.

Залетев в одно из окон Башни Мудрецов — стекло тихо звякнуло, пропуская их внутрь, словно башня сама открыла дверь для этой дерзости, — Кифри и Агата оказались в пустом зале библиотеки, где лунный свет лился сквозь редкие узкие проёмы за стеклянными створками, рисуя на полу серебристые полосы. Здесь время будто текло медленнее, а тишина была не пустой, а наполненной шёпотом старых страниц и невысказанных знаний.

Сойдя с метлы, которая со свистом упала обратно на площадь, Кифри пошёл следом за брюнеткой, укрывшейся алым плащом, ткань которого теперь казалась не частью формы, а плащом авантюристки. Агата тихо напевала песню — мелодию без слов, и первой начала вальсировать, скользя по бело‑коричневой плитке пола, будто тот был не камнем, а гладкой поверхностью с расходящимися волнами.

Раздвинув шкафы одним взмахом рук — старые доски скрипнули, уступая магии, и ряды фолиантов слегка дрогнули, будто проснулись от долгого сна, — Кифри приобнял девушку, развернул к себе и пригласил на танец — не по правилам, не в такт, а так, как подсказывало сердце, в ритме, который слышали только они двое. Голубоглазый колдун громче подпевал мотиву мелодии Агаты, будто призывая книги с полок стать их опорой в просторном зале библиотеки, свидетелями этого странного счастья от бессонницы.

Стражница покачивалась, и в беспорядочном ритме, заданном наставником, девушка закрыла густые чёрные ресницы. С каждым шагом с неё словно спадало что‑то тяжёлое: груз обязанностей, страх ошибиться, необходимость всегда быть готовой напасть, держать щит между собой и миром. Рядом с Кифри Агата могла быть просто собой — без титулов, кодексов и вечного контроля.

— Почему мы прячем магию, если она может сделать мир ярче? Магия так прекрасна! Разве ты со мной не согласна, Агата? — бархатистым голосом произнёс партнёр на ухо Агате, кружа её и притягивая ближе, будто не хотел, чтобы строптивая ученица попыталась побороться за роль ведущего в танце. Его пальцы чуть сжимали её грубую от меча ладонь, и в этом прикосновении звучало обещание, что Кифри не даст ей упасть.

Стражница с сияющим фиолетовым взором хотела ответить привычными словами кодекса, напомнить о рисках, о том, что не все готовы к такой силе, о том, как легко пламя превращается в пожар. Но слова застревали в горле: глядя в лазурные глаза Кифри, Агата вдруг поняла, что влюбилась уже не в магию учителя, не в его силу и не в легенды, которые о нём шептались по коридорам Башни, а влюбилась в его образ — в то, как он смеётся, как теряется, когда что‑то не получается, как старается быть лучше ради неё. Это чувство было таким сильным и настоящим, что пугало брюнетку, сжимало грудь, мешало дышать. Ведь Стражница Морали дала себе слово не привязываться, не позволять эмоциям мешать долгу, не становиться уязвимой. Но сейчас, когда профессор вернулся, эти запреты казались далёкими и ненужными, словно написанные на песке, который смывает первая волна.

— Может быть, — шептала Агата, не договорив, потому что слова вдруг показались слишком мелкими для того, что творилось у неё внутри, слишком плоскими для этой глубины чувств. — Может быть, дело не в том, чтобы прятать магию, а в том, чтобы найти тех, кто готов её услышать.

Кифри замер перед девушкой на мгновение, и летящие под их ногами книги тоже остановили полёт по команде колдуна — страницы тихо шелестели, успокаиваясь, будто понимали важность этой паузы. Сквозняки, вечно гулявшие по коридорам, затихли, словно стыдясь нарушать эту красноречивую тишину между людьми, которые занимали разные позиции, несмотря на крепкую связь, которая сплеталась между ними тоньше паутины, но прочнее стали. Даже музыка в ушах стихла, и остался только стук сердец — двух, но звучавших почти в унисон. Мир сузился до этих каменных стен библиотеки, до света в узких окнах замка, который рисовал на полу узоры, похожие на древние руны, до прерывистого дыхания Агаты рядом с Кифри, до вопроса, перевернувшего все её мысли.

