
Полная версия:
Долг до рассвета
— Держим вес, не поднимаем. Фадей, на счёт три разожми пальцы.
— Она пойдёт на Тишку.
— Я поставлю подкладку.
— Какую?
Мирослав сунул под балку медную раму счётов.
Фадей выругался.
— Это же твоё ремесло.
— Поэтому я знаю, сколько оно выдержит.
Он не знал. Рама считала обещания, а не держала мосты. Но медь была толще человеческой кости.
— Раз. Два. Три.
Фадей отпустил.
Балка рухнула на раму. Медные спицы выгнулись, костяшки разлетелись по полу. Цепь рванула шестерых вперёд; Лада упала на колено, но не выпустила звено. Мирослав втиснул плечо под железо и вытащил Тишку за ворот.
Ученик закричал, когда освобождённая нога коснулась пола.
— Не ставь её, — сказал Мирослав. — Лежи.
Фадей опустился рядом. Золотое сияние вокруг него не исчезло. Оно стало ровнее и перестало тянуться к помощнику.
— Я сломал ему ногу.
— Жетон сломал.
— Я купил жетон.
Мирослав посмотрел на кузнеца. Тот не прятал лица и не искал оправдания. Слова были точными, но новой силы не дали. Ошибка уже была признана; теперь требовалось исправление.
— Сначала шина, — сказал Мирослав. — Потом мост.
— Какой мост? Тишка лежит!
— Твоя настоящая сила дана на слабую заклёпку Южного моста. Ею нельзя вылечить ногу. Но можно сделать так, чтобы из-за той заклёпки больше никто не пострадал. А Тишке поможем руками, которые принадлежат нам.
Фадей оглядел кузницу, будто впервые увидел инструменты. Взял две прямые полосы, обернул их войлоком и осторожно приложил к ноге ученика.
— Пальцы чувствуешь?
— Чувствую.
— Двигать можешь?
Тишка шевельнул пальцами и зашипел.
— Хорошо. Кость цела или треснула, лекарь скажет. Сейчас закреплю.
Пока кузнец работал, Мирослав собирал костяшки. Пустая строка с его именем расколом не пострадала. На ней уже проступило «МИРОСЛА». Ещё одна буква появилась, когда он положил своё ремесло под чужую балку. Ярмарка считала любой риск именем согласием платить.
Пятая костяшка исчезла.
Мирослав нашёл её внутри зелёного жетона. Медь просвечивала сквозь стекло, как насекомое в янтаре.
— Не трогай голой рукой, — сказал он Фадею.
— Я его раздавлю.
— Тогда удар пойдёт по тому, чьё признание внутри, или по Тишке. Сначала отделим нить.
Медная проволока тянулась от жетона к ведомости, а дальше — на запад. Мирослав зажал её долговым ножом и обмотал вокруг железной скобы.
— У тебя есть клещи с деревянными ручками?
Фадей указал подбородком на стену.
Мирослав взял клещи, ухватил нить у самого стекла и потянул. Проволока не поддалась. Наоборот, жетон поднялся с пола и повис в воздухе. Из него донёсся скрип дерева.
Перед глазами возник незнакомый плотник. Он стоял на недостроенном мосту и смотрел на тёмное пятно в бревне. До лесосеки было полдня пути. За спиной ждали люди и ругали медленную работу. Плотник отвернулся от пятна и велел укладывать бревно.
Признание было настоящим.
Но мост в воспоминании не был Южным. Под ним текла широкая мутная река, тогда как Южный мост перекинули через сухой овраг. Гордей подобрал сходное последствие и решил, что сходства довольно.
— Где этот плотник? — спросил Мирослав у жетона.
Стекло молчало.
— Как его зовут?
Молчание.
— Какой мост он ослабил?
Пятый молот ударил по нити.
Скоба в руке Мирослава ожила и метнулась к ноге Тишки. Он успел отбить её клещами. Железо вонзилось в столб.
— Нашёл новую опору, — сказал Фадей.
— Нет. Пятый молот защищает пару. Пока мы спрашиваем происхождение, он заставляет предметы доказывать сходство.
Кузнец затянул последний узел на шине.
— Значит, не спрашивай. Я разбил — я отвечу.
— Ты отвечаешь за покупку. Но признание всё равно принадлежит плотнику. Если мы просто уничтожим его, он может потерять возможность исправить настоящий вред.
— А если оставим, Тишку добьёт.
