Шестьдесят килограммов нокаутов

Глава 35

Арендодатель

Преподобный Ауртни скрылся в своем кабинете, заваленном бумагами, документами, географическими картами, подошел к окну, засунул руки в карманы и стал пыхтеть в усы. Погружаться в жизнь этих женщин слишком глубоко не стоит.

Через Косу пробегал луч солнца, и ее середина сияла – как раз до сих пор почти не заселенная часть. Кроме церкви, красующейся в ее центре, там стояло лишь несколько хижин, напоминающих зеленоватые прыщики на лице этой земли, а кроме них еще продолговатый выпуклый шрам: Старый хутор. А позади него – школа для детей, симпатичное некрашеное деревянное здание об одном этаже. Блики играли на водах Болванского ручья и двух озер близ хутора Прибрежного. Большинство домов размещалось в юго-восточной части Косы, перед Мадаминым домом. Там возвышался склад Товарищества «Крона» и «Трюм» – дом купца Тони, сооруженный из корабельной древесины, выкинутой морем, и Норвежский дом, и другой новый дом, который сообща воздвигли селедочные магнаты для сотрудников и совместного времяпрепровождения, – дом, которому их тоска по родине подсказала имя: «Хаугесунн». Однако острословы тотчас перенесли это название на проход между этими домами, да еще и переделали в «Хавку сунь», так как это место привлекало любителей «хавать» крепкие напитки. А к северу от него разместилась новая база Бууса: два сарая и жилой дом. А еще севернее раскинулась обширная деревянная держава Сёдаля: жилой дом, сараи, причал – к последнему можно было провести линию на восток прямо от того места, где стоял пастор. И воображению того по-прежнему рисовалась первая – главная – улица городка, простершаяся прямо от него и до того конца причала, где сейчас был пришвартован роскошный корабль братьев Эвигеров.

А за кораблем, на склоне горы по ту сторону фьорда, дремала земля, принадлежавшая Нижнему Обвалу, которая, как слышал пастор, сейчас вдруг стала для всех привлекательной, каким бы удивительным это ни казалось.

Вдоль Косы можно было насчитать девять причалов разной длины. В юго-западном углу, ближе всего к Возвышенному, в Затон косо выходил Коппов причал, затем – недавно усовершенствованный Новый причал (он теперь стал длиннее и шире), затем – причал Товарищества «Крона», затем – недавно построенный причал шведа Хедина и, наконец, Норвежский причал, косо выходящий из Угла Косы. А к северу от него, на восточном краю Косы, притулился заброшенный причал-коротышка, который два года назад построил один норвежец, потом отбывший в родные пенаты. Затем, к северу от этих развалин, шли причалы Бууса и Сёдаля и, наконец, непривлекательный причал Руне Ветлесена – сооружение, до сих пор раздражавшее людей до глубины души.

Преподобный все еще стоял у окна и теперь блуждал взглядом по северному берегу Косы. Там было несколько бесскотинных хуторов – в основном бедняцких лачуг, и Прибрежный – дерновый домик, выглядевший чуть более солидно, особенно после того, как его заново отстроили датчане. Говорили, что внутри там теперь все отделано новой древесиной, везде дощатые переборки от пола до потолка, и даже над спальным местом в глубине – две новехонькие книжные полки. И – да-да вот именно – недалеко от Прибрежного, но чуть вглубь Косы, был еще Старый хутор, резко выбивавшийся из упорядоченной разлинованности, царившей в голове у пастора. Мысль об этой древней бадстове, когда-то давшей кров его родне, наполняла пастора одновременно печалью и виной. Он забрал оттуда лучших работников и устроил их в подвале Возвышенного, – а остальных оставил на старом месте. Постепенно в Старый хутор наползло побродяг и всякого народу, не находившего пристанища: например, двое престарелых пророков сейчас лежали там, прикованные к постелям, а вокруг них кипела такая жизнь, какую он был даже не в силах описать. Когда он заглядывал туда в последний раз, то набрел на протухшую парочку на ближайшей ко входу кровати, тотчас развернулся в дверях и ушел. Больше всего пастору Ауртни хотелось очистить страну от этих проклятых землянок, ведь просто невероятно, что этот народ вообще добрался до порога нового столетия более-менее душевно здоровым, хотя тысячу лет спал в одну кучу, по-содомски.