— А может быть, просто никто не берётся за то, чтобы их научить? Научить не просто магии, а полноценному доверию? — его голос звучал тихо, но каждое слово падало точно в цель, находя отклик в самых дальних уголках души Стражницы Морали.

И, кажется, он находил в Агате проблеск веры в свою идиллию: в её окрылённости, лёгкости, в том, как она смеялась, нарушая правила ради этих минут. В такие мгновения её строгость таяла, как сахар в горячем чае, и сквозь броню долга проглядывала маленькая волшебница, мечтавшая не о безупречной службе, а о совершенстве магии.

Но в глубине души Кифри терзался противоречиями. Забота Агаты грозила перестать быть просто преданностью учителю. Она медленно, но верно становилась для него одновременно спасением и оковами — тяжёлыми, холодными, словно цепи из зачарованного металла, сжимавшие его волю всё крепче с каждым её словом. Молодой человек жаждал свободы, но всё больше нуждался в попутном ветре и натянутом парусе, который Агата не могла поднять вместе с ним, оттягивая Кифри к берегу.

Ему было стыдно винить в чём‑либо такую счастливую Агату, и он старался радовать её как можно чаще, чтобы не видеть её мрачного взора, похожего на взгляд голодной волчицы. Иногда седой колдун нарочно рассказывал нелепые истории о своих первых неудачах в магии — о том, как вместо огненного шара у него получался лишь тёплый ветерок, а вместо левитации он просто подпрыгивал, как испуганный кот. И Агата хохотала, прикрывая рот ладонью, будто пыталась удержать смех, и тут же сдавалась: пальцы разжимались, и звук вырывался наружу — чистый и живой. В эти секунды Стражница оставалась без суровой маски, которую надевала перед королём и Белдрутом. Правда, это происходило исключительно во время разговоров и работы в Башне Мудрецов, среди свитков, волшебных чернил, склянок и тяжёлых фолиантов, пахнущих старой бумагой и воском.

Агата жаждала подвоха: она привыкла осуждать других и язвительно шутить. Но в эти ночи, когда они с Кифри вместе нарушали правила, девушка искала другие темы для разговора, переступая все рамки, за нарушение которых порицала других.

В тот вечер в движениях брюнетки появилась непривычная раскованность: она сидела на лавке, закинув ногу на ногу, опиралась локтем на край стола, крутила в пальцах кудри и смотрела на Кифри, который искал ещё пару книг для сна, так, будто он стал её сокровищем, которым Стражница ни с кем не собиралась делиться.

Порой Кифри ловил себя на том, что запоминает мельчайшие детали: как Агата по привычке заправляет за ухо непослушную прядь, когда спорит; как её голос становится приказным, когда она думает, что он не слышит; как она замирает на долю секунды, прежде чем коснуться его руки, будто без слов спрашивая разрешения. И каждый такой миг казался ему сложносочинённой магической формулой, в которой какие‑то детали перепутаны.

Колдун долго пытался убедить себя, что сумеет встроиться в отлаженный миропорядок: принять новые правила, укротить свой мятежный порыв и направить магию туда, где она нужнее всего, — на службу королю, на поддержание равновесия, на исполнение долга. Кифри старательно оправдывал эту покорность, ссылаясь на Агату: ведь магия обязана служить благу, а благо определяют те, кто стоит выше, кто видит картину целиком. Кифри повторял эти истины, словно заклинание, надеясь, что со временем они станут не просто словами, а его собственной верой.

