Шестьдесят килограммов нокаутов

– Нет, мы не медведи, мы люди.

Ее это чуть-чуть развеселило, и она смущенно хохотнула. У нее что, чувства юмора нет? И все же – эти щечки ему хотелось вкушать на ужин и завтрак каждый день, эта необычная свежая юная датчанка была совсем из другого мира.

– А вы на лето уже на работу нанялись? – спросила она потом. Они уже дошли до ее двора, она остановилась и повернулась к нему мягким разворотом корпуса.

– Нет. Да. В общем… не знаю.

Подобные ответы относились к числу того, что так очаровывало иностранцев в исландских нравах. Этот народ был способен на один и тот же вопрос дать семь разных ответов, при этом совершенно не противореча себе! Впрочем, при более тесном знакомстве с этим явлением многие норвежцы, а равно и представители других наций, все больше раздражались от такой расплывчатости ответов наших соотечественников. Но Бирте лишь ласково поморгала и на прощание задала вопрос:

– Вы не хотите летом поработать на моего папу?

От таких предложений не отказываются – даже если ты уже завербовался к Сёдалю, а Кристмюнд к тому же напомнил тебе про договоренность, сделанную минувшей осенью, – правда, Гест тогда не воспринял ее всерьез: не представлял он себе Кристмюнда на селедочном промысле.

– А почему бы и нет!

– Я с ним поговорю, – сказала она и улыбнулась ему так неотразимо, что он не мог расценить эту улыбку иначе, чем обещание чего-то большего. Затем она взошла на недавно построенное некрашеное крыльцо, а он остался стоять на площадке, еще не успевшей превратиться в двор. Он не понимал – ей-богу, не понимал! – сколько у него ног и которой из них сделать шаг. В его груди поднялся туман тщеславия, так что внутри его всего бросило в жар, эти испарения соединились с постельным потом, который выступил еще в Возвышенном и до сих пор не высох внутри его одежды. Во что он влип? В кого он превратился? В хладнокровного соблазнителя? А может, ему наконец улыбнулась удача?

Глава 29

Лимб

Работницы нашли ее на полу под лестницей. Она оттуда упала? Она дышала, но была в обмороке. Они перевернули ее на спину, подложили подушку, но саму пострадавшую так и оставили на полу, стали разговаривать с ней, принесли воды и побрызгали на красивый лоб и бледные щеки. Но все напрасно.

Одна из них сбегала за Магнусом Пустолодочным, и он тотчас поднял Сусанну с пола и унес в Лимб – свой домик за огородом, положил ее там на свою собственную кровать в своей маленькой тесной комнатенке. Норвежка Стейнхетта, выпучив глаза, наблюдала за этим из низенького дверного проема. Он велел ей согреть воды, и она тотчас скрылась в кухоньке – настолько крошечной, что там помещался только один человек, который мог стоять у незамысловатого агрегата для готовки, работавшего на дерне и угле. Горбатая фигура этой женщины, казалось, была создана специально для этого помещения, где потолки были настолько низкими, что голова нависала над единственной кастрюлей или котелком, влезавшим на конфорку.

Работница по имени Сигрид пришла проведать Сусанну, но Магнус с руганью погнал ее из своего дома, захлопнул за ней дверь и запер. Когда Стейнхетта, с чашкой кипятка в руке, сунула свой злополучный длинный нос в двери к хозяину, то в полумраке комнатки без окон ей представилось удивительное зрелище: ему каким-то образом удалось очистить женщину от одежды, верхняя часть ее тела была нага, белоснежные груди покоились каждая со своей стороны чуть более розовой грудной клетки, а Пустолодочный водил по ним руками, неистово гладил и буквально облизывался, сидя возле женщины на дальнем краю кровати.

Сусанна по-прежнему была в забытьи.

Стейнхетта некоторое время глазела на происходящее с отвисшей челюстью, так что ее горб слегка напрягся, – но вот Магнус почувствовал ее присутствие и велел ей убираться прочь одним лишь взглядом – острым колючим взглядом, который говорил сразу все: мол, мне вообще-то наплевать, что ты тут глазеешь, ты для меня, как и для других, пустое место, но убирайся-ка лучше, коровища норвежская, рожа овечья, которой в скважину черти нахаркали, смотри-ка: она гораздо красивее тебя, а ты – горбатка, скотинка кухонная, поставь-ка чашку на стол, а сама выматывайся, дай мне насладиться грезой, которая каждую ночь нисходила ко мне. Да слушайся, кому говорю!

