
Полная версия:
Долг до рассвета
— Твоё имя — причина, по которой у нас ещё есть время.
— Нет. Моё имя — то, чем ты решил заплатить, не спросив.
Мирослав вышел через серебряную дверь. В последний миг Елец выдернул руку из рукава и показал запястье. Вокруг татуировки четырёх молотов шёл свежий ожог. Мастер беззвучно произнёс два слова:
«Пятый молот».
Дверь исчезла.
Мирослав оказался между восемью шатрами. В кулаке остались обе пластинки, но теперь они лежали холодно и никуда не тянули. За воротами четыре дороги расходились в разные времена года.
На медных счётах пустая строка не прибавила буквы. Она ждала не разговора, а поступка.
Зато под строкой проступила новая отметка: маленький молот, пятый по счёту.
Мирослав спрятал предложение Гордея за обложку ведомости. Теперь он знал, что список составили под торговлю, станок работает под шатром, а внизу находятся живые люди. Но доказательством пока служили слова мастера, который не дал показания, и лист, где незаконная сделка называлась быстрым сведением.
До полуночи оставалось меньше двух часов.
Следующая строка списка принадлежала женщине, умершей прошлой зимой.
Мирослав передвинул четвёртую костяшку к рабочему краю и пошёл искать того, кто обещал за мёртвую.
Глава 5. Долг, которого не было
Имя умершей было написано яснее всех живых.
Прасковья Оберег. Медная костяшка рядом со строкой не потемнела от времени, как остальные, а блестела, будто её вставили в раму сегодня. В графе взыскателя значилось: «Дорога Без Возврата». В графе обещанного: «Первый плод нового сада и одну живую руку, которая его сорвёт».
Мирослав перечитал строку трижды.
Люди охотно обещали дорогам первый урожай, первую монету с нового ремесла, первый глоток из выкопанного колодца. Такие платежи были не жертвой, а знаком: человек признавал, что добрался до места не один. Но живую руку к плоду не приписывали. Дорога могла потребовать, чтобы обещанное принёс сам должник. Она не могла заранее получить часть человека, если тот не назвал её платой.
Под строкой стояла печать старшего писца ярмарки. Оттиск был правильным: колесо с семью спицами, одна сломана. И всё же медь пахла свежим уксусом. Так очищали пластинки перед новой записью.
Мирослав провёл ногтем по имени. Буквы не сдвинулись.
— Прасковья Оберег! — позвал он.
Над западным рядом погасли три фонаря. Между шатрами легла белая полоса, похожая на зимнюю дорогу под луной. Торговцы быстро убрали ноги с её края. Один не успел подобрать корзину, и полоса прошла сквозь прутья, оставив на дне тонкий слой инея.
Из белизны поднялся дорожный столб. На нём не было указателей. Только зарубки — по одной на каждого, кто ушёл по этой дороге и не вернулся.
— Должница названа, — произнёс голос из-под снега. — Предъяви плод и руку.
— Должница умерла прошлой зимой.
— Смерть есть невозвращение. Дорога признаёт.
— Тогда личное обязательство прекратилось.
— Плод вырос.
— Это ещё нужно установить.
— Рука живёт.
Белая полоса вытянулась к проходу между рядами. Люди расступились. На конце дороги стояла девочка в слишком большом овчинном полушубке и держала плетёную корзину. Ей было лет семнадцать — взрослой ярмарка уже считала, но лицо ещё не научилось скрывать испуг. В корзине лежало единственное яблоко, зелёное с красной полосой.
Правая рука девушки покрылась инеем до локтя.
— Я ничего не обещала, — сказала она.
— Назови себя, — потребовал Мирослав.
— Лада Оберег. Прасковья была моей бабушкой.
— Ты принесла плод по её просьбе?
— Я принесла его продать. Это первое яблоко с нашего нового участка. Мне сказали, на ярмарке за него дадут серебряный рубль.
— Кто сказал?
Лада посмотрела на белую дорогу. Иней поднялся выше локтя.
— Сначала остановите это.
Мирослав поставил раму счётов поперёк полосы.
— Взыскатель, живой ответчик отрицает обещание. До разбора преемства взыскание руки остановить.
— Плод принесён рукой рода.
— Род — не человек и не ставит подписи.
— Корень кормит ветвь.
— Но долг записан на Прасковью, не на корень.