Но чем старательнее молодой человек подгонял себя под чужие мерки, тем отчётливее чувствовал, как внутри нарастает глухой протест. Каждый раз, когда от него требовали очередного отчёта для Совета, когда заставляли сводить силу к перечню разрешённых приёмов, когда напоминали, что магия — это инструмент, а не откровение, в его лазурных глазах поднималась волна сопротивления. И всякий раз её гасил один и тот же образ: призрачный, манящий силуэт шаманки, мерцающий на границе памяти. Этот образ не предлагал утешения или покоя — он звал туда, где границы размыты, где сила не знает списков запретов, а смысл не сводится к сухим формулировкам.

Рядом с Агатой эта внутренняя борьба становилась ещё острее. Её привязанность была искренней, горячей, почти отчаянной — и оттого особенно тяжёлой. Кифри видел, как ученица старается удержать его в этом мире, как пытается привязать к Башне Мудрецов, к совместным заданиям, к рутине в ателье, которая должна была стать для него якорем. Голубоглазый молодой человек чувствовал её тревогу, её потребность в том, чтобы он остался, и не мог не отзываться на это.

Всем же должно стать от этого выбора лучше. Но действительно ли всем стало лучше?

Вина, сострадание, желанием защитить её сплетались внутри Кифри в клубок. Он старался быть тем, кого Агата хотела видеть, и яснее понимал, что предаёт самого себя. Эти жесты всё чаще ощущались как выученные, механические. В объятиях брюнетки он не находил того Света, ради которого стоило бы отказаться от зова, звучавшего где‑то за пределами памяти. Вместо полёта молодой человек чувствовал капкан, заключавший его в клеть знаний, будто высшие маги ставили Кифри, как книгу, пылиться в шкафу, призывая к исполнению обязанностей, к роли, которую ему настойчиво предлагали примерить.

При этом Кифри не мог отмахнуться от Агаты, как от помехи. Он видел в ней не только стража своего покоя, но и живого человека, искренне верящего в то, что поступает правильно. Ревность, порывистость, упрямое желание Агаты удержать рядом наставника — всё это было не жадностью, не влюблённостью, а страхом потерять того, кто стал для неё важным условием самоутверждения в Башне Мудрецов. И потому Кифри, жалея потерянную Агату, не отталкивал её, а пытался найти тонкую грань между благодарностью и правдой: благодарил за тепло, принимал заботу, но не позволял себе обманываться, будто этого достаточно, чтобы заглушить тот далёкий зов, который продолжал звучать в нём.

Постепенно седой колдун начал замечать, как тесно переплелись интересы тех, кто управляет миром: короля, Белдрута, Совета. Совместные задания, которые так настойчиво поручали им с Агатой, выглядели не просто как распределение сил, а как продуманная стратегия — способ удержать его в поле их контроля, связать обязательствами, сделать предсказуемым. В коридорах Башни всё чаще мелькали незаметные наблюдатели в серых плащах, а в отчётах, которые Кифри подписывал, всё чаще встречались оговорки, сужавшие его свободу действий до нескольких разрешённых формул. А Шляпники, которых все боялись, казались молодому человеку теперь не просто бунтарями, а теми, кто разглядел трещину в этом миропорядке. Их страх был не страхом слабости, а страхом знания: они понимали, где проходит предел мира, и знали, что король и Белдрут намеренно скрывают эту правду от всех колдунов, подпитывая слепую веру в праведность своих намерений.

Именно это знание, едва уловимое, но обжигающе ясное, и стало для Кифри главным ориентиром. Он больше не мог позволить себе прятаться за удобными оправданиями. Да, он понимал угрозу, осознавал риски и не смел игнорировать силу тех, кто стоял у власти. Но и предать собственный порыв, превратить магию в послушный инструмент и закрыть глаза на то, что скрыто за гранью памяти, он тоже больше не мог. Выбор Кифри перестал быть вопросом эмоций: это был вопрос того, кем он хочет быть — исполнителем чужой воли или искателем, готовым рискнуть всем ради истины. И пусть этот путь вёл в неизвестность, пусть он был полон опасностей и сомнений, азартный молодой человек знал: только там, за пределами, он сможет наконец услышать свой собственный голос — и понять, что на самом деле значит быть колдуном.