При этих невысказанных словах Возвышенская дама очнулась и кое-что пробормотала, до того, как поняла, где она, пристально посмотрела на Магнуса, затем на женщину. Сусанна издала бессильный стон и попыталась приподняться в кровати, но беловолосый тотчас зажал ей рот и повалил обратно на подушку. А затем произнес сквозь стиснутые зубы:

– Теперь ты моя гостья.

Глава 30

Хеттские[24] речи

Вот он уже молотком стучать начал, небось, мастерит что-то. Дай-ка я лучше выйду. Ой, да он, никак, дверь запер? Быть того не может! Хотя нет, и впрямь заперто. Где же моя Каттен, кисонька? Ну вот. Тогда я просто в гостиную уйду. Жаль, что там дверь толком не закрывается. Вот так! Ага, вот ты где, Каттен! Входи-ка. Да, шум тут ужасный. Присядем-ка у восточного окна. Нет, не уходи, Каттен, вернись! Вот я сяду и стану смотреть в окошко. Как же он громко молотком своим стучит! А день-то какой погожий. Когда в Исландии светит солнце – то оно сквозь все просвечивает! Деревьев-то здесь вовсе нет. А значит, и тени нет. В окне переплет четверной. В двух из этих четвертинок – гора. В еще одной четвертинке корабли, еще в одной дома. Господи, скорее бы на засолку сельди, тогда у меня будет о чем думать вместо того, чем у меня обычно занята голова. А все же он человек хороший, отзывчивый. Только вот сдержать себя не может. Надо мне о нем лучше заботиться. А я и не знала, что тот дом изнутри запирается. Ой, ей больно? Пусть она там поосторожнее. Плохо, что Ингер, сестра, так и не получила моих писем. Ей ведь это необходимо. Надо же, как у нас с ней судьба сложилась: между нами теперь целый океан. Ах, ну что такое: шум стал еще сильнее! А ведь Магнус отнес мои письма в Возвышенное, и фру, то есть, извините, мадама, их взяла, сказала, что передаст их на корабль. Боже мой, какая эта Вигдис, должно быть, несчастная! Я никогда не видела у нее на лице улыбки. А может, мне самой эти письма на корабль отнести? Да только он узнает – рассердится. Ой, как же она кричит! Вот нечего женщине делать там, где молотком машут!

Глава 31

Эльдорадо

Гест по-прежнему стоял на площадке у дома Бууса, совершенно дез-ориентированный, с тысячей новых видений будущего в голове. Очнулся он лишь тогда, когда сам Сёдаль окликнул его из угла своего сарая, стоявшего чуть дальше на Косе, и движением трости подозвал к себе. А наш герой и не знал, что селедочный магнат уже здесь: тот обычно приезжал лишь в начале июля.

Гест подскочил к нему, терзаясь муками совести: он целых два часа прогуливал работу и ждал, что сейчас его будут ругать. Но усач-селедочник велел ему следовать за собой и направился к своему причалу: брюхо обтянуто жилетом, и с него свисает цепочка от часов. На площадке перед его сараем группа бондарей-норвежцев сколачивала бочки. Бочки были новомодные: больше, чем те, что были в ходу раньше, трехобручевые. На их работу было любо-дорого смотреть, и Гест не мог понять, как у них получается добиться, чтоб доски стояли вертикально кругом, а потом опоясывались обручами, так же, как сами доски, происходившими из леса. (Железные обручи появились позднее.) Результат трудов возвышался за спиной у бондарей в виде немаленького штабеля – Гесту казалось, что в нем будет бочек сто. Сколько такая бочка будет весить, когда заполнится селедкой?

– No, omtrent 180 kilo, tenkjer eg[25].

Ничего себе!

– Og no får oss snart ein tønnefabrikk her i Seglafjorden[26], – сказал бондарь на своем западнонорвежском наречии и высморкался в затабаченный платок.

– Ух ты! А когда ее построят?

– Tja, det kjem an på sildа[27].

Это был обычный ответ норвежцев обо всех здешних делах. Сколько вы здесь пробудете? Ну, зависит от селедки. Когда они поженятся? Смотря по тому, как выйдет с селедкой. Когда Исландия получит автономию? Ну, смотря как там насчет селедки.