Он отвернулся от окна и склонился над работой – бумагами с параметрами земельных участков и чертежами с границами владений: оптимистичные господа могли заглянуть в любой момент.

Во фьорд как раз прибыли трое новых «спекулянтов» – и само это слово было в языке новым, а пришло из датского и использовалось либо в отношении предприимчивых людей, с уверенностью смотрящих в будущее (еще одно новое сказочное слово в стране, где веками никакой предприимчивости не наблюдалось), которые наконец нашли своим масштабным идеям достойное применение, – но также и в отношении рисковых стяжателей: хладнокровных типов, которые первыми чуют, где пахнет наживой, и даже беду расценивают как возможность нагреть руки, людей, которые продают и покупают вещи, оставшиеся после кораблекрушений, быстро пронюхивают, где чей-нибудь дом идет с молотка, с радостью устраивают баталии в банках: сегодня им платят – завтра они плачут.

Впрочем, пастору Ауртни не хотелось называть всех своих арендаторов этим новым словом «спекулянты», ведь он ясно видел разницу: кто предприимчив, а кто хапуга. Он определял это по степени их терпеливости. Первые действовали медленно, а вторые хотели прямо все и сразу: подписать непременно сегодня. Правда, пастор не делил людей на категории и всем сдавал участки в аренду по одинаковой цене. Не его дело – судить да осуждать, для него важнее всего выгода для городка. Деньги – это деньги, и сумма остается одинаковой независимо от того, грязна купюра или чиста.

Из этих троих двое были исландцы, один прославился своим буйным поведением; он посмотрел на Вигдис глазами оголодавшего по женщинам забулдыги, когда ввалился в прихожую, и Ауртни представил его супруге. Он был усачом – все нипочем, вечно вертелся как уж, и даже усы на его лице шевелились, словно дождевой червь, которого изводит чесотка, а имя у него, вдобавок, было какое-то совершенно непонятное: то его звали Эйрик Хрейнн Бейнтейнссон, а в следующую минуту уже Эйрик Х. Б. Блауфельд, а на бумаге он размашисто нацарапал собственным пером: «Э. Б. Блофельд». И теперь этот вертопрах, больше всего прославившийся тем, что на юге страны приторговывал моторными лодками, изъявил желание сделаться рыбопромышленником и вознамерился соорудить помост и причал за четыре недели – поразительный оптимизм! Пастор проводил его взглядом, когда тот поскакал вниз по дорожке от усадьбы (а ветерок развевал полы его пальто и бумаги). Не многие способны совместить в своей манере ответственность и смелость.

Но это удавалось норвежцам – братьям Эвигерам, здесь ошибки не было. Преподобный Ауртни не мог не восхищаться этими красивыми примерами для подражания. Он давно не встречал таких надежных людей и снова и снова проклинал тот факт, что ему никак не удается сдать им землю в аренду. Просто для них никакого хорошего участка не находилось. Он предложил им часть берега между Коппом и Болванским ручьем – место, которое хотел попридержать для самого себя и хреппа, вероятно, лучший участок на Косе, прямо перед Хреппоправительским домом, но они сказали, что там у фьорда глубина маловата. Они что – ждут, что туда будут заходить большие суда?

Хотя пастор на одну неделю подписал целых три договора аренды, ему удалось не взять в рот ни капли – а обычно подписание сопровождалось пешей прогулкой на Косу с целью «благословить» участок, и заканчивалась эта процедура посиделками в каюте покупателя, окрашенными в коньячные тона. А сейчас пастор решил не прикасаться к хмельному – ради жены: это ее ошибочное обвинение в изменах было для него горьким. Таким горьким, что даже слез не оставалось.

Глава 36

Десять тысяч крон

Гест возвращался домой от норвежцев-полубогов, братьев Эвигеров, подпрыгивая, как на пружинах. Они предложили ему за землю десять тысяч крон! Такую сумму когда-то заплатил Сёдаль Хавстейну-хреппоправителю за первое лето на заготовке сельди. Правда, потом выяснилось, что за такие деньги Сёдаль тот участок купил, а не арендовал. Хавстейн дал маху – допустил ошибку начинающего, ему не надо было разрешать продавать куски Сугробнокосских церковных земель. И в дальнейшем пастор Ауртни всегда договаривался с сельдепромышленниками об аренде в начале каждого лета: ведь никто не имел представления, как долго еще продержатся эти сказочные уловы. Впрочем, Сёдаль был честным и согласился переквалифицировать эту огромную сумму в уплаченную вперед аренду за десять летних сезонов, а эта оплошность хреппоправителя, видимо, была необходима, чтоб в отношении норвежцев настал мир. Гесту до сих пор были памятны выражения лиц норвегопротивников, всех этих сердитых мужчин на том давнем собрании на складе Товарищества «Крона», когда они впервые услышали, какова эта сумма. После этого уже никто не возражал. Деньги были суровой правдой жизни. А через год построили школу для детей, роскошную пасторскую усадьбу, Новый причал усовершенствовали и добавили место, куда мог причаливать каботажный пароход. А еще хрепп получил бонусом новую церковь, и скоро здесь будут улицы и телеграф-телефон.