Но в снах Кифри по‑прежнему жила другая — шаманка в пёстрой юбке, будто сотканной из лоскутов закатов и сумерек, а этнические узоры на её тёмном одеянии отливали изумрудным переливом — словно под ткань подложили само дыхание леса. И этот свет её души, пробивавшийся из мрака коридора в том пространстве, где незнакомка обитала, не был просто отголоском памяти: он пульсировал, как живое сердце, и она звала Кифри, манила его худой бледной рукой, в которой дрожал едва заметный огонёк, похожий на застывшую молнию.

Шаманка являлась Кифри в ореоле солнечного сияния, и от этого света воздух вокруг будто плавился, становясь тягучим, как мёд. Отблеск золотого посоха в виде пера струился, будто расплавленное солнце стекало по его острию, оставляя за собой тонкие золотые нити, тут же растворявшиеся в воздухе. Чёрная шляпа с широкими полями отбрасывала густую тень на её лицо, но не могла скрыть мерцания изумрудных нитей, оплетавших поля, словно застывшие вспышки молний. Каждый камень на них едва уловимо пульсировал светом, будто отчаянно отзывался на зов его высшего духа, побуждая спросить что‑то важное — то самое, что он всё никак не мог сформулировать. Но Кифри так и не мог закричать: голос застревал в горле, словно его сжимала невидимая рука.

Во снах он бродил среди бескрайних полей гортензий, где тяжёлые шапки цветов склонялись под собственной тяжестью, будто кланялись ему в безмолвном приветствии. Воздух был густ от сладковатого, почти дурманящего аромата, и каждый вдох обволакивал сознание, размывая границы между сном и явью. Под мелодию флейты, которую слышал только молодой человек, мир будто замедлялся: резные сочные листья замирали на полпути к земле, капли росы зависали в воздухе, словно крошечные хрустальные сферы, а тени гортензий вытягивались, превращаясь в длинные чёрные ленты, тянувшиеся к нему, будто пытались удержать. Голубоглазый юноша ступал по влажной траве, и каждый шаг отдавался в груди глухим эхом. Кифри прислушивался к звуку, который то нарастал, то растворялся в шелесте ветра, словно сама природа шептала ему загадку, которую он должен был разгадать.

И на поляне появлялся облик девушки с волосами цвета свежей травы — они вились лёгкими волнами, будто в них запутались солнечные лучи. Она кружилась, облачённая в белое платье без рукавов с узором из мелких бутонов на подоле. Одеяние казалось сотканным из утреннего света и струилось за ней, как разлитое горячее молоко из кувшина, оставляя в воздухе едва заметный след, похожий на тонкую дымку. Кифри старался угнаться за ней, преодолевая в прыжке бездну, которая разверзалась у него под ногами, и бескрайние поля гортензий, каждый раз, когда он почти касался руки незнакомки, пространство между ними растягивалось, как резина. Неуловимая шаманка то представала перед ним взрослой, с болотным взглядом, в котором плескалась древняя мудрость, то вдруг превращалась в маленькую девочку с салатовыми глазами, прячущимися за короткими прядями волос, и смеялась звонко, будто рассыпала вокруг себя стеклянные бусины.

Девушка ускользала, растворяясь в листве, пряталась в чашечках цветов, будто бабочка, не желающая быть пойманной. Она ныряла в глубину поля и исчезала в утреннем тумане, стелившемся по невесомой земле, словно кто‑то вылил на луга целое море молока. После неё, игривой и хохочущей, чей облик размывался, как на старой плёнке, оставался лишь лёгкий аромат мёда, воска и росы, оседавшей на коже рук Кифри холодными искорками, будто крошечные звёзды, упавшие с неба. А ведь она кричала что‑то звонкое — то, что он никак не мог расслышать, и это немота её слов терзала его сильнее любого крика.