А сейчас селедочник сменил роль и сам забросал местного паренька вопросами: когда здесь будет телефон, когда электричество, а когда водопровод. Гест собрался было ответить в том же стиле, на исландско-норвежском: «Det kommer an på silda», но так было нельзя, так как на самом деле все зависело от согласия завистников-консерваторов, не желавших пропускать этот новый фьорд чересчур далеко в будущее. Он объяснил, что пастор, преподобный Ауртни, неутомимый местный лидер, в данный момент работает над решением всех этих вопросов, договаривается в Фагюрэйри с сислюманном, правлением сислы и депутатами.

– No som dansken er komen, må oss få ein telefon![28] – ответил Сёдаль, наполняя свои усы протабаченным смехом, выфыркивая носом целую поэму.

Они направились на причал – личный причал Сёдаля. У его конца стояло великолепнейшее пассажирское судно: корпус покрашен в черный цвет, блестящие мачты и реи красивого желто-красного оттенка, а поручни белые. Сквозь беспарусные мачты, реи и тросы просматривались злосчастные склоны горы под Вредоносной впадиной, былые родные пенаты, земля Нижнего Обвала. Гесту всегда было неприятно смотреть на эти места, а чем дальше они шли вперед по причалу, тем сильнее приближалось прошлое. Вон там – да-да, именно там! – он лежал в лавинном сугробе, полностью закоченевший, целых десять часов вместе с маленьким Ольгейром. Как хорошо, что сейчас здесь стоит этот корабль – между ним-тогдашним и ним-теперешним. Прибежали две собаки и обогнали их, нюхая края причала. Наша двоица прошла мимо двоих рабочих в нанковой одежде и деревянных башмаках, сгорбившихся над сломанной подъемной сеткой.

В месте засолки атмосфера всегда была веселая – тем более в начале лета, когда все ждут селедку, а она, словно избалованная вниманием дама большого света, изводит всех ожиданием и появляется только к середине июля. Люди неторопливо проверяют снаряжение, инструменты, медленно, но верно подготавливаются к предстоящему безумному авралу, словно в более позднюю эпоху – менеджеры гастролирующей рок-группы, уверенно и слаженно воздвигающие в сотый раз одну и ту же большую сцену, своим абсолютным спокойствием являющие контраст с неистовой толпой, которая скоро заполонит поле. Это время всегда полно очарования, считал Гест. Но куда же ведет его Сёдаль?

А Сёдаль без слов провел его по сходням на черный корабль, в кормовые каюты. Здесь все сияло чистотой: новехонькое, отдраенное. Беспорядка не было и следа. Лестница в капитанскую каюту пахла лаком. Сёдаль дал знать, что пришел, толкнул дверцу, перешагнул через высокий, по колено, порог. Гест последовал за ним и услышал, как сельдепромышленник здоровается по-норвежски с двумя человеками, слов он не понял, но потом Сёдаль обратил внимание своих собеседников на исландского хибарочника, который был так обласкан вниманием женщин, даром что портки у него были самые хлевные.

Норвежцы представились: Оскар и Гуннар Эвигер, из городка Эггесбё, на острове Бергсёй, который лишь знатокам под силу отыскать в сумятице островов, лежащих в хлебове фьорда к югу от Олесунна. Люди они были молодые, лет около тридцати, во всех отношениях симпатичные и сильные. Они были одеты и держали себя так, словно привыкли трудиться на палубе, их облик говорил об ответственности, целеустремленности и честности. Они сидели вместе на лавке за капитанским столом, а между ними был расстелен план местности. Таких людей Гест раньше никогда не видел. Он ощущал, будто его, такого недостойного, привели пред лицо двоих темноволосых грезных богов. Их лица были белы настолько же, насколько волосы и усы черны. Четыре ясно очерченные брови, а под ними четыре пылающе-карих глаза. В их присутствии Гест почувствовал себя еще более жалким рабом-лачужником, чем был на самом деле. Почему же они захотели с ним поговорить?

– Значит, вы – господин Элисон? – спросил брат, сидевший ближе к дверям, и протянул руку. Откуда он знает его имя?

– Да, Гест Элисон, – подтвердил Гест, поприветствовав его, а затем и второго брата, а затем, послушавшись его жеста, сел за стол напротив них, словно пастух – за стол правительства.

Сёдаль ограничился тем, что привалился к косяку открытой двери. По кораблю бродил легкий ветерок, и порой доски приятно поскрипывали.