Снег зашуршал. Дорога искала в своих правилах слова, которые позволили бы спорить. Духи не думали, как люди; они перебирали обещанное, пока один смысл не совпадал с другим.
— Она сказала: «Кто сорвёт, тот ответит».
Лада вздрогнула.
— Бабушка так говорила про воров. У нас два года крали саженцы. Она имела в виду: кто сорвёт без спроса, будет отвечать перед ней.
— Дорога слышала слова.
— Когда? — спросил Мирослав.
Столб покрылся новыми зарубками.
— Обещание принято. Плод вырос. Рука живёт.
— Когда принято обещание?
Дорога молчала.
Мирослав коснулся блестящей костяшки. Она была холодна, но под холодом чувствовалось мелкое дрожание, словно медь ещё помнила резец.
— Покажи свидетельство принятия.
Из снега выполз длинный бумажный корешок. На нём стояли те же слова, что в ведомости, печать писца и отпечаток большого пальца. Кожа на отпечатке была исчерчена глубокими садовыми трещинами.
Лада шагнула ближе.
— У бабушки не было большого пальца на левой руке. С молодости. Топором отсекла.
— Это правая рука, — сказал кто-то из торговцев.
— Она правой не ставила меток. Писала. Медленно, но писала.
Мирослав поднял корешок к фонарю. Чернила легли ровно, а вокруг отпечатка остался едва заметный жирный круг. Так выглядела не рука, прижатая к бумаге, а заранее снятая восковая форма.
— Где дом Прасковьи? — спросил он.
— В Яблонном Логу. Два дня отсюда.
— Кто подтвердит её смерть?
— Половина Лога. Мы хоронили её в метель. Священник не дошёл, зато староста был и лекарка.
— На ярмарке есть кто-нибудь из них?
Лада покачала головой.
— Я одна приехала.
Белая дорога двинулась ещё на вершок. Иней обхватил плечо девушки. Яблоко в корзине покрылось прозрачной коркой.
— Разбор затянут, — сказал дух. — Рука будет принята на хранение.
— Нет у тебя такого права, — ответил Мирослав.
— Есть обеспечение живого ответчика.
— Покажи запись об обеспечении.
Снег выбросил второй корешок. На нём значилось: «При невозможности взыскать с Прасковьи Оберег отвечает первый живой из её дома, принёсший первый плод». Под строкой стояла печать Гордея Четы как владельца права требования.
Мирослав почувствовал, как пустая строка его собственного имени нагрелась у края ведомости.
Гордей не просто собирал старые обещания. Он дописывал к ним ответчиков, подбирая людей под последствия. Сад, плод, рука — для такого долга легко найти жетон с признанием о краже или вырубке. А если должницы уже нет, никто не оспорит исходные слова.
— Когда внесено обеспечение? — спросил Мирослав.
Дорога снова не ответила.
— Я требую час записи.
— Ночь не имеет часов. Есть удары.
— Между какими ударами принято?
Снег вокруг столба начал оседать. Из-под него показалась чёрная земля, а на земле — тонкая медная проволока. Она уходила на запад, к невидимому девятому шатру.
— Между вторым и третьим ударами этой ночи, — произнёс дух.
Лада перестала дрожать.
— Бабушка умерла десять месяцев назад.
— Дорога признаёт смерть.
— Тогда она не могла обещать этой ночью, — сказал Мирослав.
— Обещание названо от её имени.
— Кем?
— Владельцем требования.
— У владельца было право взыскать старое. Не право создавать новое.
— Печать принята.
— Печать подтверждает слова, а не рождает их.
Столб наклонился. Белая дорога разом стала шире, оттесняя прилавки. На ней проступили следы множества ног, и все шли только в одну сторону.
— Сборщик спорит с принятой печатью.
— Спорю.
— Тогда дай равноценное свидетельство.
Это была ловушка, устроенная не духом, а тем, кто знал его буквальность. Для дороги печать живого распорядителя весила больше рассказа внучки. Свидетельство смерти доказывало невозможность нового обещания, но его не было. Если Мирослав положит на счёт собственное слово, он станет поручителем. Если позовёт Ладу, ярмарка снова сделает её ответчиком.
Он посмотрел на отпечаток.
— Лада, у тебя остались письма бабушки?
— Дома.
— Что-нибудь с её рукой здесь?
Девушка сжала губы.
— Ножницы. И платок. Но на них нет подписи.
