
Полная версия:
Долг до рассвета
— Что теперь? — спросил портной. — Сила у меня осталась?
Золотые нити на его пальцах потускнели, но не исчезли.
— Осталась часть. Исправляй долг сейчас.
Савва снял ценник с напёрстка.
— Я оставлю его себе.
Костяшка не сдвинулась.
— Обещание было хранить, — сказал Мирослав, — но твоё последствие не в том, что вещь сменила полку. Ты превратил память в товар, потому что никто не мог возразить.
Домовой высунул из ящика нос.
— Пусть отдаст в школу. Аглая хотела учить девчонок шить, да не успела.
— Ты это сейчас придумал, — буркнул Савва.
— Сейчас вспомнил.
Мирослав не стал решать за них.
— Кто вправе принять исправление от имени Аглаи?
Домовой надул щёки.
— Я дом хранил.
— Дом снесён.
— Ученики остались, — нехотя признал дух. — Трое. Савва четвёртый.
— Тогда напёрсток останется у всех четверых. Не как товар. Решите вместе, где его хранить и кому им пользоваться.
Савва поморщился.
— Двое учеников со мной не разговаривают.
— Теперь есть повод начать.
Он взял напёрсток. Золотые нити впитались в медь, и на вмятине проступили четыре крошечные насечки. Костяшка передвинулась к закрытым долгам, но остановилась за палец до края.
— Когда договоритесь, счёт закроется, — сказал Мирослав.
— До рассвета я их где найду?
Домовой захихикал.
— На ярмарке. Один торгует ножницами, которые режут разговоры. Вторая покупает ткань для свадебного платья внучки.
— А третий?
— Ты.
Савва вздохнул, спрятал напёрсток в нагрудный карман и снял ящик с домовым с продажи.
Мирослав поднял чашку. Жетон лежал неподвижно. Два огонька внутри сплелись, хотя признания касались разных ошибок и разных людей.
Это была не копия. Стекло тянуло силу из всякого точного признания поблизости.
— Сборщик, — позвал домовой. — У тебя имя на счётах проступает.
В пустой строке появилась третья буква.
МИР.
Мирослав завернул жетон в лист свинцовой фольги с прилавка Саввы. Голоса стихли, но золотое тепло пробивалось наружу.
— Где взял такую вещь? — спросил портной.
— Нашёл после первого взыскания.
— Выбрось.
— Тогда найдёт другой.
— Разбей.
— Пока не знаю, куда уйдёт то, что внутри.
Домовой втянул воздух носом.
— Пахнет перекрёстным железом. Такие штуки на обычной наковальне не делают.
— На какой делают?
— На той, у которой четыре молота и ни одного кузнеца.
Савва перекрестился иглой.
— Станок отделения, — прошептал он. — Про него семь лет назад говорили. Будто можно снять с человека раскаяние, чтобы он не мучился.
— Где говорили?
— В западном ряду. Гордей тогда скупал старые прессы, винты, медные формы. Я продал ему ножную педаль от вышивального станка.
— Почему раньше не сказал?
— Ты раньше не спрашивал.
Ответ был честным и совершенно бесполезным для самолюбия. Мирослав записал показание на обороте списка, дал Савве приложить палец и позвал распорядителя. Явился тот же низенький человек в сером кафтане.
— Спорный платёж, — сказал Мирослав. — Вещь собирает признания без согласия владельцев. Нужен закрытый ящик до разбора.
Распорядитель осмотрел свинцовый свёрток.
— В реестре нет такого товара.
— Значит, тем более изолируй.
— В реестре нет такого нарушения.
— Из человека вынимают часть силы.
— Люди ежедневно продают силу рук, глаз и терпения. Ярмарка не различает красивые слова.
— Признание действует только через того, кто его произнёс.
— Судя по твоему свёртку, уже нет.
Мирослав стиснул раму счетов.
— Ты не примешь вещь?
— Приму как товар на хранение. Пошлина — одно признание за каждый час.
— Оно как раз признания и ест.
— Удобно.
Распорядитель снова моргнул снизу вверх. Мирослав понял, что спорить бесполезно. Духи следили за обещаниями и правилами места, но не различали справедливость. Если вещь не была запрещена при открытии ярмарки, они не запретят её посреди ночи только потому, что человеку стало страшно.
— Тогда засвидетельствуй отказ принять опасный предмет без платы, — сказал он.