Ближе к дверям сидел Гуннар. Он был явно старшим и говорил от лица обоих, его речь была медленной и взвешенной, он то выворачивал руки ладонями наружу, то соединял кончики пальцев; он говорил словно глава государства, голос у него был красивый, и норвежский язык, на котором он изъяснялся, – тоже. Оскар молчал; лицо у него было чуть более худое, и усы не такие ухоженные, – и все же Гест не мог отделаться от мысли, что как раз он умнее: в его глазах сверкали какие-то дворцы грядущего. Паренек в шерстяном свитере слушал Гуннара в капитанском кителе:

– Мы прибыли сюда с целью воздвигнуть здесь центр засолки сельди, а точнее, селедочную фабрику, и рассматриваем различные возможности. Планы у нас более масштабные, чем у других, мы мыслим в долгосрочной перспективе, и мы верим в это место, в Сегюльфьорд, который, как продемонстрировали предыдущие летние сезоны, лучше всего подходит для переработки сельди, а лов селедки в ваших северных водах… да, как раз в точности, как пишут у нас в газетах: «fiskernes Eldorado[29]» или «северное Эльдорадо».

Эльдорадо? А что это такое? Гест бросил быстрый взгляд на Сёдаля, который не повел даже бровями, возвышающимися над усами.

– Но что сейчас занимает наши умы, господин Элисон, так это поиск земельного участка для будущей фабрики, которая, как я уже говорил, планируется обширнее, чем уже существующие здесь здания, как, например, великолепная селедочная база Сёдаля. Впрочем, он намеревается вскорости ее расширить. Ожидается постройка бондарной фабрики.

Тут Гуннар посмотрел на своего старшего коллегу, как бы убеждая его в том, что здесь на него смотрят отнюдь не свысока.

– Но, обсудив вопрос с господином Бенедиктссоном, то есть с пастором, вашим градоначальником, ленсманном… мы сами не поняли… В общем, обсудив вопрос с ним, с представителем власти, мы выяснили, что на Косе уже не осталось места, во всяком случае, как нам представляется, достаточно большого. Нам вовсе не хочется теснить Сёдаля и Бууса в восточной части Косы, а в южной части фьорда глубина маловата, а северная оконечность нам тоже не понравилась, по той причине, что там прибой слишком сильный. Так что мы взвешивали другие возможности. И сейчас мы обнаружили, что, как говорится…

Речь главы государства затянулась, и тут вмешался младший брат, Оскар. Он говорил быстрее и не так изящно:

– Насколько мы понимаем, вы владеете землей на другом берегу фьорда. Мы хотели бы купить ее у вас.

Глава 32

Зависть по-фагюрэйрски

Преподобный Ауртни вернулся огорченным. Фагюрэйрские воротниконосцы оказались даже более упертыми, чем он считал. Так что телеграфная линия Сегюльфьорду отнюдь не светила. Ни в этом году, ни в следующем. Кроме него в правление сислы еще входили десять фрачников-бабочконосцев, которые все звались Кристьянн, Йоун или Стефаун и считали себя лучше других, когда их расставили или рассадили перед вспышечным аппаратом, с сислюманном в центре кадра, – а на самом-то деле они были лоботрясы необразованные, и собственных мыслей у них не было ни на грош. Всем заправлял сислюманн – и воротил что хотел.

Гвюдвард Гвюдвардссон – вот как его звали, носатый хмыкальщик преклонных лет, с белоснежным венчиком волос вокруг сияющей лысины и узкой пепельно-серой бороденкой, которая из-за цвета вечно казалась запачканной. Многие объясняли это тем, что язык у него грязный.

– Мы до сих пор не получили доказательств потребности в телеграфной и телефонной станции в вашем северном населенном пункте, хм. Если же норвежцы считают подобный аппарат необходимым для собственных нужд во фьорде, хм, то они вольны сами учредить вышеозначенную станцию за счет собственных средств.

– В исландском фьорде – и норвежский телеграф? – поспешно спросил пастор Ауртни. – Мне кажется, уважаемый сислюманн противоречит сам себе.

– Норвежцы хотят участвовать в расходах на прокладку телеграфной линии, хм?

– На мой взгляд, об этом и речи быть не может. Мы, исландцы, должны самостоятельно вести дела наших городов и поселков, за исландские деньги, а с норвежцев и прочих иностранцев взыскивать налоги и пошлины за все то, что облагается налогами и пошлинами. Выклянчивать у норвежцев телеграф и телефон мы не намерены.

– Вы, значит, только детей, хм?

– Что имеет в виду уважаемый сислюманн?

– Вы у них, значит, только детей выклянчиваете? Напускаете на них своих женщин, которые, говорят, к ним на работу без панталон приходят!