Эти сны не гасли — они горели внутри Кифри ровным, упрямым свечением фонаря, который не могли задуть ни ветер, ни время. Когда он после внезапного пробуждения выходил на улицу, то незаметно закрывал за собой скрипучую дверь ателье, и этот скрип звучал в тишине, как печальная нота, застрявшая в воздухе. Дух Кифри рвался вдаль, вперёд, обещая покой, которого он не находил нигде в яви. Ни в непринуждённых шутках за столом с друзьями, от которых в груди лишь скреблась фальшь, царапая изнутри, как ржавый гвоздь. Ни в увлекательных книгах, чьи страницы казались ему теперь набором сухих слов, будто кто‑то стёр из них всю душу. Ни в разговорах с мудрыми людьми, чьи советы звучали чужими, словно говорили не с ним, а с кем‑то другим. Даже тишина собственных покоев, где каждый предмет — потёртый край стола, потемневшая от времени шкатулка, забытый на спинке стула плащ с аккуратными стежками от девичьей руки — будто шептал ему о невыполненном обещании.

— Найди её. Но кого?

Эта мысль царапала сознание Кифри, не давая покоя, впиваясь в него, как колючки, которые невозможно вытащить.

Блёклые светлячки витали вокруг седовласого колдуна с растрёпанными волосами, будто маленькие заблудившиеся звёзды, и неуклюже садились ему на голову и на грубые ладони, загрубевшие от бесконечной работы с волшебным пером. Девушка с травянистыми волосами, как и эти крохотные букашки, приходила к нему не просто чтобы радовать глаз: она лечила его израненный дух своими песнями и танцами, и каждый её шаг отзывался в его груди тихим эхом, будто пробуждал что‑то давно уснувшее.

Кифри видел, как незнакомка в перламутровом платье парит над дождём, и капли, повинуясь её воле, закручиваются вокруг неё в прозрачные спирали, вспыхивая на мгновение всеми оттенками радуги, словно в них отражались все цвета мира. Её движения были одновременно плавными и резкими, будто она танцевала на грани между водой и ветром. Она знакомила его со своим отражением в стене проливного ливня — искажённым, текучим, будто сотканным из тысяч капель, и в этом отражении он видел не только её, но и себя — того, кем он мог бы стать. Отказываясь отступать, девушка обхватывала его плечи и подталкивала прикоснуться к водопаду посреди лугов, где вода ревела так, что заглушала все мысли Кифри, стирая их, как ластиком. В этих водах ярко горели его небесные глаза — на самом деле Коко доводила дело до конца, пробуждая высший дух наставника на расстоянии и ускоряя их слияние, сплетая их судьбы в одну нить, которую никто не мог разорвать.

Но эти видения неизменно обрывались, как натянутая струна, когда в спальню Кифри вторгалась Агата. Она тихо заходила в тенистую и захламлённую документами комнату, и пространство вокруг будто сжималось, вытесняя даже её присутствие, словно реальность не хотела вмещать в себя и сны, и явь одновременно. Агата ложилась рядом с молодым человеком в полу расстёгнутой белой рубахе, и её энергия обволакивала Кифри плотной волной, похожей на тяжёлый бархат, не пропускающий воздух, давя на него, но в то же время обещая тепло, которого он так боялся принять. Темноволосая девушка медленными, уверенными движениями приглаживала его грудь, разминала напряжённые плечи, когда Кифри отворачивался, будто пыталась разгладить не только мышцы, но и ту тяжесть, что скопилась в нём за долгие дни. Нависая над ним, Агата в чёрной шёлковой сорочке с кружевными широкими рукавами смахивала пряди отросшей седой чёлки с его хмурого лица — и каждым этим жестом неосознанно изгоняла Коко из его сознания, будто щёлкала пальцами, разрывая тонкую связь с миром грёз, которая держалась на одном дыхании.