
Полная версия:
Долг до рассвета
— Семь возвращены. Тридцать шесть подарены. Долг закрыт.
Третья костяшка с чистым медным звоном дошла до края.
Мирослав повернул список к Весте.
— Вот закрытый платёж.
Зелёная печать на строке расплылась и исчезла. Дух-свидетель за прилавком пискнул. Восковое лицо у него треснуло от края до середины.
— Я ставил правильные печати, — забормотал он. — Мне показывали внесённое. Я свидетельствовал обстоятельства.
— Ты позволял использовать твою печать как подтверждение события, которого не видел, — сказал Мирослав.
— Формулировка допускает.
— А трещина?
Дух потрогал лицо.
— Формулировка не допускает.
Он снял зелёную шапку и положил на прилавок. На внутренней стороне была пришита серебряная пластинка с цифрой девять.
— Откуда это? — спросил Мирослав.
— Пропуск в западный шатёр. Хозяйка получает пустые жетоны, а я — право свидетельствовать их внесение.
— Пустые? — переспросил Захар.
— Они были пустыми, когда их приносили сюда, — сказал дух. — Хозяйка наполняла их подходящими признаниями из банок.
Все посмотрели на полки.
Веста встала перед ними.
— В банках причины, не признания.
— Открой одну, — сказал Мирослав.
— Это доверительные сведения клиентов.
— Тогда откроет владелец.
Он повернулся к очереди.
— Чья банка «Семья»?
Ответили сразу шестеро.
— Вот видишь, — сказала Веста. — Нельзя разделить.
— Потому что ты смешала их.
Мирослав взял с полки маленькую банку «Он начал первым». Внутри перекатывались голоса. Они не произносили точных ошибок. Они повторяли обрывки: «меня вынудили», «иначе было нельзя», «любой поступил бы так же». Среди них иногда вспыхивала ясная фраза, и тогда на стекле проступала золотая капля. Именно эти капли Веста могла переносить в пустые жетоны.
— Ты собираешь всё, что говорят клиенты, — сказал Мирослав. — Если человек случайно называет точную ошибку, лавка отделяет признание. Оправдание он уносит, а силу ты продаёшь через девятый шатёр.
— Я не продаю. Я получаю долю.
— Очень важное различие для кошелька.
Веста вскинула подбородок.
— Люди приходят добровольно.
— Они знают, что ты забираешь точные слова?
Она промолчала.
— Они знают, что эти слова заставят покупателя исправлять чужое последствие?
— Мы подбираем похожие долги.
— Как Захарову дорогу и чужую холодную печь?
— Холод к холоду. Семь искр были внесены. Дух их принял.
Северный тракт загудел под полом.
— Как чужие, — повторил он.
Банки задребезжали. Посетители отхлынули к выходу. Пожилая женщина с пустой клеткой осталась на месте.
— Я заплатила тебе за оправдание, — сказала она Весте. — А ты что у меня забрала?
— Ничего, что принадлежало бы тебе как вещь.
— Тогда верни.
— Нельзя вернуть слова, не разрушив порядок хранения.
— Какой удобный порядок.
Женщина сняла с полки банку «Страх» и прижала к груди. Внутри заговорили десятки голосов. Веста потянулась к ней, но Захар встал между ними.
— Пусть забирают, — сказал он.
— Они разобьют лавку.
— Хорошая причина.
Мирослав ударил рукоятью долгового ножа по прилавку.
— Никто ничего не разбивает. Если смешанные признания вырвутся разом, сила начнёт искать последствия вокруг. Мы уже видели, что тогда бывает.
Он попросил каждого посетителя назвать только имя и банку, к которой тот говорил. Дух-свидетель записывал. Веста сначала отказывалась, потом увидела трещину на его лице и принесла книгу клиентов. Имена в ней были заменены причинами: «голод», «ревность», «приказ старшего», «ради детей». Мирослав заставил её вспомнить лица и вписать настоящие имена рядом.
— Это разглашение, — процедила она.
— Нет. Книгу получит распорядитель под печать. Людям вернут их слова после разделения.
— Распорядитель потребует пошлину.
— Уже потребовал одно признание за час хранения.
— Значит, всё съест.
— Не отдам ему банки. Опечатаю лавку как незавершённое взыскание.
— У тебя нет долга на моё имя.