Тут преподобный Ауртни не нашелся что ответить. Без панталон? Он такого никогда не слыхал! Строгим взглядом уставился он на Гвюдварда, так что от его молчания бороденка сислюманна начала легонько подрагивать. На него уставилось двадцать глаз – десять косых взглядов, которые буквально скосили его, а его вина была всего лишь в том, что Современность решила обосноваться в его городке, а не у них. Ему, мол, привалило счастье, вот пусть он и расхлебывает все, чем оно его завалило: сам живет во всей этой грязи, сальности и разнузданности. А мы, мол, не хотим заводить такую дурацкую шарманку посредством телеграфа-телефона.

Лишь один член правления выделялся из толпы: свою бабочку он забыл дома, а сам частенько противоречил остальным – некий Берг Паульссон с острова Хнисей.

– Знаете, по-моему, сислюманн совсем не желает, чтоб у него была возможность телефонировать пастору Ауртни!

Засим последовали смешки, а потом Сегюльфьордский пастор произнес:

– Так ведь он понимает: если у нас появится телефон, то мне с ним разговаривать будет уже не о чем!

Преподобному Ауртни нечасто удавалось вызывать смех – а сейчас весь стол хохотал, и на том заседание закончилось, ибо исландцы так хорошо воспитаны своей литературой, что знают: каждую главу надо всегда заканчивать на самой остроумной фразе. После этого добавить становится уже нечего. Этим приемом постоянно пользовались острословы, если дискуссия им не нравилась: так им удавалось положить ей конец эффектной строкой-победительницей. Правда, сейчас наш пастор сплоховал: прекращать заседание он вовсе не собирался, но его бросило в жар, а изо рта посыпались колкости. Его так и подмывало тотчас уехать домой – но заседания правления сислы обычно заканчивались застольями, а любовь к горячительным напиткам у пастора пока еще пересиливала и гордость, и разум.

Однако та горлопанская ночь не прошла впустую: на середине бутылки пастору удалось убедить сислюманна Гвюдварда, что ему просто необходимо посетить Сегюльфьорд и собственными глазами полюбоваться на него во всей красе.

Глава 33

Всхлип

Как и прежде, Вигдис не обрадовали ночные похождения супруга – и в этот раз она не смолчала. Ауртни заявился домой лишь к полудню – причем в дом ее брата и его жены, то есть перед лицом ее родственников! Тогда она проглотила эту горечь – но при первой возможности изрыгнула ее ему в лицо; это произошло уже на корабельной палубе, пока дети были под присмотром в каюте и у супругов появилось время побыть вместе по дороге из Эйрарфьорда на борту каботажного парохода «Веста».

– Я больше с этим мириться не намерена. Тем более на виду у всех. Стоит тебе хоть рюмку пропустить – и ты вечно оказываешься в койке у какой-нибудь кобылюхи в городе. Я такое терпеть не стану, ты не можешь…

Тут мадама разрыдалась, поспешно вытащила носовой платок и уткнулась в него.

– Я… с меня довольно… – говорила она в платок.

– Но, милая, ради бога, какая койка? Какая кобыла? Ты… ты думаешь, я по женщинам шляюсь? У меня же сан!

– А ты дома не ночуешь. Ночей пятнадцать в году ты не приходишь домой. И ты даже не представляешь, чтó я о тебе выслушиваю.

– Милая, не надо слушать, о чем шепчутся змеи и клеветники.

– А почему ты тогда дома не ночуешь?

– Я… это… не хочу к тебе в жилище Бахуса приводить.

– А зачем… зачем ты вообще с ним водишься?

– Просто… ну, это… c ним так весело.

– Ты на свое лицо посмотри! Ты как скорпена, которую выволокли из проруби. И запах точно такой же! Вот как мне терпеть такую напасть! А дети… О них ты подумал?

– Вигдис, родная!

Она не вынесла того отчаянного извиняющегося выражения, которое сейчас проступило на его подернутом похмельем лице, и ушла от него на корму. Он остался стоять в раздумье, а потом поспешил за ней.

– Вигдис, родная… Я тебе не изменяю, ты не подумай. Я тебе никогда не изменял!

– Но ты дома не ночуешь!

– Это просто… просто не хочу, чтоб ты видела меня пьяного.

– Пусть я лучше вижу тебя пьяным, чем с другой женщиной!

– Понимаю. Я…

– А что мне остается думать? Ты же дома не ночуешь!