Мирослав осмотрел горн. Белое пламя потускнело после того, как Фадей перестал кормить его чужой силой. Рядом стояло ведро с водой для закалки.
— Жетон хранит признание, пока считает себя платёжным средством. Надо лишить его цены, не ломая слова.
— Стекло можно расплавить.
— Тогда смешаем признание с огнём.
— Можно отпустить напряжение. Нагреть медленно, потом остудить в золе. Стекло останется целым, но станет мягче. Если внутри есть железо, оно расширится раньше оболочки.
Мирослав показал просвечивающую костяшку.
— Вот железо точнее меди.
— Медь тоже расширится.
— Значит, пятый молот сам разожмёт ловушку.
Фадей переложил Тишку на дверь, снятую с петель. Два возчика понесли ученика к лекарскому ряду. Лада пошла рядом, держа его за плечо. Перед уходом она оглянулась.
— Правой рукой я ему не понадобилась.
— Пока береги обе, — ответил Мирослав.
Когда посторонние вышли, Фадей закрыл кузницу цепью. Жетон положили в железный ковш и засыпали мелкой золой. Кузнец убрал мехи и раздвинул угли, оставив слабый красный жар.
— Такое стекло нельзя торопить, — сказал он. — От быстрого огня лопнет.
— До полуночи меньше часа.
— Тогда можешь разбить. Или дать ремеслу столько времени, сколько нужно.
Мирослав услышал в его словах не упрёк, а неприятную правду. Он сам всю ночь требовал точных исправлений, но продолжал мерить их ударами колокола. Гордей выиграл бы уже тем, что заставил всех выбирать между правильным и своевременным.
— Сколько?
— Если держать ровно — четверть часа.
— Держи.
Фадей сел у горна. Золотая сила в его руках заставляла огонь слушаться: пламя не росло, а плотным венцом окружало ковш. Это было именно то исправление, для которого сила пришла, — работа с железом, чья слабость была однажды скрыта.
— Почему заклёпка была плохой? — спросил Мирослав.
— В металле осталась раковина. Пустота внутри. Снаружи гладко. Я увидел её, когда обрубил хвост, но дождь уже начинался. Чтобы заменить, надо было снять две балки и задержать открытие моста на день.
— Кто торопил?
— Все. Подрядчик, обозники, староста. Но молот держал я.
Золотое сияние уплотнилось вокруг его пальцев.
— Ты уже признал это до моего прихода?
— Да.
— Почему сила не ушла в мост?
— Жетонщик сказал, что одного признания мало. Продал добавочную силу.
— Кто?
— Сухой человек в серой шапке. На руке перчатка. Ходил с палкой, будто хромой.
Тот же человек заманил Ладу. Он не просто продавал товар, а подводил его к заранее выбранным строкам.
— Как он узнал о заклёпке?
— Назвал её сам. Сказал, ведомость открыта торговцам, раз долг выставлен на взыскание.
— Ложь. Торговец видит имя должника и цену закрытия, но не признание до того, как его произнесут.
Фадей посмотрел в огонь.
— Значит, кто-то слышал семь лет назад.
— Или купил требование и прочитал основание. Гордей.
Кузнец сжал челюсть.
— Чета? Твой дядя?
— Владелец большей части списка.
— А ты на него работаешь?
— Уже нет.
— Это не ответ.
Мирослав хотел сказать, что никогда не работал на торговлю жетонами. Но до этой ночи он закрывал списки, принесённые Гордеем, не спрашивая, как дядя получил права требования. Он считал законную печать достаточным происхождением. Долг Прасковьи показал цену такой привычки.
— Я работал с его ведомостями, — сказал он. — Проверял платежи, но не проверял покупку каждого долга. Думал, это чужая часть работы.
Рама на полу звякнула. Золотая искра появилась у его ладони, но была слабой и тут же исчезла. Ошибка названа, однако её последствие ещё не исправлено.
— Удобно, — сказал Фадей.
— Да.
Кузнец кивнул. Теперь они понимали друг друга хуже, зато точнее.
В ковше тихо щёлкнуло.
Фадей вынул его длинными щипцами и поставил в золу у края горна. Стекло жетона помутнело. Медная костяшка внутри повернулась, растягивая оболочку. Мирослав подцепил нить клещами.
На этот раз она вышла на толщину пальца.
Пятый молот ударил.