Десять тысяч крон!

У Геста потемнело в глазах, когда он сидел за столом переговоров в капитанской каюте, хотя это и не был стол переговоров, ведь наш герой сам ни о каких тысячах крон никого не просил. А сейчас он кусал локти: ах, почему он не запросил двадцать тысяч! Ведь земли Обвала больше, чем полоска земли у Сёдаля – но зато там склон крутой, трудный, видимо, его и вообще не продашь.

Едва мрак перед глазами нашего героя рассеялся, он увидел в своем воображении дом – целый двухэтажный деревянный дом с угольной плитой на кухне и с комнатами; дом вырос перед его глазами на столе в капитанской каюте: они будут спать в комнатах, подниматься по лестницам! У старой Грандвёр появится собственная каморка, у Лауси – своя, для него самого и книжек, а Сельмина с Ольгейром поместятся на кровати поближе к очагу, а сам он поведет датчанку Бирту[30] вверх по лестнице, на второй этаж, где она будет ложиться спать, смотря в окно на базу и причал своего отца. Это все представлялось такой головокружительной невероятностью, что сердце начинало бешено колотиться под свитером, и он в три прыжка очутился дома. Он продал землю Обвала!

Но старый Лауси и слышать не хотел о том, чтоб продать эту землю. Ни за что на свете, нет, нет и нет! Это все равно что продать тела погибших внучат. Разве он их позабыл? Хельгу красавицу и румяного Бальдра! Так что вопрос закрыт.

Гест лишился дара речи.

– Но что… что… у нас же ничего нет, это же наше единственное имущество… недвижимость…

– Это не недвижимость. Это упущенные средства.

– Но Лауси, это же будущее. Нельзя же нам замыкаться в прошлом.

– Будущее, которое не уважает прошлого, – это никакое не будущее.

– Но… но у них нет земли.

– А нас это не касается. По крайней мере, мы их не станем заманивать в ту же трясину, из которой сами еле вылезли. Надо видеть картину жизни целиком, Гест.

– Но… но… Им нужна эта земля. Им хочется эту землю. Это единственный участок, который их устраивает. Они говорят, что все остальные возможности уже рассмотрели. А люди они хорошие – все так считают. Почему им нельзя владеть землей, как остальным?

– Это не земля.

– Да? А что же это, по-твоему?

– Нежиль. Гиблогорье. Жуткое место.

– Но, Лауси, это же всего один раз случилось, и вообще, это не наше дело. А если они хотят купить ту землю – то это их дело.

– Мы катастрофами не торгуем.

– Катастрофами? Да ничего… Там лавин уже четыре года не было, и не факт, что до следующего обвала не пройдет четыре сотни лет. Так что не продадим мы им…

– Не продадим им лавину? А по-моему, ты как раз этого и хочешь!

– Лауси, у нас же ничего нет! Ничегошеньки! Только поганенький горшок очажный да несколько книжонок! А это наш великий шанс! Мы можем дом построить! И зажить по-человечески!

– В этом доме никому спаться не будет.

– Почему?

– Человеку не спится, если он на обвале нажился.

– На обвале нажился?!

Лауси за примером далеко ходить было не надо: старик сам плоховато чувствовал себя в Прибрежном после того, как датчане заново отстроили его дом. Плотники не удосужились спросить, каков этот дом был изначально и как вообще живут исландцы, они просто постарались сколотить кровати и стены, крышу и пол. В итоге все внутреннее пространство оказалось обшито досками, и пол покрыт ими же, от чего домик стал напоминать финскую сауну. Запах опилок был настолько сильным, а душевная пустота в первые дни настолько ошеломляющей, что даже малыш Ольгейр поначалу по полночи ревел. Для плотника Лауси это было и кошмаром, и унижением, ведь его вкинули в какую-то проклятую современность – мертвенно-белую и точно рассчитанную, гладко-плоскую, как сама Дания. В первую ночь он проснулся и решил, что умер, – и больше уже не мог заснуть, с нетерпением ожидая, кто же придет сказать ему: «Добро пожаловать в моецарствие!» – Сатана или Господь.