Мирослав посмотрел на медную раму. Третья строка была закрыта. Следующая относилась к другому должнику. Веста была права: сборщик не мог объявить взысканием всякую несправедливость, которую заметил.
Зато у него оставался поддельный платёж.
Он взял зелёный конверт Захара и положил рядом с книгой.
— Этот платёж провели через твою лавку. До разбирательства всё, что участвовало в нём, становится доказательством: жетон, печать, книга и место, где его изготовили.
Дух-свидетель кивнул.
— Формулировка допускает.
Мирослав обвязал полки одной медной нитью. Свободный конец протянул через прилавок и закрепил на треснувшей зелёной печати. Банки перестали дрожать. Теперь ни одно признание нельзя было вынести отдельно: при попытке нить звякнула бы на его счётах.
— Лавка продолжит работать? — спросила Веста.
— Причины толковать можешь. Банки не открывай, новые слова не собирай, платежей не закрывай.
— Тогда зачем ко мне придут?
— Возможно, чтобы понять себя, а не купить невиновность.
Она рассмеялась коротко и зло.
— Ты правда думаешь, что людям нужно понимание?
— Нет. Я думаю, им чаще нужно облегчение. Но это разные товары, и ценники должны быть честными.
Захар поднял потемневший точильный камень. Теперь он был обычным, тяжёлым и щербатым.
— Чем я завтра буду кормиться?
— У тебя осталось ремесло.
— У других точильщиков камни лучше.
— Теперь узнаешь, насколько ты сам хорош.
Захар хотел ответить грубо, но только вздохнул.
— Ножи я точить умею. Наверное.
Он вышел из лавки. Полоса снега потянулась следом и растаяла у порога. Северный тракт унёс возвращённые искры.
Очередь рассеялась не вся. Пожилая женщина поставила банку «Страх» обратно и села ждать у полки. Мальчишка с обгоревшей рукавицей спросил Весту, можно ли получить причину без печати. Толстый купец тихо вернул чужую вывеску тому, у кого снял её час назад.
Веста раскрыла рот, чтобы произнести привычную цену, потом посмотрела на медную нить.
— Без печати — полмонеты, — сказала она.
— За разговор? — удивился мальчишка.
— За весы. Разговаривать можешь бесплатно.
Мирослав забрал серебряную пластинку из шапки духа. Теперь у него было две. Если одна служила приглашением, вторая могла провести спутника или открыть внутреннюю дверь девятого шатра.
— Кто приносит пустые жетоны? — спросил он Весту.
Она долго поправляла книги на прилавке, хотя они уже лежали ровно.
— Человек в кожаном фартуке. Лица не показывает. На фартуке медная пыль.
— Когда приходит?
— После каждого третьего удара западного колокола.
— Сколько раз приходил сегодня?
— Дважды.
— Следующий?
С западной стороны ярмарки ударил колокол.
Один раз.
Над пологом вспыхнула медная полоса.
— Через два удара, — сказала Веста.
— Где шатёр?
— У западных ворот. Девятый от дороги, если считать большие. Он меняет место после каждого покупателя.
— Как его находят?
Веста указала на пластинки.
— Серебро тянется к серебру.
Мирослав положил обе на ладонь. Пластинки повернулись и легли острыми краями на запад. Теперь он чувствовал слабое движение, будто монеты хотели соскользнуть и покатиться сами.
— Гордей бывает там?
— Он владелец разрешения.
— Разрешения на что?
— На торговлю исправленной виной.
— Исправленной?
— Так написано в реестре. Не отделённой. Не украденной. Исправленной.
Вот зачем нужна была лавка. Гордей не продавал признания. По документам Веста смягчала обстоятельства, свидетель подтверждал платёж, а девятый шатёр торговал остатком уже исправленной вины. Каждое слово по отдельности выглядело законным. Ложь находилась не в словах, а в промежутках между ними.
Мирослав записал показание Весты на обороте списка. Она приложила палец не сразу.
— Если Гордей узнает, что я сказала, мне не дадут места через семь лет.
— Если не скажешь, через семь лет у людей снова будут забирать признания.
— Это не ответ на мой страх.
— Нет. Это последствие твоего выбора.
Она закрыла глаза и прижала палец к листу. Остался зелёный отпечаток.