Фадей опустил собственный молот на проволоку. Не рубил, а расплющивал её поперёк наковальни. Каждый удар превращал круглую нить в широкую ленту. Приказ станка терял направление: сила шла к жетону, но растекалась по меди и возвращалась звоном.
— Ещё, — сказал Мирослав.
— Она ведёт куда-то.
— К станку.
— Тогда пусть услышат.
Фадей ударил в третий раз. В западной части ярмарки ответили четыре быстрых молота. Пятый не прозвучал.
Стеклянный жетон раскрылся по шву, словно орех. Из него выпала медная костяшка, а следом вылетел золотой огонёк. Он метнулся к Фадею, но тот отступил.
— Не моё.
Огонёк повис над наковальней.
Мирослав поднёс пустой корешок несуществующего долга. Бумага уже отвергла одну ложную запись и потому не могла принять новую как платёж. Золотой свет лёг на неё словами:
«Я видел тёмную сердцевину, но выбрал ближнее дерево, потому что не хотел возвращаться».
Ни имени, ни места.
— Признание освобождено, но хозяин неизвестен, — сказал Мирослав. — Сохраним как свидетельство, не как силу.
Он сложил корешок так, чтобы слова оказались внутри, и перевязал расплющенной медью. Огонь погас. Теперь это было показание без плательщика — бесполезное для взыскания и ценное для расследования.
Фадей взял медную костяшку. Знак пятого молота на ней стёрся.
— Что с мостом?
— Ты обещал вернуть несущую силу собственными руками.
— До него три версты.
— Южный мост пришёл за долгом. Позови его.
Фадей вышел из-под крыши и ударил молотом по камню. Звук прокатился по ярмарке. Второй удар был ниже, третий отозвался из-под земли.
Между шатрами поднялся кусок моста: две балки, настил и перекошенное перило. Под ним темнел сухой овраг, хотя в каменный проход можно было просунуть ладонь. Дух принёс не весь мост, а место ошибки.
В одной заклёпке виднелась чёрная раковина.
— Вот она, — сказал Фадей.
— Не только она.
Из-за слабого соединения соседняя балка пошла трещиной. Если заменить одну заклёпку и оставить дерево, пролёт всё равно рухнет.
Фадей провёл пальцами по трещине.
— Семь лет назад её не было.
— Но это последствие твоего решения.
— Мне нужна новая балка.
— Чужая сила уже пыталась дать её из Тишки. Теперь ищи настоящую.
Кузнец оглянулся на свою мастерскую. Балка, упавшая на ученика, лежала на выгнутой раме счётов.
— Железо вместо дерева?
— Если мост примет.
Фадей положил ладонь на перило.
— Южный мост, примешь железную накладку до полной замены балки?
Доски скрипнули.
— До первого снега, — ответил голос из сухого оврага. — Потом требуется дерево.
— Я заменю до первого снега.
— Кто ответит, если не заменишь?
Фадей посмотрел на Мирослава.
— Я. Не ученик, не подрядчик и не тот, кто будет рядом. Я, Фадей Скоба.
Золотая сила в его руках вспыхнула. Он разрезал упавшую балку, выковал две длинные накладки и вытянул новую заклёпку без раковины. Работа, на которую обычно ушло бы полдня, заняла несколько минут, но ни одно движение не сделалось легче. Сила не работала вместо кузнеца. Она только позволяла железу выдержать то исправление, которое он точно назвал.
Мирослав удерживал накладку, пока Фадей клепал. Каждый удар отдавался в повреждённой раме. На последнем золотой свет ушёл из рук кузнеца в мост.
Трещина перестала расти.
— Долг начат к исправлению, — сказал Южный мост. — Закрытие после замены дерева до первого снега.
Строка в ведомости не исчезла, но печать взыскания сменилась печатью срока. Мирослав передвинул шестую костяшку к середине рамы: не оплачено, не просрочено, принято настоящее действие.
— Почему не закрыто? — спросил Фадей. — Я признал и укрепил.
— Потому что накладка временная. Признание не превращает временное в вечное.
— Жетонщик обещал закрыть сегодня.
— Он продавал не исправление, а чистую строку.
Фадей поднял половинки зелёного стекла.
— Их можно показать распорядителю?
— Нужно. И рассказать о продавце.
— После лекаря.
— Сначала Тишка.
Мост опустился под землю. Южный ряд снова стал тесным и шумным. Люди вернулись к прилавкам, осторожно обходя остывшие заклёпки.