— Свидетельствую.
На списке возникла серая печать.
— И ещё: кто вписал тридцать первый долг?
— Тот, кто внёс обеспечение.
— Гордей Чета?
— Имя вносителя закрыто до наступления срока.
— Когда срок?
— Когда строка назовёт должника.
— Она пишет моё имя.
— Пока она написала три буквы. Людей на «Мир» много.
— Людей с моими счётами меньше.
— Это не доказательство. Это тревога.
Распорядитель исчез в толпе так быстро, словно его сложили вместе с серым кафтаном.
Мирослав вернул свёрток в мешочек и завязал уже не свидетельским, а долговым узлом. Такой узел нельзя было развязать, не назвав владельца вещи. Вместо владельца Мирослав произнёс:
— Не установлен.
Нить затянулась, однако один конец остался свободным. Ярмарка не любила пустых мест.
Савва уже закрывал прилавок.
— Куда ты?
— Искать остальных учеников. Ты сам велел.
— Лавку оставишь?
Портной посмотрел на сотни карманов.
— Если украдут, значит, карманы нашли лучшие штаны.
Он посадил домового на плечо и ушёл. Мирослав проводил их взглядом. Второе взыскание оказалось незавершённым, но двигалось верно: человек сам принял работу, дух получил право участвовать, память перестала быть товаром.
А жетон забрал часть силы, хотя Мирослав стоял рядом и держал его связанным.
На месте сухого торговца осталась серебряная пластинка. Мирослав поднял её через край перчатки. На одной стороне был выбит западный шатёр, на другой — число девять.
Продавец говорил, что сегодня через его лавку прошло девять жетонов. Пластинка могла быть номером покупки, пропуском или приглашением.
— Хороший вопрос стоит дороже хорошего ответа, — повторил Мирослав.
Он положил серебро отдельно от жетона и двинулся по ряду. Сухой старик успел далеко, но бубенцы выдавали его среди общего шума. Мирослав шёл не спеша. Погоня заставила бы продавца скрыться; уверенность покупателя могла привести к складу.
Старик свернул между лавкой забытых снов и палаткой, где меняли возраст лошадям. Там его ждал мужчина в дорожном плаще. Лица Мирослав не видел. Покупатель отдал старцу две серебряные пластинки, получил деревянную коробочку и сразу спрятал её за пазуху.
Старик указал в сторону Мирослава.
Покупатель обернулся.
Это был городской караульный десятник Лавр Чечётка. Мирослав знал его по долговой тюрьме: Лавр дважды помогал выводить людей, которых приставы держали дольше назначенного срока, а потом трижды отказывался свидетельствовать против начальника.
— Мирослав? — удивился десятник. — Тебя Гордей уже ищет.
— Что купил?
Лавр прижал локоть к груди.
— Оберег.
— От чего?
— От последствий.
— Чьих?
Караульный отвёл взгляд.
Стеклянный жетон в мешочке толкнулся. Даже через свинец он почуял ошибку, ещё не произнесённую вслух.
— Не открывай коробку, — сказал Мирослав.
— Поздно.
Под плащом Лавра вспыхнул золотой свет. Десятник выпрямился, будто невидимая рука потянула его за ворот. На его лице исчезла усталость. Исчез страх. Он схватил стоявший рядом столб и без усилия вырвал из земли.
Вместе со столбом рухнула верёвка с фонарями. Один разбился, масло выплеснулось на полог лавки. Пламя побежало вверх.
— Я могу исправить, — сказал Лавр с восторгом. — Всё могу исправить.
Он шагнул к огню, но золотой свет метнулся в сторону. Сила искала не пожар, а последствие той ошибки, которую когда-то признал неизвестный человек.
Лавр ударил кулаком по соседней стене. За полотном что-то треснуло, и женский голос закричал от боли.
— Стой! — Мирослав перехватил его руку.
Его отбросило на прилавок. Карманы над головой шарахнулись в стороны.
Лавр даже не заметил удара. Он рванул полог, вытащил из лавки перепуганную женщину и потащил её к огню.
— Отпусти её!
— Она должна была выйти раньше, — проговорил десятник чужим голосом. — Я опоздал. Теперь не опоздаю.
Жетон нёс признание человека, который однажды не успел кого-то спасти. Он дал Лавру силу исправить опоздание, но не мог вернуть прежнюю минуту. Поэтому выбрал ближайшего непричастного человека и ближайшую опасность.