Стеклянные жетоны на поясе Мирослава успокоились. Здесь больше не произносили точных ошибок, которыми они могли питаться. Люди называли причины, спорили с ними, сердились, но не отдавали хозяйке ясных слов.
На тридцать первой строке списка проявилась ещё одна буква.
МИРОС.
Мирослав провёл большим пальцем по имени. Медь была тёплой. За три взыскания строка узнала половину его имени. Если буквы появлялись после каждого закрытого или правильно начатого долга, времени оставалось меньше, чем показывало небо.
Второй удар западного колокола прокатился над шатрами.
Серебряные пластинки дёрнулись на ладони.
У входа в лавку появился человек в кожаном фартуке. Его лицо закрывала маска из тонкой меди, а на рукавах осела красная пыль. В руках он держал деревянный ящик с пустыми стеклянными кружками.
Увидев Мирослава, человек бросил ящик.
Жетоны рассыпались по полу.
Все банки заговорили разом.
Человек метнулся под зелёный полог, но Мирослав успел заметить на его запястье татуировку: четыре молота вокруг пустой наковальни.
Ту самую, о которой говорил домовой Саввы.
Мирослав не погнался. Он наступил на медную нить, удерживая полки, и накрыл ближайшие пустые жетоны зелёным конвертом. Сначала следовало не дать лавке взорваться чужими признаниями. Погоня могла подождать один вдох.
Третий удар колокола ещё не прозвучал.
А значит, человек в фартуке всё ещё должен был вернуться в девятый шатёр — туда, где Гордей Чета превращал добрые причины в дорогие чужие ошибки.
Глава 4. Дядя у западных ворот
Третий удар колокола застал Мирослава между зелёной лавкой и западным рядом.
Серебряные пластинки рванулись с ладони. Он сжал их в кулаке и побежал туда, куда они тянули. Ярмарка мешала: выдвигала прилавки, пускала навстречу стада деревянных коз, разливала под ноги горячий воск. Человек в кожаном фартуке мелькал впереди медной спиной и ни разу не оглянулся.
Западные ворота стояли на четырёх дорогах сразу. Под одной аркой лежал снег, под второй пылила летняя колея, под третьей блестела чёрная вода, а четвёртая уходила в траву, где светляки складывались в стрелки. Между дорогами теснились шатры. Мирослав насчитал восемь больших. Девятого не было.
Пластинки нагрелись. Одна повернулась ребром к арке, другая — к пустому месту между торговцем колёсами и палаткой гадалки.
Мирослав развёл их на ширину ладони.
Между серебряными краями натянулась тонкая дверь.
За ней стоял девятый шатёр.
Он был меньше, чем ожидал Мирослав: серый полог, низкая крыша, две медные лампы. Ни вывески, ни товара. Человек в фартуке нырнул внутрь, и дверь начала истончаться. Мирослав вставил в щель раму счётов. Медь заскрежетала о серебро. Пластинки обожгли ладонь, но проход удержался.
— Приглашение на двоих, — произнёс невидимый привратник.
— Я один.
— Тогда заплати за отсутствующего.
— Чем?
— Его отсутствием.
Мирослав не любил договоры, в которых ответ звучал красивее смысла.
— Кто будет считаться отсутствующим?
— Тот, кого ты назовёшь.
Назови он Гордея — и ярмарка могла убрать дядю из шатра. Назови Насту или Лавра — и неизвестно, откуда их уберут. Можно было назвать умершего, но тогда дух потребовал бы доказать, что смерть и есть оплата.
— Второе место останется пустым, — сказал Мирослав. — Я плачу пустым местом и не передаю ничьего отсутствия.
Привратник хмыкнул.
— Сборщик.
— Именно.
Дверь раскрылась.
В шатре пахло горячей медью и яблоками. Гордей Чета сидел за столом и резал красное яблоко на ровные дольки. В пятьдесят восемь он казался крепче многих молодых грузчиков: широкие плечи, короткая седая борода, ладони с тёмными следами металла. На нём был праздничный жилет с серебряной цепью распорядителя торгов. Такой жилет давал право открыть лавку, нанять свидетеля и требовать ярмарочного разбора.
У дальней стены человек в фартуке спешно закрывал деревянный ящик.
— Мирка, — сказал Гордей. — Опоздал на треть яблока.
— Не называй меня так.
— Почему? Я тебя так называл, когда ты помещался в мешке для угля.