Мирослав поднял свою раму. Она была выгнута, две спицы треснули, но костяшки ещё двигались. На пустой строке сияло почти полное имя: «МИРОСЛАВ ЧЕТ».
Не хватало одной буквы.
Фадей увидел запись.
— Это твой долг?
— Чужой залог.
— Раз стоит на твоих счётах, скоро станет твоим.
— Поэтому я иду быстрее.
Кузнец покачал головой.
— Быстрее я уже сделал.
Мирослав хотел возразить, но колокол над ярмаркой качнулся без удара. До полуночи оставались минуты. На тридцати строках дрожали медные нити, и каждая могла найти своего Тишку — человека, оказавшегося рядом с чужой попыткой исправиться.
Со стороны лекарского ряда прибежала Лада.
— Нога не сломана, — сообщила она. — Сильный ушиб и трещина в кости, лекарка наложила лубок. Но к Тишке пришёл человек в серой шапке. Сказал, что оплатит лечение, если тот подпишет отказ от претензий.
— Подписал?
— Я вылила чернила ему на сапоги.
— Где он?
— Побежал к колокольне.
Человек с ожогом пятого молота спешил не скрыться. Он шёл туда, откуда одним ударом можно было объявить полуночный пересчёт и заставить все строки принять подготовленные пары.
Мирослав сунул освобождённое признание за обложку ведомости.
— Фадей, можешь ударить так, чтобы тебя услышал весь южный ряд?
Кузнец взвесил молот.
— Могу.
— Тогда собирай всех, кому продали жетоны. Пусть ничего не открывают и не разбивают. Веди их к распорядителю вместе с осколками и свидетелями.
— А ты?
Мирослав посмотрел на неподвижный колокол.
— Не дам пятому молоту стать первым ударом полуночи.
Он побежал к колокольне. За спиной Фадей ударил по наковальне, и над южным рядом разнёсся голос железа, которое больше не скрывало пустоту внутри.
Глава 7. Три часа до полуночи
Колокольня стояла там, где сходились семь дорог, но добраться до неё по прямой было невозможно. Между Мирославом и лестницей выросли торговые ряды, которых минуту назад не существовало. Медные вывески качались над узкими проходами. Продавцы совали под ноги корзины, распахивали ковры, выпускали из клеток бумажных птиц. Ярмарка не любила бегущих: тот, кто спешил, казался ей покупателем, ещё не нашедшим нужную лавку.
Мирослав перескочил через лоток с пуговицами и едва не попал под колесо телеги. Из кузницы за спиной снова донёсся удар Фадеева молота. Ему ответили голоса — сначала три, потом десяток. Кузнец собирал людей.
Человек в серой шапке мелькнул впереди. Он больше не притворялся хромым. Палку нёс под мышкой, а правой рукой придерживал перчатку. На пальцах под ней мерцал зелёный ожог.
— Стой! — крикнул Мирослав.
Тот обернулся и улыбнулся, словно услышал предложение поторговаться. Потом ударил палкой по боковой стойке колокольни.
Колокол качнулся.
Звука не было, но по земле прошла дрожь. Все семь дорог разом поднялись на ребро. За воротами показалось чёрное небо без звёзд, а затем створки захлопнулись. Цепи, висевшие над каждым выходом, упали в пазы. На них вспыхнули слова:
«До сведения счетов выход должникам, взыскателям и свидетелям запрещён».
Толпа замерла всего на вдох. Потом люди бросились к воротам.
— Я ничего не должен!
— У меня дети в обозе!
— Я пришёл только за солью!
Дороги отвечали каждому одним и тем же скрипом. Ярмарка не различала виновного, покупателя и случайного прохожего, пока счёт не назвал их роль. Заперты оказались все.
Серый продавец нырнул под лестницу. Мирослав толкнул телегу в сторону и добежал до нижней ступени. Сверху уже спускались две деревянные руки — служители колокола, вырезанные из старых дорожных столбов. Одна держала щипцы, другая — длинную иглу.
— Взыскатель к бою колокола, — сказал Мирослав и показал ведомость.
Руки коснулись печати, затем повреждённых медных счётов. Пальцы из дерева ощупали пустую костяшку с почти дописанным именем.
— Взыскатель является обеспечением, — проскрипела первая рука.
— Обеспечение не допускается к механизму времени, — добавила вторая.
— Моё имя заложили без согласия.