Мирослав ударил медными счётами по деревянной коробочке за пазухой десятника.
Крышка раскололась. Стеклянный жетон выпал на землю. Внутри горел один алый огонёк.
Лавр ослабил хватку. Женщина вырвалась. Мирослав наступил на жетон каблуком, не ломая, а прижимая к камню.
— Назови свою ошибку! — крикнул он десятнику.
— Какую?
— Ту, ради которой ты купил силу.
Лавр смотрел на пожар. Торговцы уже набросили на полог мокрую кошму. Огонь шипел и гас.
— Я трижды промолчал о начальнике, — сказал десятник. — Он держит должников после срока и берёт с семей деньги за освобождение. Я помог двум выйти тайком, чтобы считать себя хорошим, но не выступил открыто, потому что боялся потерять место.
На его руках вспыхнули собственные золотые нити. Они столкнулись с чужим светом, вырвали его из тела и загнали обратно в прижатое стекло.
Лавр упал на колени.
— Сила теперь твоя, — сказал Мирослав. — Она не исправит чужое опоздание. Что исправляет твоя ошибка?
Десятник тяжело дышал.
— Молчание. Мне надо назвать имена тех, кого держат незаконно. И имя начальника.
— Назовёшь управе при свидетелях.
— До рассвета?
— Сейчас запишешь показание. До рассвета найдём двух городских свидетелей. После ярмарки пойдёшь со мной.
Лавр поднял глаза.
— А если меня выгонят?
— Признание даёт силу исправить последствие. Жалованье оно не сохраняет.
Десятник кивнул. Восторга на его лице больше не было. Зато появилась та же собранность, которую Мирослав видел у Насты.
Сухой торговец исчез. На месте сделки остались только три бубенца и отпечаток узкого каблука, направленный к западным воротам.
Мирослав поднял второй жетон щипцами из лавки карманов и завернул отдельно. Теперь у него было доказательство, покупатель и ясное последствие: чужая сила не слушалась владельца, а насильно подбирала похожую беду.
На тридцать первой строке появилась четвёртая буква.
МИРО.
Мирослав посмотрел туда, где над шатрами горел медный свет Гордеевой торговли.
Ошибка стала монетой. Монета уже переходила из рук в руки. И всякий, кто покупал её, думал, что приобретает возможность исправить прошлое, не понимая: чужое прошлое будет исправлять его руками.
До рассвета оставалось достаточно времени, чтобы закрыть тридцать один долг.
Но уже недостаточно, чтобы делать вид, будто это единственный счёт.
Глава 3. Лавка добрых оправданий
Лавку добрых оправданий Мирослав узнал по очереди.
Перед прилавком стояли люди, которые ни в чём не были виноваты. Один поднял цену на муку, потому что зима оказалась длинной. Другая не приехала к больной сестре, потому что колёса на дороге могли сломаться. Третий продал соседскую корову, потому что корова всё равно смотрела на него без уважения. Каждый входил под зелёный полог согнутым, а выходил прямее, легче и на две серебряные монеты беднее.
Над входом висела дощечка: «Причина найдётся для всякого поступка».
Под ней мелкими буквами было дописано: «Причина не возвращает денег».
Мирослав остановился напротив. Медные счёты тянули его дальше, к следующей строке списка, однако костяшка третьего долга дрожала и не двигалась. На ней было вырезано имя Захара Клинка, точильщика. Долг гласил: вернуть духу Северного тракта семь искр, взятых для обогрева зимнего обоза. Срок истёк на прошлой ярмарке. В графе исполнения стояла свежая зелёная печать.
Долг считался оплаченным.
Счёты считали иначе.
Мирослав поднял раму к свету. Зелёная печать была настоящей: круглая, с веткой полыни по краю и знаком ярмарочного свидетеля в середине. Но костяшка не дошла до закрытой стороны на ширину ногтя. Такое случалось, когда должник исполнил обещание не полностью или когда взыскатель принял не то, что ему причиталось.
Из лавки вышел Захар Клинок. Мирослав знал его по городскому мосту: точильщик ставил там колесо с педалью и уверял, что может вернуть остроту даже семейной ссоре. Сейчас на его поясе висели ножи, ножницы и маленький топор, а на лице сияло облегчение человека, которому только что доказали, что он имеет право не смотреть назад.
— Захар.
Точильщик вздрогнул и схватился за кошель.
