
Полная версия:
Долг до рассвета

Кира Лесная
Долг до рассвета
От автора
Ошибка может стать началом исправления, но только пока человек называет её сам. Стоит превратить признание в монету, пропуск или оружие — и ответственность снова незаметно перекладывается на другого.
Эта история происходит за одну ярмарочную ночь. Здесь долги записывают на медных счётах, духи понимают обещания буквально, а рассвет не ждёт, пока люди найдут удобные слова. Героям придётся различить признание и оправдание, платёж и исправление, чужой приговор и собственное решение.
В книге нет лёгкого способа отменить причинённый вред. Есть возможность назвать его точно, сделать следующий поступок и не продавать полученную силу тому, кто хочет миновать собственную ответственность.
Глава 1. Ярмарка за семью дорогами
До Ярмарки Семи Дорог нельзя было дойти по прямой. Мирослав Чета знал это с двенадцати лет, но всякий раз проверял.
Он вышел из города на закате по Мельничному тракту, прошёл мимо пустой заставы и остановился у столба, на котором семь указателей смотрели в одну сторону. На верхней дощечке кто-то свежей смолой написал: «К ярмарке». На второй значилось то же самое, только буквы были вырезаны ножом. Третья обещала короткий путь, четвёртая — безопасный, пятая — честный, шестая — последний. На седьмой не было ни слова.
Мирослав выбрал седьмую.
Тропа за столбом нырнула в орешник, дважды пересекла саму себя и вывела к ручью, которого не было на городских картах. Мирослав снял правую перчатку, опустил в воду медную монету и подождал, пока течение унесёт её против хода воды. Потом перешёл ручей, не глядя на собственное отражение.
За ручьём пахло жареными яблоками и мокрой шерстью. Вдалеке звякнул колокольчик. Мирослав прошёл ещё с полверсты, хотя берёзы по обе стороны дороги стояли те же самые, и увидел перед собой каменную арку без стены. В арке лежала дорога, вымощенная красным кирпичом. За ней горели тысячи огней.
Ярмарка открывалась раз в семь лет, но ждала так, словно закрылась только вчера.
Шатры теснились от одного края ночи до другого. Алые, синие, жёлтые полотнища поднимались без ветра. Над прилавками крутились стеклянные рыбы, сапоги сами отбивали чечётку, связки ключей нашёптывали имена дверей. Торговцы зазывали покупателей человеческими голосами, звериным рыком и шелестом сухих листьев. Где-то били в медный таз. Где-то смеялись дети, хотя детей на ярмарку до полуночи не пускали. Семь дорог сходились к площади, выложенной белым камнем, и каждая дорога продолжалась дальше, в места, которых не существовало рядом с городом.
Мирослав задержался под аркой. В прежние годы дядя стоял здесь и велел ему вдохнуть ровно один раз.
— Первый вдох ярмарка дарит, — говорил Гордей. — За второй уже спросит плату.
Мирослав тогда верил каждому его слову. Теперь знал: дыхание тут было ни при чём. Ярмарка брала плату не за воздух, а за желание получить что-нибудь без расчёта. Однако привычка оказалась крепче знания. Он вдохнул один раз и вошёл.
У ворот его встретил низенький распорядитель в сером кафтане. Лицо у распорядителя было человеческое, только моргал он снизу вверх. Он протянул ладонь.
— Имя.
— Мирослав Чета.
— Должность.
— Сборщик долгов перекрёстка.
— Ручательство.
Мирослав вынул из внутреннего кармана железный жетон городской управы. Семь лет назад на жетоне был выбит долговой крюк. Теперь — раскрытая ладонь. Пока служба существовала только на бумаге и в его упрямстве: две комнаты над пожарным сараем, писарь на половинном жалованье и правило не сажать человека за долг, если можно договориться о работе или сроке. Управа выдала жетон после трёх месяцев споров, чтобы Мирослав наконец отстал.
Распорядитель лизнул железо длинным чёрным языком.
— Город ручается за тебя неохотно.
— Как умеет.
— Духи перекрёстка ручаются охотно. Это хуже.
— Знаю.
Распорядитель вернул жетон и достал из-под кафтана медные счёты. Рама была величиной с книгу, перекладины потемнели от ладоней. На них сидели узкие костяшки, каждая с насечкой. Мирослав взял счёты обеими руками. Медь оказалась тёплой, будто до него их долго держали у огня.