— Спор будет рассмотрен при сведении счетов.
— Когда оно начнётся?
Обе руки указали вверх.
На площадке под колоколом висели семь песочных часов. В шести верхние чаши были пусты. В седьмых медленно падал песок цвета старой крови. До нижней отметки оставалось несколько крупинок.
— Через три минуты? — спросил Мирослав.
— Через три часа, — ответили руки вместе.
Он посмотрел на колокол. Четыре удара, прозвучавшие с открытия ярмарки, должны были отмечать часы. После четвёртого оставалось меньше часа до полуночи. Так считали торговцы, так торопил Гордей, так натянулись нити в ведомости.
— Вы уже били четыре раза.
— Колокол времени не бил.
— Я слышал его.
— Вы слышали требование счёта.
Мирослав поднял голову. Внутри большого колокола висел язык из светлого железа. Он не касался стенок. Ниже, почти скрытый ободом, был укреплён второй язык — тонкий, медный, с клеймом четырёх молотов вокруг пустой наковальни. От него уходила проволока к западному ряду.
Станок бил не только по признаниям. Он подражал колоколу, отмеряя ярмарке ложное время.
Три часа до полуночи означали спасение, если использовать их на проверку. И ловушку, если люди продолжат думать, что остались минуты: в панике они купят всё, что обещает чистую строку.
Снизу закричала женщина. У закрытых восточных ворот торговец поднял над головой связку зелёных жетонов.
— Последняя возможность! — кричал он. — Сведение уже началось! Один жетон — один закрытый долг!
К нему потянулись руки.
Мирослав ухватил деревянного служителя за запястье.
— Объявите настоящее время.
— Колокол объявляет время ударом.
— Тогда ударьте.
— Доступ к механизму запрещён до удаления ложного языка.
— Удалите.
— Служители не меняют устройство, принятое распорядителем.
Разумно устроенная ярмарка давно выгнала бы половину собственных духов за любовь к круговым ответам. Но разумной её никто не обещал.
На верхней площадке хлопнула дверца. Серый продавец появился возле песочных часов. Палку он бросил. Обожжённую руку положил на тонкий медный язык.
— Он часть станка! — сказал Мирослав. — Задержите его.
Деревянные руки повернулись к продавцу.
— Назовите нарушение.
— Он подменил удары времени ударами требования.
— Свидетельство?
— Медный язык с клеймом.
— Предмет не свидетельствует о действии владельца.
Продавец выдернул из рукава молоток. Мирослав рванулся вверх, но служители сомкнули пальцы на его плечах. Молоток ударил по медному языку.
На этот раз звук услышали все.
Он был похож на звон монеты, упавшей на дно пустой кружки. Нити в ведомости натянулись. По ярмарке прокатился шёпот: «полночь». Торговец у восточных ворот начал раздавать жетоны в обмен на подписи.
Большой железный язык остался неподвижен. В песочных часах падала всё та же красная крупинка.
— Ложный удар, — сказал Мирослав.
— Требуется два независимых свидетеля, — ответили руки.
Серый продавец снова поднял молоток.
Мирослав ударил затылком первую деревянную руку, вывернулся из хватки и сунул ведомость между пальцами второй. Та машинально принялась пересчитывать строки. Он взлетел по ступеням.
Продавец успел ударить ещё раз. Снизу послышался треск стекла. Кто-то открыл жетон.
Мирослав схватил молоток на замахе. Обожжённая рука оказалась неожиданно сильной. Зелёный след на коже вспыхнул, и пальцы продавца сжали рукоять так, словно в них работали чужие мышцы.
— Чья ошибка даёт тебе силу? — спросил Мирослав.
— Ошибки ничьи, пока их не купили.
— У каждой есть человек.
— У каждого человека есть цена.
Продавец толкнул его к перилам. Под площадкой кипела ярмарка. Люди метались между закрытыми воротами и лотками с талисманами. Дальше, на южном ряду, Фадей вёл к колокольне небольшую группу. Над ними он держал половинки зелёного стекла.
Мирослав позволил себе отступить. Продавец решил, что побеждает, и потянул молоток к языку. Тогда Мирослав отпустил его запястье и ударил ребром ведомости по обожжённым пальцам.
Зелёный огонь брызнул искрами. Молоток упал на площадку.
Продавец бросился к нему, но Мирослав наступил на рукоять.
— Имя.
— Ты сборщик. Читай счёт.