— Покажи ножницы.
Она полезла левой рукой под полушубок. Правая уже почти не сгибалась. Из внутреннего кармана появились короткие садовые ножницы в кожаном чехле. Одна рукоять была обмотана синей нитью.
— Бабушка ими прививала ветки. Я взяла, потому что яблоко хотела срезать по её правилу, не рвать.
Мирослав вынул ножницы. На внутренней стороне лезвия была выбита буква «П», а рядом — маленький оберег в виде решётки. Но вещь доказывала только связь с умершей, не её привычки.
— Как она потеряла палец?
— Рубила старую яблоню после мороза. Мне ещё матери не было.
— Кто рассказывал?
— Она сама. Говорила, что поспешила и ударила, не расчистив снег у корня.
При слове «поспешила» рама счётов дрогнула. Лада осеклась.
Мирослав увидел золотую искру у её губ и накрыл ведомость ладонью.
— Это не твоя ошибка. Не договаривай за неё.
— Я и не собиралась.
— Ярмарка собиралась.
Искра погасла. Белая дорога сердито хрустнула льдом.
Гордей подбирал не только долги к запасу признаний. Он рассчитывал, что родные станут объяснять умерших и нечаянно произнесут нужные слова. Из такого объяснения станок мог сделать свежий жетон. Мёртвый должник был удобен дважды: не спорил с записью и заставлял живых говорить за него.
— Прасковья когда-нибудь ездила по Дороге Без Возврата? — спросил Мирослав.
— Не знаю такой дороги.
— Она ведёт к местам, куда уходят навсегда: на дальнюю службу, в изгнание, иногда на смерть. По ней не возят яблоки на рынок.
— Бабушка после того топора вообще из Лога не выезжала. Хромала. Даже на соседнюю ярмарку посылала нас.
— Значит, старого требования тоже не было.
— Печать утверждает, — прошелестел дух.
— Печать Гордея появилась сегодня. А твоя память длиннее.
— Дорога помнит прошедших.
— Покажи след Прасковьи.
Белизна замерла.
— Покажи её шаг на себе, — повторил Мирослав. — Если она обещала тебе плод, то должна была обратиться к тебе. Если обращалась, ты помнишь её ноги.
По снегу побежали следы. Сапоги, лапти, босые ступни, копыта, колёса. Они накладывались друг на друга, уходили под столб и появлялись за ним. Мирослав ждал. Лада прижимала замёрзшую руку к груди.
Среди сотен следов не было хромой женщины с укороченным шагом.
— Найди по имени, — сказал Мирослав.
— Имя предъявлено печатью.
— Не печать. След.
Дорога перебирала память. Фонари вокруг гасли один за другим, пока весь западный ряд не осветился только белым снегом. У торговцев вытянулись лица. Без ярмарочного огня их товары становились обычными: самоиграющая свирель замолчала, золотые орехи покрылись пятнами, живая вышивка замерла на ткани.
Наконец голос из-под снега произнёс:
— Прасковья Оберег не проходила.
— Значит, не давала обещания дороге.
— Её имя прошло сегодня.
— Имя принёс владелец требования.
— Да.
— Вместе с поддельным отпечатком.
— Отпечаток подобен руке.
— Но не рука. Ты потребовал живую руку именно потому, что получил мёртвый слепок.
Снег взвился до крыш шатров. Лада вскрикнула, и Мирослав встал перед ней, удерживая раму обеими руками. Медные костяшки бешено застучали. Пятая, отмеченная молотом, сама поползла к строке Прасковьи.
Проволока в земле натянулась.
Из-под снега донёсся не голос дороги, а далёкий стук станка: четыре быстрых удара и один тяжёлый.
Дух замолчал на середине вдоха.
Мирослав опустился на колено и вцепился в проволоку. Она обожгла ладонь. Тонкая медная нить была вплетена в белую дорогу, как повод в конскую узду. Каждый пятый удар посылал по ней приказ: принять запись, найти живого, закрыть пару.
— Елец, — сказал Мирослав.
Мастер предупреждал не о пятом молоте станка. Он показывал, что пятый молот не отделяет признания. Он вбивает их в тех, кто должен принять платёж.
Мирослав поддел проволоку долговым ножом.
— Не режи! — крикнул торговец колёсами. — Дорога уйдёт через нас!
— Она уже идёт через нас.