— Тогда я не мог возразить.
— Теперь можешь. Это и называется взрослением.
Гордей подвинул ему блюдце. Мирослав не сел.
— Покажи руки, — потребовал он у человека в фартуке.
Тот прижал локти к бокам.
— Мой работник, — сказал Гордей. — В шатре он под моей защитой.
— Он принёс в лавку Весты пустые жетоны для отделённых признаний.
— Принёс стеклянные заготовки заказчику.
— На его запястье знак станка.
— У сапожников тоже бывают молотки. Не всякий молоток — преступление.
Мирослав положил на стол зелёный конверт с жетоном Захара.
— Этим закрыли долг Северному тракту.
— Значит, хорошая вещь.
— Долг не закрылся. Чужое признание о холодной печи выдали за семь дорожных искр.
Гордей перестал резать яблоко.
— Кто составлял пару?
— Веста.
— Плохо составила.
— Значит, ты признаёшь устройство торговли.
— Я признаю, что всякое ремесло бывает исполнено плохо. Если портной пришил рукав к вороту, ты же не запрещаешь одежду.
— Одежда не тащит непричастную женщину в пожар.
Мирослав достал второй опечатанный жетон и рассказал о Лавре. Гордей слушал внимательно, не перебивал и только один раз посмотрел на работника. Тот ещё сильнее втянул руки в рукава.
— Покупателя предупреждали не открывать коробку без подобранного долга? — спросил Гордей.
— Нет.
— Тогда сухой Тишка нарушил правило продажи.
— Правило продажи? Чужие признания вообще не должны продаваться.
— Покажи запрет.
— Признание даёт силу только тому, кто его произнёс.
— Давало. Мы нашли способ сохранить силу после отделения.
Гордей произнёс это с гордостью мастера, который построил первый мост через бурную реку. Так же он когда-то показывал племяннику медные счёты и объяснял, почему каждая костяшка должна ходить свободно.
— Сохранить? — Мирослав коснулся мешочка. — Жетон крадёт новые признания рядом. Покупатель исполняет чужую ошибку на случайном человеке. Это не сохранение.
— Первые колёса ломали ноги. Теперь на них ездят обозы.
— Пока ты совершенствуешь колесо, под ним лежат люди.
— Поэтому я и искал тебя.
Гордей вынул из жилета свёрнутый лист. На нём стояли три печати: распорядителя, западных ворот и свидетеля торгового остатка.
— Тридцать один долг можно свести за час, — сказал он. — Я дам жетоны, подходящие по веществу последствий. Огонь к огню, вода к воде, утрата к утрате. Ты проводишь платежи как сборщик. Ошибочные пары заменим. К полуночи список чист, должники свободны, духи получили обещанное.
— Чужое.
— Получили равноценное.
— Дорога различила.
— Дорога получила семь искр и захотела ещё семь, потому что духи жадны и буквальны. Ты сам это знаешь.
— Она получила чужие искры от чужого последствия. Захаров долг остался.
— До тех пор, пока ты не поставил правильную печать.
— Я не ставлю печати вместо взыскателя.
Гордей вздохнул и отложил нож.
— Ты до сих пор думаешь, что твоя честность содержится в правильной бумаге.
— А твоя теперь содержится в слове «равноценное»?
Работник у стены тихо двинулся к выходу. Мирослав преградил ему путь рамой счётов.
— Руки.
— Оставь Ельца, — сказал Гордей. — Он мастер, не торговец.
— Мастер чего?
— Стекла.
— Четыре молота вокруг пустой наковальни — знак стекольщиков?
Елец поднял голову. Медная маска состояла из двух половин, соединённых тонкими петлями. За прорезями блестели испуганные глаза.
— Покажи, — повторил Мирослав.
Гордей постучал пальцем по столу.
— Он под моей защитой.
— Тогда отвечай за его работу.
— Отвечаю.
Слово едва успело прозвучать, как один из ящиков у стены раскрылся. Пустые жетоны подпрыгнули. Ярмарка принимала обещания буквально: раз Гордей ответил за работу мастера, доказательства этой работы пожелали явиться.
Елец застонал.
— Я говорил, не произносить здесь.
Из ящика поднялась медная педаль. Мирослав узнал описание Саввы: широкая площадка с узором из переплетённых нитей. К ней тянулся ремень, уходивший под ковёр.