— В моём счёте тебя нет.
— Значит, я ничего тебе не должен.
— Мне — нет. Тем, чьи слова продаёшь, — возможно.
— «Возможно» не взыскание.
Он говорил уверенно, как человек, давно изучивший границу буквального закона. Мирослав знал этот голос. Так разговаривали опытные должники и хорошие сборщики: не лгали, просто оставляли за словами достаточно пустого места.
Снизу поднялась Лада. Она запыхалась, но обе руки были свободны.
— Его зовут Клим Гарь, — сказала она. — Лекарка вспомнила. Семь лет назад он торговал ламповым маслом, пока у него не сгорел склад.
Продавец дёрнулся.
— Это свидетельство о происхождении имени, — объявила деревянная рука. — Не о ложном ударе.
— Я видела, как он ударил, — сказала Лада.
— Свидетель связан с взыскателем общим спором.
— Я с ним не связана. Он спас мою руку.
— Именно поэтому связана.
Лада посмотрела на Мирослава.
— У ваших духов всегда такой скверный характер?
— Это не характер. Это точность без здравого смысла.
Клим Гарь усмехнулся.
— Потому мы и торгуем. Людям нужен выход, а не здравый смысл сборщика.
По лестнице поднялся Фадей. За ним шли Тишка на костыле, Веста Доброслов, десятник Лавр Чечётка и ещё пятеро людей. У каждого был зелёный жетон или его осколок.
— Я видел второй удар, — сказал Фадей. — Этот сухарь бил по медному языку. Настоящий не двигался.
— Вы связаны с взыскателем общим спором, — отозвались служители.
— Я связан с ним тем, что он испортил свои счёты ради моего ученика. Это теперь запрещает мне видеть?
— Благодарность создаёт зависимость суждения.
— А злость?
— Также.
— Хорошо. Я к нему и благодарен, и зол. Одно вычитается из другого.
Деревянные руки на миг замолчали. Ярмарочные правила не любили шуток, потому что иногда не понимали, где в них ошибка.
— Требуется независимый свидетель, — повторили они.
Мирослав посмотрел на людей, которых привёл Фадей. Каждый уже был участником одной из сделок. Духи могли отвергнуть их по очереди: покупатель зависел от продавца, пострадавший — от покупателя, должник — от сборщика. Если Гордей заранее изучил правила колокольни, он знал, что здесь почти невозможно найти независимого человека. На закрытой ярмарке все оказывались связаны счётом.
Тогда свидетельствовать должен был не человек.
Мирослав поднял молоток Клима. На бойке зеленела свежая полоса. Затем поднёс к нему корешок с освобождённым признанием плотника. Медная лента на бумаге задрожала и потянулась не к молотку, а к тонкому языку.
— Признание отделено этим станком, — сказал он. — Оно указывает на ту же связь.
— Признание без владельца не имеет голоса, — ответили руки.
— Но предмет, которому причинили вред, может требовать долг.
— Может.
Мирослав повернулся к большому колоколу.
— Колокол Семи Дорог, твоё право объявлять время использовали для продажи ложных платежей. Считаешь ли ты это вредом?
Железо над головой дрогнуло. Клим рванулся к краю площадки, но Фадей загородил спуск.
Большой язык качнулся сам. Удара не последовало: медная вставка удерживала его, как распорка.
По бронзовой стенке проступили тёмные буквы:
«МОЙ ГОЛОС ПРИСВОЕН».
— Первый независимый свидетель, — сказал Мирослав.
Деревянные руки склонились перед колоколом.
— Свидетельство принято.
— Вторым будет время.
Он указал на песочные часы. Красный песок падал ровно, не ускоряясь после ударов Клима.
— Часы являются частью механизма, — возразили служители. — Часть не независима от целого.
— Тогда дороги. Они закрылись не при полуночи, а при требовании свести счета. Спросите у семи дорог, взошла ли полночь.
Служители вытянули деревянные пальцы. От каждого пальца к воротам побежала тонкая трещина. Семь дорог ответили одна за другой: северная морозным скрипом, южная звоном подков, западная шелестом монет, восточная плеском воды. Остальные говорили запахом дыма, пылью и далёким громом.
На цепях над воротами появились одинаковые слова:
«ДО ПОЛУНОЧИ ТРИ ЧАСА».
Крик у лотков оборвался. Люди читали надпись, затем смотрели на жетоны в руках.