Он не стал рубить. Если Елец говорил правду об обратном ударе, разрыв мог пройти по Ладе или по человеку в подземной мастерской. Вместо этого Мирослав обмотал проволоку вокруг пятой костяшки своих счётов.
Медь со звоном сомкнулась.
Следующий удар станка пришёлся в раму.
Боль вошла в пальцы и поднялась до плеча. Перед глазами вспыхнуло чужое воспоминание: женщина рубит яблоню, торопится до темноты, топор скользит; но лицо женщины было размыто, а на обеих руках имелись все пальцы. Подделка состояла не только из отпечатка. Кто-то вложил в запись готовую ошибку, достаточно похожую на рассказ Лады.
Мирослав удержал раму.
— Это не память Прасковьи.
— Ошибка названа, — отозвался пятый молот голосом дороги.
— Не ею.
— Последствие существует.
— Чьё?
Воспоминание дрогнуло. Яблоня стала сосной, снег — дождём, топор — тесаком. Несколько чужих признаний были сшиты в одно, чтобы получить нужную силу: утрата, дерево, рука, поспешность.
— Чьё последствие? — снова спросил Мирослав.
Станок ударил. На этот раз рама не приняла приказ. Пятая костяшка застряла между двумя спицами, и по проволоке назад побежал золотой свет.
Где-то за невидимой дверью закричал мужчина.
Белая дорога содрогнулась. Иней на руке Лады треснул.
— Живой ответчик не найден, — произнёс дух уже своим снежным голосом.
— Потому что нет должника.
— Имя есть.
— Имя умершей использовали без её слова.
— Печать есть.
— Печать поставил тот, кто купил право на несуществующее требование у самого себя. Покажи прежнего владельца долга.
Из снега выпал третий корешок. Он был пуст.
Мирослав поднял его двумя пальцами.
— Покажи цену уступки.
На бумаге ничего не появилось.
— Покажи день первоначального обещания.
Пусто.
— Покажи свидетеля.
Пусто.
Каждый вопрос снимал с записи слой. Сначала исчезла печать старшего писца. Затем стёрся отпечаток. Последними побледнели слова о живой руке. Осталось только имя Прасковьи, принесённое на ярмарку сегодня.
Дорога втянула снег к столбу.
— Имя прошло. Обещание не прошло.
— Значит, долг не возник.
— Долг не возник, — согласился дух.
Костяшка рядом со строкой лопнула. Не передвинулась на сторону оплаченных, а раскололась надвое. Мирослав поймал половинки прежде, чем они упали в снег.
Ведомость дёрнулась. Число в верхнем углу изменилось с тридцати одного на тридцать.
Лада выронила корзину. Мирослав успел подхватить яблоко. Ледяная корка сошла с него прозрачной скорлупой, а иней на руке девушки растаял, не оставив ожога.
Белая дорога сузилась.
— Плод свободен, — сказал дух. — Рука свободна. Имя умершей возвращено памяти живых.
— А поддельная запись?
— Ложный путь не становится дорогой.
Столб ушёл под снег. Перед исчезновением на его боку появилась новая зарубка — поперечная, перечёркивающая семь старых. Дух не умел осуждать Гордея, но умел помнить ложное направление.
Фонари западного ряда зажглись. Торговые чудеса ожили не сразу. Свирель кашлянула, орехи снова позолотились, вышитая птица недовольно расправила нитяные крылья.
Лада потрогала пальцы правой руки.
— Всё?
— По этой записи — да.
— Значит, яблоко моё?
— Было твоим всё время.
— Тогда почему дорога чуть не забрала руку?
— Потому что ей предъявили правильную печать на неправильных словах.
— И она не увидела разницы?
— Увидела, когда её заставили искать собственную память. До этого ей было проще исполнить предъявленное.
Лада подняла корзину и протянула яблоко Мирославу.
— Возьмите. Вы его спасли.
— Я не спасал яблоко.
— Тогда руку.
— За это не платят первым урожаем. Посади семечки, если сорт хороший.
— Он кислый.
— Тем более не годится как плата.
Девушка впервые улыбнулась. Потом вспомнила вопрос и стала серьёзной.
— Мне про серебряный рубль сказал человек в медной маске. Возле въезда. Он спросил, из какого я дома, и очень обрадовался фамилии. Сказал, покупатель ждёт первый плод Прасковьиного сада.
— На его запястье были четыре молота?