— Уже заплатил.
— Кому?
— Кому надо.
— Духу Северного тракта?
— Его поверенному.
— Как выглядел поверенный?
— Обыкновенно. Высокий. Или низкий. Под капюшоном не разберёшь.
Мирослав показал строку.
— Семь искр ты взял у духа. Что вернул?
Захар отвёл глаза к зелёному пологу.
— Семь искр.
— Откуда?
— Какая разница? Искра есть искра.
В мешочке у Мирослава толкнулся один из стеклянных жетонов. Свинцовая обёртка зашуршала, словно внутри скреблась мышь. Точильщик услышал и отступил.
— Ты принёс сюда отделённое признание, — сказал Мирослав.
— Не знаю таких слов.
— Тогда откуда у тебя зелёная печать?
— Купил оправдание, — огрызнулся Захар. — Законная торговля. Свидетель подтвердил, что я взял искры ради людей, а не ради себя. Значит, долг добрый. Добрые долги не взыскивают.
— Дорога так сказала?
— Хозяйка лавки объяснила.
— Дорога умеет объяснять сама.
Северный тракт проходил по ярмарке узкой полосой утоптанного снега. Вокруг горели жаровни, кричали зазывалы, продавцы разливали горячую патоку, но снег не таял. Семь лет назад Захар сопровождал зимний обоз. Он обещал вернуть духу искры после перевала, однако оставил их в точильном колесе. С тех пор его железо дольше держало остроту. Мирослав видел это в ведомости.
— Я спас двадцать человек от холода, — сказал Захар. — Разве это ошибка?
— Взять искры было не ошибкой. Не вернуть — было.
— Колесо кормило моих детей.
— Это причина.
— Вот именно.
— Причина отвечает, почему ты сделал. Долг отвечает, что ты теперь обязан сделать. Они не спорят друг с другом.
Лицо точильщика опять стало тяжёлым. Он посмотрел на полог, будто хотел вернуться за новой порцией лёгкости.
— Печать есть, — упрямо сказал он. — Взыскание закрыто.
— Тогда пойдём к дороге.
— Сейчас?
— До рассвета у неё других приёмных часов не будет.
Захар не двинулся. Мирослав взялся за третью костяшку и потянул её к закрытой стороне. Медь обожгла пальцы. Из-под снега донёсся протяжный скрип полозьев.
— Дух не принял платёж, — сказал Мирослав. — А кто-то поставил печать от его имени. Если останешься здесь, на первом луче дорога взыщет обещанное сама.
— Как?
— Семь искр находятся в твоём колесе. Возможно, заберёт их вместе с колесом. Возможно, вместе с тем, что колесо кормило. Духи не определяют справедливость, Захар. Они исполняют слова буквально.
Точильщик прикрыл рукой ножи на поясе.
— Хозяйка сказала, что добрая причина меня защищает.
— Она поедет с тобой на Северный тракт, когда тот придёт за платой?
Захар выругался, но пошёл рядом.
Внутри лавка оказалась просторнее полога. На полках стояли глиняные банки с надписями: «Семья», «Страх», «Не было выбора», «Все так делают», «Он начал первым». Самая большая банка называлась «Я хотел как лучше». Она была почти пуста.
За прилавком сидела женщина в зелёном платье. Волосы её были собраны двумя костяными гребнями, похожими на ладони. Перед ней лежали весы. На одну чашу посетитель клал поступок, на другую женщина подбирала причину. Когда чаши уравновешивались, она выдавала расписку.
— Сборщики обслуживаются без очереди, — сказала она. — Но платят вдвое.
— Ты хозяйка?
— Веста Доброслов. Толкую причины, смягчаю формулировки, возвращаю человеку уважение к себе. Всё по ярмарочной грамоте.
— Кто дал тебе право закрывать долги духов?
Веста посмотрела на Захара.
— Опять сомневаешься? Мы ведь всё взвесили. Ты спас обоз. Ты сохранил ремесло. Ты вырастил детей. Семь искр не стоят двадцати жизней.
— Долг не про цену жизней, — сказал Мирослав. — Он обещал вернуть взятое.
— Вы, сборщики, ужасно любите глаголы и совершенно не любите людей.
— А ты любишь людей по две монеты с человека.
— По одной. Вторая — свидетельская пошлина.