К верхней перекладине был привязан свёрнутый список.
— Тридцать один долг, — объявил распорядитель. — Обещанное людям. Обещанное духам. Обещанное тем, кто не решил, к кому относится. Свести до первого прямого луча.
— Семь лет назад было двадцать четыре.
— Люди плодятся.
— Долги быстрее.
Распорядитель моргнул снизу вверх. Возможно, так он улыбался.
— Если останется недостача, счёты возьмут обеспечение. Если останется избыток, счёты назначат хранителя. Если расчёт сойдётся, можешь унести своё вознаграждение.
— Какое?
— То, которое сумеешь не взять.
Последнюю фразу распорядители повторяли на каждой ярмарке. Мирослав никогда не понимал, считалась ли она предупреждением или шуткой. Он развернул список.
Имена шли в два столбца. Рядом стояли предмет долга и тот, кто требовал расчёта: овинный дух, хозяйка постоялого двора, трое мостовых бесов, вдова свечника, колодезный дед. Внизу чернила ещё блестели. Тридцать первая строка была пуста, кроме суммы: одно имя полностью.
Мирослав провёл пальцем над строкой, не касаясь бумаги.
— У последнего долга нет должника.
— Пока нет, — ответил распорядитель.
— И взыскателя.
— Пока нет.
— И срока возникновения.
— Он возник раньше, чем ты пришёл, и позже, чем ты уйдёшь.
— Так не считают.
— Поэтому счёты у тебя.
Распорядитель шагнул в сторону и сразу потерялся среди посетителей. Мирослав ещё раз взглянул на пустую строку. На внутренней стороне медной рамы будто шевельнулась царапина. Он поднёс счёты к ближайшему фонарю, но увидел лишь старый след резца.
Тридцать один долг за одну ночь. Работа была тяжёлой, но не невозможной. Первые семь ярмарочных часов тянулись медленно, следующие три проходили быстро, последний час мог уместиться в одну человеческую минуту. Главное — не оставлять сложные счета под утро и не верить часам, которые продавались в восточном ряду.
Мирослав сдвинул первую костяшку. Она щёлкнула, и на списке проступила алая точка рядом с именем Насты Веретено.
Долг: доставить семь бочек родниковой воды хозяину Золотого Колодца. Взыскатель: колодезный дед Северной дороги. Просрочка: семь лет.
— Начнём с простого, — сказал Мирослав.
Счёты тихо скрипнули.
Наста нашлась в возчичьих рядах. Искать её было нетрудно: над телегами возвышался кнут с рукоятью из белого дерева, а рядом спорили сразу четверо. Один покупатель требовал подвезти клетку с тенью, второй хотел отправить домой мешок зимнего запаха, третий уверял, что заплатил за место ещё на прошлой ярмарке. Четвёртым был долговязый дух с бородой из ряски. С его рукавов текла вода, хотя небо над ярмаркой оставалось сухим.
Наста Веретено стояла на колесе телеги и связывала лопнувший обод ремнём. Она была крупной женщиной с коротко остриженными волосами. Её зелёный дорожный кафтан потемнел на плечах от пота. На вид ей было около сорока. Спорщиков она не замечала с мастерством человека, который много лет возил чужие товары и чужие мнения.
— Веретено! — позвал Мирослав.
Она затянула узел, проверила его ногой и только тогда обернулась.
— Если по найму, становись пятым. Если по долгу, покажи бумагу.
Мирослав поднял список.
Трое покупателей отступили. Дух с бородой из ряски расправил плечи, и вода с него полилась сильнее.
— Наконец-то, — пробулькал он. — Семь бочек. Семь лет. Семь вёсен колодец входил пустым в сухой месяц.
— Я привезла воду, — сказала Наста.
— Ты привезла шесть бочек и одну дыру!
— Седьмая треснула на каменном спуске. Я предлагала доплатить.
— Вода не знает денег.
— А бочар знает. Я оставила серебро на новую бочку.
— Колодец не пьёт серебро.
Мирослав поставил счёты на край телеги. Три нижние костяшки сами отодвинулись вправо. Дух немедленно ткнул мокрым пальцем в Насту.
— Видишь? Недостача.
— Вижу, — сказал Мирослав. — Где была взята вода?
— Из родника под Белым холмом.
— Где должна была оказаться?
— В Золотом Колодце до первого грома, — ответила Наста.
— Первый гром случился через два дня после ярмарки, — добавил дух. — А она уехала на юг.