— Не видела. Перчатки. Но хромал на левую ногу.
Елец в шатре не хромал. Значит, у Гордея был ещё один доставщик или тот нарочно менял походку.
— Он дал тебе пропуск?
Лада достала из кармана деревянную щепку. На одной стороне выжгли яблоню, на другой — пять молотов. Четыре окружали пустую наковальню, пятый стоял отдельно и был повёрнут бойком к ним.
Мирослав приложил щепку к отметке на счётах. Они совпали.
Знак был не клеймом мастера. Это была схема станка.
Четыре молота вынимали признание из человека. Пятый заставлял духа или вещь принять добытую силу как подходящий платёж. Без пятого Гордей мог продавать опасные талисманы легковерным покупателям. С пятым он собирался свести всю ведомость, даже если половина долгов была придумана под имеющийся товар.
— Ты можешь дать показание распорядителю? — спросил Мирослав.
— Что меня заманили яблоком? Дам.
— И что Прасковья умерла прошлой зимой, не ездила по этой дороге и не оставляла отпечаток правой рукой.
— Это тоже.
— Но сначала найди людное место и не соглашайся ни за кого отвечать. Даже если будут говорить, что речь только о словах.
Лада кивнула.
— А вы?
Мирослав посмотрел на проволоку. После спора она лежала на земле тусклой змейкой. Один конец всё ещё уходил к девятому шатру, второй исчезал там, где стоял дорожный столб.
— Я найду, куда подключены остальные нити.
— Их много?
Он поднял ведомость. Теперь, зная, что искать, увидел тонкие медные волоски под корешком. Они тянулись почти от каждой строки к пятой костяшке.
— Слишком много.
С ближайшей колокольни донёсся скрип. Молот готовился ударить четвёртый раз.
До полуночи оставалось меньше часа.
Мирослав хотел отправить Ладу к распорядителю одну, но вспомнил, как тот отказался бесплатно изолировать жетон. Ярмарочный порядок любил доказательства, пока за их хранение кто-нибудь платил. Девушка с первым плодом и свежей спорной записью была для Гордея не свидетелем, а незакрытым товаром.
— Пойдём вместе, — решил он.
Они сделали три шага, когда из толпы вышел сухой человек в серой шапке. Он держал серебряный рубль двумя пальцами.
— Лада Оберег? — спросил он. — Я покупатель. Сделка ещё может состояться.
— Нет, — ответила девушка.
— Яблоко твоё. Я плачу за косточки.
Мирослав встал между ними.
— Назови себя.
— Покупатель имеет право на тайну.
— Не когда предъявляет требование к спорному плоду.
Человек подбросил рубль. Монета вспыхнула золотым и на миг осветила его перчатку. На запястье темнел ожог в форме пятого молота.
Он поймал монету и отступил в толпу.
Мирослав бросился следом, но рубль ударился о камни и раскололся. Из половинок вырвался белый снег. На узком проходе возникла Дорога Без Возврата, уже свободная от ложного долга, но по-прежнему ведущая только в одну сторону. Незнакомец шагнул на неё и исчез за ближайшим фонарём.
Дорога растаяла прежде, чем Мирослав успел потребовать след.
На камнях осталась половинка серебряной монеты. Внутри вместо металла лежала тонкая стружка зелёного стекла.
Лада подняла вторую половину.
— Это был тот человек у въезда. Только тогда он хромал.
— Теперь не хромал.
— Значит, притворялся?
— Или купил чужое исправление для больной ноги.
Мирослав завернул обе половинки в пустой корешок несуществующего долга. Новое доказательство было лучше слов Ельца: поддельная запись, щепка со схемой, стекло внутри платы и свидетельница, которую заманили на ярмарку заранее.
Но Гордей получил кое-что взамен. Пока Мирослав спорил с дорогой, станок узнал, что пятый молот можно остановить вопросом о происхождении долга. Следующую подделку дядя составит осторожнее.
Колокол ударил в четвёртый раз.
По всей ярмарке медные нити натянулись одновременно.
Тридцать строк ведомости вспыхнули золотом, и откуда-то с южного ряда донёсся первый человеческий крик.
Мирослав передвинул расколотую костяшку к краю рамы. Один долг исчез, потому что его никогда не существовало. Остальные теперь требовали не только взыскания, но и проверки: были ли они долгами до того, как Гордей купил печати.
Он отдал Ладе яблоко.