Мирослав дёрнул ковёр в сторону.
В центре шатра обнаружился люк.
— Открой, — сказал он.
— Нет, — ответил Гордей.
— Ты только что взял ответственность за работу.
— Взял. Но не обещал показывать мастерскую.
Мирослав присел и приложил ладонь к крышке. Под ней размеренно стучало: четыре быстрых удара, пауза, один тяжёлый. В такт каждому удару жетоны в мешочке нагревались.
— Станок работает сейчас.
— Ярмарочная ночь коротка.
— На чьих признаниях?
— На тех, которые люди оставили добровольно.
— Веста не говорила им, что забирает слова.
— Люди платили за облегчение. Они его получили.
— Не всякий оставленный мусор становится твоим товаром.
— Вина — не драгоценность.
— Тогда почему ты продаёшь её по три серебряных?
Гордей улыбнулся краем рта.
— По пять. Три получает посредник.
Такой ответ он давал в детстве Мирослава, когда хотел обезоружить прямотой. Если мальчик ловил его на том, что он взял из котла лишний кусок мяса, Гордей признавался, что взял два. Правда становилась шуткой, а вопрос исчезал.
Теперь Мирослав не улыбнулся.
— Останови станок.
— Когда сведём список.
— Список не будет оплачен чужими ошибками.
— Тогда к рассвету половина должников останется здесь.
— Пусть исправляют своё.
— За одну ночь? — Гордей резко встал. — Один обещал построить мост, другая — вернуть урожай, третий — отдать семь лет службы. Ты видел список и знаешь, что это невозможно.
— Взыскание может определить начало исправления.
— А духи примут начало вместо результата?
— Если обещание допускает.
— Вот она, твоя добрая служба без долговых тюрем. Ты мечтаешь мирно взыскивать, но несёшь людям ту же клетку, только чисто вымытую.
Мирослав почувствовал удар точнее, чем хотел показать. Гордей знал о его плане открыть городскую службу. Именно дядя дал первые деньги на помещение и посоветовал заручиться поддержкой управы. Без закрытого ярмарочного списка управа не выдаст разрешение. Если же до рассвета останутся должники, духи западных ворот могут удержать их на семь лет или переложить долг на поручителей.
— Поэтому ты заложил моё имя? — спросил Мирослав.
В шатре стало тихо. Даже станок под полом пропустил удар.
Гордей посмотрел на медные счёты.
— Строка уже пишется?
— «МИРОС».
— Быстро.
— Ты внёс обеспечение?
— Я обеспечил сведение списка.
— Моим полным именем.
— Иначе мне не дали бы разрешение. Ярмарка требует, чтобы за новый способ платежа отвечал сборщик.
— Ты сборщик.
— Был. Мои счёты закрыты семь лет назад.
— Значит, спросил бы меня.
— Ты бы отказался.
— И потому ты решил, что согласие лишнее.
Гордей снова сел. Впервые за разговор он выглядел старше своих лет.
— Я решил, что успею доказать безопасность раньше, чем обеспечение понадобится. Список закроется, строка сотрётся, имя останется твоим.
— А если нет?
— Поэтому я предлагаю помощь.
— Ты предлагаешь мне закончить твою торговлю, чтобы не платить за неё моим именем.
— Я предлагаю не губить людей ради красивого правила.
— Кто именно останется на ярмарке, если мы не сведём список?
Гордей отвёл взгляд к яблоку.
— Разные люди.
— Имена.
— У тебя ведомость.
— В моей ведомости только долги. Ты знаешь другое.
Мирослав понял это по тому, как дядя потянулся за ножом и не взял его. Гордей строил торговлю не ради одних денег. Деньги он любил, но никогда не путал их со срочностью.
— Что произойдёт на рассвете? — спросил Мирослав.
— Незакрытые обещания взыщут по обеспечению.
— По моему имени?
— Сначала по должникам. Потом по твоему имени.
— Почему список составлен так, чтобы его невозможно было закрыть обычным взысканием?
Елец у стены медленно опустился на ящик.
— Скажи ему, — пробормотал он.
Гордей метнул в мастера тяжёлый взгляд.
— Что сказать?
— Список покупали, — выпалил Елец. — Долги собирали не для взыскания. Подбирали последствия к запасу признаний. Чтобы всё совпало по товарам.