Мирослав посмотрел на Насту.
— Почему не довезла замену?
— Потому что дорогу размыло. Потом меня наняли купцы. Потом начался падёж лошадей. Потом Золотой Колодец пересох, и лить туда воду было уже некуда.
Костяшки на счётах задрожали. Это случалось, когда должник говорил правду, не отвечавшую на вопрос.
— Я спросил не о том, что мешало, — сказал Мирослав. — Почему ты не довезла замену, когда могла?
Наста спрыгнула с колеса. Она оказалась одного роста с ним и смотрела прямо, без суеты.
— Ты всегда начинаешь с одного вопроса и сужаешь его, пока человеку не останется места встать?
— Нет. Иногда начинаю с двух.
— Гордеев выученик.
— Был.
При имени дяди она едва заметно повела плечом. Мирослав отметил это, но не стал спрашивать. Ночь только началась; на ярмарке полезнее было помнить недоговорённость, чем сразу бросаться за ней.
— Семь лет назад ты обещала семь бочек, — продолжил он. — Одна разбилась. Это случайность. Потом ты могла заменить её и не стала. Это уже решение. Мне нужно твоё решение, а не погода вокруг него.
Наста посмотрела на телегу. Лопнувший обод держался, однако колесо просело в грязь почти до ступицы. В телеге лежали две новые бочки, связки колёсных спиц и небольшой железный сундук.
— Я не вернулась, потому что серебро стоило мне дешевле дороги, — сказала она. — Я решила, что дед возьмёт деньги, побранится и забудет.
Счёты щёлкнули. Одна костяшка сдвинулась влево, две остались справа.
Дух торжествующе вскинул мокрые руки.
— Слышал? Решила обмануть!
— Нет, — возразил Мирослав. — Она решила заменить обещанное удобной для себя платой. Это не одно и то же.
— Мне было всё равно, удобно ли колодцу, — сказала Наста.
Вторая костяшка скользнула влево.
Воздух вокруг телеги стал плотнее. Фонарь над соседним прилавком вспыхнул синим, и тени людей легли на землю в противоположную сторону. Мирослав почувствовал знакомый привкус железа на языке. Признание было близко, но ещё не стало точным.
— Что именно ты сделала неправильно? — спросил он.
Наста нахмурилась.
— Не довезла воду.
Ничего не произошло.
— Это итог.
— Оставила серебро.
Счёты молчали.
— Это действие.
— Ну а что тебе надо? Чтобы я назвала себя воровкой? Лгуньей? Скажи слово, я повторю, и отпустишь меня работать.
Дух с ряской в бороде закивал. Покупатели тоже придвинулись ближе. Ярмарка любила быстрые признания: ими расплачивались в игорных шатрах, у гадателей и в лавках, где продавали сон без сновидений.
Мирослав накрыл ладонью медные костяшки.
— Повторённое за мной слово ничего не стоит. Ты знала, что Золотой Колодец получает родниковую воду раз в семь лет?
— Знала.
— Знала, зачем?
— Чтобы пережить сухой месяц.
— И решила, что вправе сама назначить замену.
Наста медленно выдохнула. Вокруг них шумела ярмарка. Зазывала обещал вылечить страх высоты путём обмена на страх глубины. Из клетки с тенью доносилось царапанье. Где-то лопнул пузырь смеха, и целая толпа одновременно помрачнела.
— Я решила, что чужая нужда не стоит моего обратного пути, — сказала Наста. — Вот моя ошибка. Не разбитая бочка. Я знала, для чего нужна вода, и всё равно заплатила серебром, чтобы больше об этом не думать.
Последняя костяшка ударилась о раму.
Мирослав отдёрнул руку. Между пальцами Насты проступил золотой свет, тонкий, как нити в старой парче. Он обвил её запястья, поднялся к локтям. Наста взглянула на свои ладони.
— Семь лет назад такого не было.
— Было, — сказал дух. — Ты не договорила.
Земля под телегой хрустнула. Увязшее колесо поднялось из грязи само собой, но Наста не отшатнулась. Она ухватилась за спицу, приподняла телегу одной рукой и другой выдернула из-под ступицы камень величиной с жернов.
Покупатели замолчали.
Наста осторожно опустила телегу.
— Это моё? — спросила она.
— Ненадолго, — ответил Мирослав. — И только для того, что связано с последствием ошибки.