— Держи левой рукой.
— Почему?
— Правой ты ещё можешь понадобиться самой себе.
Они побежали к южному ряду, где кричал человек, на которого уже нашли чужое последствие.
Глава 6. Сила кузнеца
Крик оборвался раньше, чем Мирослав добежал до южного ряда.
На его месте остался тяжёлый звон железа. Люди бежали от шатра с красной крышей, а навстречу им по камням катились раскалённые заклёпки. Одна прожгла подол торговки, другая лопнула под сапогом и брызнула искрами.
Мирослав втолкнул Ладу за каменный чан.
— Не выходи, пока не позову.
Под красной крышей стояла кузница. В горне полыхал белый огонь, мехи ходили сами, молот бил по наковальне без руки. Посреди шатра кузнец держал над головой железную балку. Она была длиннее телеги и весила столько, что четверо грузчиков едва подняли бы один конец. Золотое сияние обвивало плечи кузнеца, входило под кожу и раздувало мышцы.
— Уберите мальчишку! — прохрипел он.
Под балкой лежал молодой помощник. Левая нога была прижата к каменному порогу. Он не кричал, только скрёб ногтями пол и хватал ртом воздух.
Кузнец попытался отшвырнуть балку. Она качнулась и ударила помощника по бедру.
— Не двигай! — приказал Мирослав.
— Она сама тянется к нему!
Золотые нити шли не от кузнеца к железу, а от его груди к помощнику. Каждое усилие делало балку тяжелее над чужим телом.
Мирослав раскрыл ведомость. Шестая строка вспыхнула.
«Фадей Скоба. Долг Южному мосту: признать слабую заклёпку и собственными руками вернуть мосту несущую силу».
Взыскание было настоящим. Семь лет назад кузнец поставил заклёпки на Южном мосту; одна лопнула этой весной, пролёт просел. Фадей обещал дороге исправить работу на следующей Ярмарке Семи Дорог. Но рядом со строкой торчала медная нить пятого молота.
На поясе кузнеца висела стеклянная коробочка.
— Фадей, кто дал жетон?
— Купил! Чтобы хватило силы поднять пролёт!
— Что было внутри?
— Признание плотника. Он выбрал слабое бревно, потому что не хотел возвращаться на лесосеку.
— А помощник?
— Тишка. Он ничего не делал. Вытащите его!
Тишка был в кожаном фартуке, но без медной маски. На его запястье не было знака станка. Обычный ученик лет двадцати, худой, с ожогами на пальцах.
— Кто ставил балку на подпорки? — спросил Мирослав.
— Я, — выдавил Тишка.
— Ты видел трещину?
— Какую трещину?
— Не отвечай догадкой.
Фадей застонал. Балка опустилась ещё на палец.
— Я признал своё, — сказал он. — Всё как учили. Сказал: видел пузырь в железе, но поставил заклёпку, потому что хотел закончить до дождя. Сила пришла. Я поднял балку. А потом коробочка открылась сама.
Мирослав обошёл наковальню. Осколки крышки лежали у горна. Внутри коробочки зелёным огнём светился жетон. На нём проступили два перекрещённых знака: дерево и железо.
Чужое признание искало слабый материал. Не найдя бревна, выбрало ближайшую опору — ногу помощника. Теперь магия пыталась исправить плотницкую ошибку кузнечными руками и превращала живую кость в часть конструкции.
— Фадей, перестань поднимать.
— Она раздавит его.
— Пока ты поднимаешь, чужая сила считает Тишку плохой опорой и ломает, чтобы заменить.
— А если отпущу?
— Твоя собственная сила останется. Чужая потеряет твоё движение.
Кузнец посмотрел на помощника.
— Я не могу отпустить.
— Можешь. Вопрос — куда упадёт балка.
Мирослав схватил две цепи со стены и перекинул через поперечную жердь шатра.
— Люди! Нужны шестеро на цепи.
Толпа за краем крыши отступила. У всех были веские причины не подходить к железу, которое только что метало заклёпки.
Лада первой выскочила из-за чана.
— Я возьму.
— Я велел ждать.
— А он велел убрать мальчишку. Никто не сделал.
Она обмотала цепь вокруг левой руки. За ней подошли торговка с прожжённым подолом, два возчика, старик с клеткой пустых птиц и женщина в дорожном плаще. Мирослав закрепил второй конец на наковальне.