Она указала на край прилавка. Там сидел маленький дух в зелёной шапке и ставил печати. Вместо лица у него была круглая восковая подушечка. Мирослав наклонился. В середине воска виднелась ветка полыни.
— Как тебя зовут?
— Свидетель Смягчающего Обстоятельства, — ответил дух голосом, похожим на шорох бумаги.
— Ты видел, как Захар вернул семь искр Северному тракту?
— Я засвидетельствовал, что его причина была доброй.
— Я спросил не это.
— Я свидетельствую обстоятельства, а не события.
— Обстоятельство не принимает платёж.
Дух пожал плечами, и печать на его лице качнулась.
Веста сложила руки на груди.
— В ярмарочной грамоте сказано: признанный свидетелем платёж закрывает взыскание.
— Покажи.
Она достала из ящика лист телячьей кожи. Нужная строка была обведена зелёным. Мирослав прочитал её дважды.
— Здесь сказано: «платёж, признанный свидетелем». Твой дух признал не платёж, а причину.
— Причина определяет добросовестность платежа.
— Но не создаёт сам платёж.
— Семь искр были внесены.
— Кем?
Веста едва заметно коснулась большого гребня. По зелёному пологу пробежала рябь. Посетители разом притихли.
— Клиент приобрёл равноценное возмещение, — сказала она.
— Где?
— В соседнем заведении.
— У сухого торговца с бубенцами?
— На ярмарке много сухих торговцев. Сырость портит товар.
Мирослав положил на прилавок серебряную пластинку с числом девять.
Веста не взяла её. Глаза её задержались на знаке западного шатра всего на миг, но весы качнулись. Чаша с надписью «Не было выбора» опустилась.
— Девятый шатёр продаёт признания, — сказал Мирослав. — Ты превращаешь их в поддельные платежи. Как?
— Осторожнее со словами. Подделка запрещена. Перенос силы — нет.
— Значит, переносишь.
— Я сказала только то, что сказала.
Мешочек на поясе снова дёрнулся. Веста услышала. На этот раз она не скрыла страха.
— Унеси это отсюда.
— Почему?
— Банки могут открыться.
— В них настоящие причины?
— Разумеется.
— Тогда почему они боятся настоящего признания?
Веста встала.
— Моя работа нужна людям. Вина без причины превращается в кнут. Человек ошибается не в пустоте. Его толкают голод, страх, семья, чужой приказ, прежняя обида. Ты приходишь со списком и делаешь вид, будто достаточно назвать поступок.
— Недостаточно, — сказал Мирослав. — После признания надо исправлять последствие.
— А если невозможно?
— Тогда долг остаётся долгом.
— Навсегда?
— Иногда.
— Какая удобная жестокость.
Мирослав посмотрел на очередь. Люди слушали. Некоторые сердито, некоторые испуганно. Среди них стояла пожилая женщина с пустой клеткой, мальчишка с обгоревшей рукавицей и толстый купец, прятавший под плащом чужую вывеску. Всем хотелось услышать, что причина уничтожает последствие. Мирослав понимал это желание. Он сам годами записывал признание рядом с суммой и считал работу законченной, когда медь передвигалась вправо.
— Причина важна, — сказал он. — Она может изменить способ исправления. Может показать, что обещание было вырвано угрозой и долга вообще нет. Может объяснить, почему человек не успел. Но если из-за его поступка кто-то остался без воды, дома или имени, хорошая причина не возвращает воду, дом или имя.
— Красиво, — сказала Веста. — Бесплатно и потому особенно дорого.
Захар кашлянул.
— А мои искры?
— Покажи платёж, — потребовал Мирослав.
Точильщик вынул из-за пазухи зелёный конверт. Внутри лежал стеклянный жетон размером с ноготь. Огонёк в нём был бледнее тех, которые Мирослав уже видел. На поверхности нацарапали семь коротких лучей.
— Не открывай, — сказала Веста.
— Он уже открывал, — ответил Мирослав.
На пальцах Захара виднелись золотистые ожоги.
— Что произошло?
Точильщик молчал.
— Он внёс возмещение, — сказала Веста.
— Что произошло?
— Я положил жетон на снег дороги, — признался Захар. — Он вспыхнул. Снег растаял, и дух сказал, что получил семь искр. Потом свидетель поставил печать.
— Какими словами дух принял их?
— Сказал: «Семь чужих искр вошли в мой снег».
— Не «долг уплачен»?
— Нет.