Она посмотрела на две новые бочки.
— Значит, я могу довезти воду.
— Если возьмёшь её из того же родника и доставишь в Золотой Колодец.
Дух недовольно стряхнул ряску с бороды.
— Колодец пересох.
— Потому что не получил седьмую бочку? — спросил Мирослав.
— Не только. Камни осели. Корень пробил северную стену. Глина ушла в трещину.
— Тогда признание не наполнит его вместо дождя. Но даст Насте силу исправить то последствие, которое принадлежит её решению. Показать дорогу можешь?
Дух указал мокрым пальцем на Северную дорогу. Между шатрами на миг открылся вид на далёкий холм и чёрный колодезный ворот.
— До полуночи проход свободен, — сказал он. — Потом дорога свернётся в зимний лес.
Наста взялась за оглоблю. Телега, которую прежде тянули бы две лошади, легко покатилась за ней.
— Стой, — сказал Мирослав. — Вода из родника. Одна полная бочка. В колодец до полуночи. Потом ты возвращаешься сюда, и мы проверяем расчёт.
— А если колодец не примет?
— Тогда выясним почему. Признание даёт силу исправлять, а не обещает, что тебя простят.
Она кивнула. В её лице не было ни облегчения, ни раскаяния, которое любят изображать на храмовых картинах. Только собранность человека, наконец увидевшего точную работу.
— Семь лет, — пробормотала Наста. — Я семь лет помнила серебро и ни разу не вспомнила воду.
— Теперь вспомнила.
— Не утешай меня, сборщик. Лучше запиши верно.
Она повела телегу к Северной дороге. Дух поплыл следом, оставляя на пыльных камнях цепочку мокрых следов. Через несколько шагов Наста обернулась.
— Гордея видел?
— Ещё нет.
— Увидишь. Он нынче не у ворот.
— А где?
— Там, где ошибку можно продать дороже, чем товар.
Она не стала объяснять. Северная дорога приняла телегу, духа и золотое сияние на её руках, а потом сомкнулась между двумя шатрами.
Мирослав перевёл взгляд на счёты. Первая костяшка не вернулась к исходному краю, но и не легла к закрытым долгам. Она застыла посредине: признание принято, последствие не исправлено.
Всё было правильно.
И всё же что-то тревожило его. Не слова Насты о Гордее — дядю он ожидал встретить с той минуты, как увидел семь указателей. Тревожил золотой свет. Обычно сила признания походила на жар под кожей или на внезапно вернувшееся дыхание. Видимой она становилась лишь при очень старом долге. Семь лет — срок немалый, но не такой, чтобы нити светились на виду у всей ярмарки.
Мирослав осмотрел место, где стояла Наста. В грязи блеснул круглый предмет. Он подумал, что это монета, и поддел его ногтем.
На ладони лежал тонкий стеклянный жетон, не больше пуговицы. Внутри дрожал крошечный золотой огонёк. Когда Мирослав поднёс жетон к уху, из стекла донёсся женский голос:
— Я выбрала лёгкую плату вместо нужного дела.
Голос принадлежал Насте.
Мирослав сжал жетон двумя пальцами. По стеклу пробежала трещина, но огонёк не погас. На обороте обнаружилась медная печать: две буквы, Г и Ч, соединённые долговым крюком.
Старый знак Гордея Четы.
— Невозможно, — тихо сказал Мирослав.
Признание нельзя было отделить от признавшего. Можно было записать слова, повторить их, высечь на камне, но сила оставалась в человеке и действовала только через его поступок. На этом держалась работа сборщика. На этом держалась разница между взысканием и дешёвым судилищем.
Жетон снова заговорил голосом Насты:
— Я выбрала лёгкую плату вместо нужного дела.
На этот раз слова прозвучали громче. Несколько прохожих повернули головы. У торговца напротив блеснули глаза.
— Продаёшь? — спросил он.
Это был сухой старик в шапке с бубенцами. На его прилавке лежали кошельки, каждый с пришитой биркой: «Стыд за трусость», «Вина за опоздание», «Раскаяние мужа, почти новое».
— Нет.
— Тогда покупаю.
— Не продаётся.
— На ярмарке продаётся всё, если предмет уже получил цену.
Старик бросил на прилавок серебряную пластинку. Стеклянный жетон дёрнулся в пальцах Мирослава. Золотой огонёк внутри вытянулся к серебру.