Преподобный осмотрелся, чтоб удостовериться, что никто на корабле не услышал ее фразы, этого великого отчаяния, этого вопля. Вигдис обычно не повышала голоса и уж тем более не вопила. Из огромной пароходной трубы валил черный дым, а между мачтой и капитанским мостиком бродили тут и там люди, но механизмы, ветер в мачтах и разбегающиеся от носа волны так рьяно завывали, что ее, вероятно, никто и не слышал.

– Милая, не кричи, – сказал пастор.

Она понизила голос и произнесла, горько всхлипывая и плача:

– По-твоему, каково мне? Каково мне, по-твоему, было во все эти вечера и ночи, когда ты домой не приходил? Как ты думаешь, что я тогда себе воображала? И скольких женщин подозревала? В смысле, каких женщин, у нас в Сегюльфьорде, этих богом забытых потрошильщиц сельди… неужели они ему больше нравятся, чем я? Да… Мой муж… пастор, композитор… градоначальник, отец моих детей… – она всхлипнула и затем глубоко заглянула ему в глаза; щеки ее были солоно-мокры, в волосах соленый ветер, а перед нею тучи с севера и в горах сугробы:

– Что это были за женщины?

Тут требовалось срочно вызвать слезы. Пастору Ауртни это удалось, и он заверил, глядя полными влаги глазами:

– Никто. Вигдис, клянусь, никто. Ни одна женщина. Никто, кроме тебя, Вигдис. Я тебе ни с кем не изменял, только с ней… с бутылкой.

Затем он обнял ее за плечи и держал так некоторое время (пока пароход рассекал носом мелкие волны Эйрарфьорда между Хнисей и Лодочным берегом), и мало-помалу усиливал хватку, ведь ему надо было удержать их брак от распада:

– Верь мне, Вигдис. Ты должна мне поверить. И, если, конечно, можешь – прости!

Глава 34

Сердечный недуг

По прибытии домой оба супруга были крайне утомлены. Дети носились по всем лестницам и резвились в столовой, но все же во всем ощущалась тьма над водами, даже в каждой ножке стула была вытесана печаль. И это в самый разгар лета!

Сусанна лежала в своих сердечных ранах на верхнем этаже, и над ней дежурили работницы, словно над умирающей царицей, и, когда хозяйка дома спросила, что стряслось, их лица приняли наиблагочестивейшее выражение. Ох, да просто ужас, что произошло! Она упала с лестницы, и, когда они нашли ее, она была без сознания. Магнус двое суток ухаживал за ней в своем Лимбе и делал все, что было в его силах, да благословит Господь этого доброго человека, а Стейнхетта, душенька, над ней сидела и днем, и ночью, но все впустую: возвратившись оттуда, Сусанна стала даже слабее, чем была до того. И сейчас она уже целую неделю так лежит, ее почти невозможно накормить или напоить, она еле-еле посасывает воду через тряпицу и нет-нет да и съедает ложечку хлебного мякиша, размоченного в рыбьем жире. Просто ужасное несчастье!

Вигдис отворила дверь и бесшумно вошла к подруге. В окне стояла северная ночная светлота: прихотливая картина из облаков была заключена в рамку гор по обеим сторонам фьорда, а под ними тихо плескалось море. Сусанна казалась спящей – но вот, когда мадама села на скрипучий стул у ночного столика, больная открыла глаза, устремила пустой взгляд на потолок и лежала так долго, не глядя в глаза Вигдис, даже когда та взяла ее за руку. На ее груди покоилось мокрое от слизи чудище, черное, но покрытое инеисто-белыми волосками. Оно было таким огромным и тяжелым, что Сусанна едва дышала. Говорить она не могла – и никогда не стала бы говорить, ведь как облечь такое в слова? На чудовище лежали две любви с переломанными крыльями.

– Что ее гнетет? – спросил пастор, когда мадама наконец спустилась, с весьма трагическим выражением лица.

Она бросила на него тяжелый взгляд и ушла дальше по коридору, в сторону кухни – только каблуки гулко застучали по половицам.

– Снова сердечный недуг? – продолжил он расспросы.

Она ответила ему тем, что остановилась посреди коридора, нагнула голову и на миг застыла в такой позе. Он посмотрел на ее фигуру со спины, на красиво расшитую шаль – розовое и зеленое по черному фону – узор образовывал букву «V» у нее на спине над длинной черной юбкой. Она не повернулась лицом, лишь явила ему свой безмолвный профиль, а затем продолжила свое шествие и скрылась в кухне, стуча каблуками.