Мирослав развернул конверт щипцами. Жетон зазвенел. Изнутри донёсся мужской голос:
— Я оставил детей у холодной печи, потому что проиграл дрова и побоялся вернуться домой.
Захар отшатнулся.
Посетители у входа зашептались.
— Чужая ошибка, — сказал Мирослав. — Чужое признание. Чужая сила должна была исправить холод у чужой печи. Ты бросил её в снег дороги и назвал своими семью искрами.
— Но снег растаял.
— Потому что сила нашла холод. Дорога приняла семь чужих искр, не твой долг.
Костяшка на счётах ударилась о раму. Из-под пола донёсся гул колёс.
Веста схватила жетон, но Мирослав прижал конверт долговым ножом.
— Не трогай голой рукой.
— У меня защита.
— Из банки «Я хотела как лучше»?
Её губы побелели.
Вдоль прохода выросла полоса снега. Она прошла под ногами посетителей, достигла Захара и остановилась у его сапог. В лавке запахло дальним зимним лесом. Банки на полках задрожали.
— Северный тракт пришёл за ответом, — сказал Мирослав.
Из снега поднялся дорожный столб. На нём было вырезано: «До перевала — семь обещаний». Голос духа шёл из-под земли, из досок и из костей тех, кто стоял близко.
— Мне внесли чужие искры. Я принял их как чужие. Мне обещали семь моих.
Захар попятился к прилавку.
— Я спас твоих путников!
— Ты взял семь искр для обоза. Я дал. Ты обещал вернуть после перевала. Ты не вернул.
— Мне нечем.
— У тебя есть колесо.
Ножи на поясе точильщика зазвенели. Из каждого лезвия выступила крошечная голубая искра. Захар прижал ладони к животу, будто дух вытягивал тепло из него самого.
— Стой, — сказал Мирослав дороге. — Должник готов назвать ошибку и способ исправления.
— Я не готов! — крикнул Захар.
— Тогда я не могу остановить взыскание.
— Ты сборщик!
— Поэтому и не могу придумать признание за тебя.
Голубой свет стекал с ножей в снег. Ещё немного — и Северный тракт забрал бы все накопленные за семь лет искры вместе с ремеслом Захара. Буквально это соответствовало обещанию: точильщик сохранил взятое в колесе и размножил огонь по металлу.
Захар посмотрел на Весту.
— Сделай что-нибудь.
— Твоя причина остаётся доброй, — сказала она, но голос её дрогнул.
— Мне не причина нужна! Мне колесо нужно!
— Причина не возвращает денег, — напомнил Мирослав, кивнув на вывеску.
Веста метнула в него злой взгляд.
Точильщик опустился на колени прямо в снег.
— Я оставил искры не ради детей, — сказал он. — То есть ради них тоже. Сначала. Но через год старшая дочь уже работала, через три сын открыл свою мастерскую. Я мог вернуть огонь. Не вернул, потому что с ним мои ножи были лучше чужих. Я рассказывал себе про обоз и детей, чтобы не признавать, что мне понравилось выигрывать нечестно.
Слова прозвучали без торжественности. Захар морщился, будто сам точил себя о грубый камень.
На его ладонях вспыхнули золотые нити. Они потянулись не к жетону и не к дорожному столбу, а к ножам. В каждом лезвии голубая искра отделилась от металла. Одна, вторая, третья. Семь искр собрались над его руками.
Колесо точильщика находилось где-то в дальнем ряду, но ярмарка сворачивала расстояния ради исполненного обещания. Между банками возник круглый точильный камень. В его сердцевине горело ещё множество слабых огоньков — потомки тех семи, размноженные работой.
— Что возвращать? — спросил Захар. — Семь или все?
Северный тракт ответил:
— Обещаны семь.
Мирослав видел, как точильщик смотрит на остальные. Дух не требовал их. Список не требовал. Можно было отдать семь и сохранить преимущество, которое они породили.
— Все, — сказал Захар. — Семь я должен. Остальные выросли из того, что я присвоил.
Он сжал пальцы. Золотые нити вошли в камень и вытолкнули голубой огонь. Искры посыпались в снег. Их оказалось не семь, а сорок три. Каждая прожигала маленькую ямку и исчезала под белой коркой.
Точильный камень потемнел. Лезвия на поясе Захара сразу потускнели. Одно треснуло у рукояти.
Дорожный столб наклонился.