Мирослав сунул находку во внутренний карман и застегнул его на две пуговицы.
— Чужое признание не товар.
— Было не товаром, пока его не вынули, — сказал старик. — Теперь это вещь. За вещь можно платить.
— Кто вынул?
— Тот, кто умеет.
— Гордей Чета?
Бубенцы на шапке старика звякнули без движения.
— За имя тоже платят, сборщик. Особенно если произнести его там, где оно в долгу.
Счёты в руке Мирослава резко потяжелели. Он едва не выронил их. Пустая тридцать первая строка на списке потемнела, и на бумаге проступила первая буква — М.
Мирослав прижал лист большим пальцем. Чернила расползлись, будто буква была написана на воде, но не исчезли.
— Сколько таких жетонов прошло через твою лавку?
— Сегодня? — Старик задумался. — Девять. За прошлые ярмарки не считал. Хороший товар редко задерживается.
— Кому продал?
— Хороший вопрос стоит дороже хорошего ответа.
— Я могу закрыть лавку до расчёта.
— Можешь. Тогда мои покупатели уйдут, а твои ответы останутся внутри.
Мирослав оглядел кошельки на прилавке. За бирками не чувствовалось ни тепла, ни железного привкуса настоящего признания. Пустые приманки. Но под локтем старика виднелся край деревянной коробки, обитой медью.
Сейчас можно было схватить коробку, потребовать список покупателей, позвать распорядителей. Так поступил бы городской пристав. Так поступал молодой Мирослав, когда впервые получил долговой крюк и решил, что должность делает любой его приказ законным.
Ярмарка не была городом. Здесь запрет превращал товар в редкость, а конфискованная вещь находила нового владельца раньше, чем сборщик успевал составить опись.
— Я вернусь, — сказал он.
— Все так говорят. Поэтому у меня хороший запас обещаний.
Мирослав отошёл от лавки. Стеклянный жетон жёг грудь через ткань. На Северной дороге ещё виднелся золотой отсвет: Наста катила телегу к роднику, сохраняя силу при себе. Значит, жетон не забрал её признание полностью. Возможно, снял излишек. Возможно, сделал копию. Возможно, ждал, когда она исправит долг, чтобы вырвать силу целиком.
Ни один из вариантов не нравился Мирославу.
Он снял с пояса пустой мешочек для спорных платежей, положил туда жетон и трижды обмотал горловину красной нитью. На нити были завязаны узлы свидетеля: вещь найдена при взыскании, владелец не установлен, передача запрещена до разбора. Обычная ярмарочная мера. Стеклянный кружок толкнулся изнутри, словно жук.
— Сиди, — велел Мирослав.
Мешочек ответил голосом Насты:
— Я выбрала лёгкую плату.
— Вот именно.
Он прикрепил мешочек к раме счетов и сдвинул вторую костяшку.
На списке загорелось имя следующего должника. Но одновременно из тридцать первой строки выступила вторая буква — И.
МИ.
До полного имени оставалось семь букв. До рассвета — одна ночь.
Мирослав поднял голову. За крышами шатров, у западных ворот, вспыхнул медный огонь. Толпа разом качнулась туда, как трава под ветром. Зазвенели монеты, кто-то закричал от восторга, и над ярмаркой поднялся голос, усиленный рупором:
— Признанная ошибка сильнее оберега! Покупайте возможность исправить то, в чём сами не виноваты!
Голос был не Гордея, но слова принадлежали ему. Мирослав узнал бы эту ровную, безупречную торговую формулу среди тысячи криков.
Семь лет назад дядя учил его: никогда не беги к самому громкому долгу. Сначала закрой тот, который уже держишь в руках.
Мирослав посмотрел на Северную дорогу, где Наста везла воду к пересохшему колодцу. Потом — на медный свет у западных ворот. Затем снова на список.
Он двинул вторую костяшку до упора.
— Один долг за другим, — сказал он, хотя счёты не спрашивали. — Но теперь я буду считать и то, что продают между строк.
Медная рама потеплела. Пустая строка приняла ещё каплю чернил, однако третьей буквы пока не показала.
Ярмарка шумела вокруг, яркая и голодная. Ночь только началась.
Глава 2. Ошибка как монета
Второй должник торговал карманами.
Не кафтанами и не штанами, а именно карманами: глубокими для людей с тайнами, дырявыми для тех, кто хотел избавиться от мелочи, внутренними для писем, которые нельзя находить. Карманы висели рядами на верёвках и шевелились, когда мимо проходил человек с подходящей вещью.