Мирослав почувствовал, как рама счётов стала тяжелее.
— Кто покупал долги?
— Не знаю. Я строил станок.
— Гордей?
Дядя провёл пальцем по лезвию ножа.
— Я выкупал права требования. Законно. Должники получили отсрочку на семь лет.
— А сегодня ты продаёшь им чужую силу для оплаты долгов, которые сам собрал.
— Я даю выход.
— Сначала запер дверь.
— Дверь была заперта до меня. Обещания уже существовали. Я собрал их в одном месте, чтобы испытать новый расчёт.
— И поставил моё имя последним обеспечением.
— Тебе нужна закрытая ведомость. Мне нужен сборщик. Должникам нужен выход. Мы можем дать друг другу всё.
Гордей развернул лист с тремя печатями. Под ними оставалось место для четвёртой — знака медных счётов Мирослава.
— Один час, — сказал он. — Ты проверяешь пары. Ни одного случайного соответствия. Огонь возвращает огонь, утрата — утраченное, опоздание — пропущенное. Если жетон ведёт себя неверно, уничтожаем. К полуночи у тебя чистый список. Утром управа открывает твою службу. Люди уходят домой. Моё разрешение становится образцом для следующей ярмарки.
Это звучало почти разумно. Самые опасные сделки всегда звучали почти разумно; неразумные никто не покупал.
— Признания вернут тем, кто их произнёс? — спросил Мирослав.
— Они уже получили облегчение.
— Это не ответ.
— Вернуть смешанные слова невозможно без риска.
— Тогда останови станок и больше не отделяй новые.
— После сведения.
— До.
— Ты ставишь чистоту рук выше людей.
— А ты снова подсовываешь мне только два выбора: принять твою торговлю или погубить должников. Есть третий — пересчитать каждый долг по настоящему последствию.
— До рассвета не успеешь.
— Тогда зачем ты дал мне тридцать один?
Гордей ничего не ответил.
Под полом ударили четыре молота. После паузы пришёл тяжёлый пятый удар. Один из пустых жетонов в открытом ящике наполнился золотым огоньком.
Мирослав схватил педаль и резко поднял её. Ремень натянулся. Снизу раздался треск, станок сбился и замолчал.
Елец вскочил.
— Нельзя останавливать на разделении!
Из люка донёсся крик. Не механический скрежет — человеческий голос.
— Кто там? — Мирослав бросился к крышке.
Гордей перехватил его за плечо.
— Отпусти педаль. Иначе признание разорвётся между человеком и стеклом.
— Ты говорил, люди оставили слова в лавке.
— Большинство.
Снизу снова закричали.
Мирослав прижал педаль до пола. Станок сделал последний тяжёлый удар. Золотой огонёк втянулся в жетон, а голос оборвался.
— Открой люк.
— Сейчас нельзя.
— Гордей.
— Внизу покупатель, который согласился снять собственное признание. Оно слишком тяжёлое, чтобы носить.
— Признание не вещь.
— Скажи это человеку, который семь лет не спит.
Мирослав приставил долговой нож к ремню.
— Если перережу, станок остановится навсегда?
— Если перережешь сейчас, можешь убить того, кто внизу.
Елец быстро кивнул.
— Сначала разомкнуть четыре молота. По одному. Потом снять принимающее стекло. Иначе обратный удар.
— Сделаешь.
Мастер посмотрел на Гордея.
— Он под моей защитой, — повторил дядя.
— А человек внизу?
— Тоже.
— Тогда выведи его.
Гордей встал между Мирославом и люком.
— Подпиши сведение. После этого покажу мастерскую, покупателя и весь запас. Вместе исправим недостатки.
— Нет.
— Тогда уйди. Твоё приглашение закончилось с третьим ударом.
Полог шатра стал прозрачным. Серебряная дверь уже сужалась. Ярмарка признавала право владельца закрыть торговое место перед незваным проверяющим, если тот не предъявил отдельного взыскания.
Мирослав мог ударить дядю. Мог разрезать ремень и рискнуть человеком внизу. Мог остаться силой и потерять право вести остальные долги. Каждый быстрый путь требовал расплатиться кем-то другим.
Он забрал зелёный конверт и лист с предложением. Гордей не удерживал бумагу.
— До полуночи, — сказал дядя. — Потом условия изменятся.
— Моё имя тоже часть условий?