Хозяина звали Савва Крой. Семь лет назад он пообещал домовому старой портняжной мастерской не выбрасывать последний хозяйский напёрсток. Потом дом снесли, Савва перебрался на другой конец города, а напёрсток оказался здесь, на прилавке, с ценником в три серебряных.
— Не продан, значит, долг не нарушен, — заявил Савва, увидев счёты.
Он был кругл, быстр и весь утыкан иглами. Даже борода держалась у него на двух булавках, чтобы не лезла в работу.
— Ты обещал не выбрасывать, — сказал Мирослав. — Почему продаёшь?
— Продажа не выбрасывание.
Из-под прилавка донёсся сердитый стук. Домовой сидел в деревянном ящике из-под ниток и не мог выйти: ярмарка считала его частью снесённого дома, а части дома полагалось перевозить только владельцу.
— Он выставил меня рядом! — пискнул дух. — Меня за пять серебряных, напёрсток за три. Оптовому покупателю скидка!
— Скидка была из уважения, — обиделся Савва.
Мирослав положил список рядом с напёрстком. Вещица была медная, потёртая, с вмятиной на боку. Никакой магии в ней не чувствовалось. Обычный инструмент, переживший хозяйку и дом.
— Зачем обещал хранить? — спросил Мирослав.
— Покойная мастерица Аглая меня учила. Домовой попросил оставить память, я согласился.
— Зачем принёс на ярмарку?
— Здесь за память хорошо платят.
Костяшка сдвинулась на половину деления и остановилась.
Савва покосился на медную раму.
— Что ей ещё надо? Я сказал правду.
— Правду сказал. Ошибку — нет.
— Моя ошибка в том, что цену поставил низкую. Вещь известной мастерицы, ручная работа.
Домовой в ящике зашипел.
— Не торопись, — предупредил Мирослав. — Если назовёшь удобную ошибку вместо настоящей, ярмарка может дать силу исправлять именно её. Поднимешь цену так, что сам не снимешь.
Савва убрал руку от ценника.
Вокруг прилавка собирались люди. Слух о взыскании разлетался быстрее запаха еды. Одни хотели увидеть чудо, другие надеялись подобрать слова для собственных долгов. Мирослав заметил среди зрителей сухого торговца в шапке с бубенцами. Тот держался далеко, но деревянная коробка, обитая медью, теперь висела у него на ремне.
— Я обещал в плохой день, — сказал Савва. — Дом рушили, хозяйку похоронили. Хотел, чтобы дух отвязался.
Счёты не шелохнулись.
— И что ты сделал семь лет спустя?
Портной посмотрел на напёрсток, потом на покупателей.
— Решил, что обещание старому дому не действует в новой лавке.
Костяшка двинулась ещё немного.
— Точнее.
— Решил продать память о человеке, который уже не может спросить с меня цену.
Медь звякнула. На пальцах Саввы вспыхнули золотые нити.
В тот же миг мешочек со стеклянным жетоном дёрнулся на раме счетов. Красная нить натянулась, узлы свидетеля один за другим почернели. Мирослав сорвал мешочек прежде, чем тот лопнул, и прижал к прилавку.
Изнутри голос Насты произнёс:
— Я выбрала лёгкую плату вместо нужного дела.
Золотой свет с рук Саввы потянулся не к напёрстку, а к мешочку.
— Руки на прилавок! — приказал Мирослав.
— Я ничего не делаю!
— Потому и положи.
Савва подчинился. Золотые нити вытянулись дальше, прошли через ткань и коснулись стекла. Жетон нагрелся так, что под ним задымилась доска.
Мирослав разрезал красную нить долговым ножом. Мешочек раскрылся. Стеклянный кружок выскочил и покатился между катушками. Внутри него теперь горели два огонька: прежний и новый.
— Я решил продать память о человеке, который уже не может спросить с меня цену, — сказал жетон голосом Саввы.
Толпа ахнула.
Сам Савва побелел.
— Я этого туда не говорил.
— Ты говорил рядом, — ответил Мирослав.
Сухой торговец развернулся и пошёл прочь.
Мирослав запомнил направление, но не погнался. Сначала он накрыл жетон медной чашкой для пуговиц. Стекло запрыгало под ней, повторяя два признания попеременно. Каждый удар отдавался в счётах.