– Свое несчастье не продают.

Тут Гест прикусил язык.

– Как, по-твоему, Гест, родной, что станет с человеком, который так поступит?

– Не знаю.

– По-твоему, будет ему в жизни удача?

– Не знаю.

– Деньги – это одно, а судьба – другое. И между первым и вторым купля-продажа не складывается.

– Слышать не хочу это нытье про судьбу, это все какие-то суеверия проклятые, из старины.

Лауси закрыл глаза при ругательствах и спокойно ответил:

– Ну-ну.

– Они нам за землю дают десять тысяч крон. Десять тысяч!

Лицо у юноши раскраснелось, но старик продолжал сидеть на своем, бледный и седой. Какая древность, какая отсталость!

– Я, конечно, не привык цитировать Бублию, священное плясание христиан[31], но, наверно, сейчас это как раз будет кстати, тем более что у этого Матфея, болезного, стиль был, в общем, неплохой. Он рассказывает там одну историю, как дьявол затащил Иисуса на гору, – правда, на той горе лавин не было, – и сказал ему, ну, ты помнишь… да-да, он ему показал весь мир, а потом и говорит: «Все это дам Тебе, если, пав, поклонишься мне». А что ему на это ответил Спаситель?

Гест вылетел из дома, плюясь и изрыгая проклятия, походил взад-вперед перед этим бугорком, а затем быстрым шагом направился на берег, где бил себя в грудь и сек море: этот чертов старик совсем недоумок, что ли, – что с ним не так? Да еще с такой обескровленностью и таким ледяным спокойствием мямлит что-то про Христа этого дурацкого! Он от своих книжонок там совсем одурел, а последнюю крупицу мозгов у него, поди, лавиной унесло! Ведь Гест совсем позабыл, что и сам он застрял в снежном плену на целых десять часов, между тем и этим светом, и уже почти простился с жизнью, когда единственный глазик, блеснувший в сугробе, вновь вдохнул в него надежду. И тут он разрыдался – прямо перед морем во фьорде, дарившим ему интересные передачи по моревизору – одинокий Гест на берегу. Кто такой этот безмозглый старик, чтоб читать ему нотации насчет катастроф, жертв и разрушений, – ведь сам наш герой потерял целую Хельгу, свою любовь – девчушку, которая любила его безусловно и безгранично – а он об этом и не знал, пока она не погибла. Он тоже терял, утрачивал, страдал и плакал. И до сих пор плачет. Неужели он не вправе обратить свою боль в деньги, пустить в оборот свой кошмар ради надежд на лучшее, ради светлого будущего? Так нечестно! Так неправильно! Это же были ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ КРОН! Деньги – это не просто деньги. Это жизнь, правда и грядущее. Гест закричал – и крик разнесся над фьордом, он возопил устью фьорда, этому своему приятелю, со всей мощью, одно утробное неистовое: «БРА-А-А!»

А затем сник и зарыдал.

Глава 37

Оскорбление

Дождливый вечер в середине июля. Стук капель по железным крышам и быстрые ручьи во дворах. Метельчатые травы склоняют головы, летняя светлота свисает с них в виде хрустально-серых капель, а сочно-зеленые мелкие травинки все мокрехоньки. Датские свиньи у дома Бууса стоят, понурившись, словно кони на выпасе, и кое-кто из жителей городка уже прогулялся к их загону, чтоб посмотреть, как дождевые капли скатываются по их бесшерстности. А в распахнутом сарае из-под мощного брезентового чехла виднеются шины автомобиля.

Низко ползущие тучи отрезали у гор половину высоты, а во фьорд приплыл почти весь норвежский флот. В Затоне дремали добрые две сотни килей – натянутые луки в ожидании битвы.

У дверей хлева в Возвышенном стояли коровы, вперив взгляд в собственный навоз, а в доме Вигдис уселась с мужем в лучшей гостиной, но в этот раз у нее на коленях не было рукоделия. Он сидел в своем уголке с номером «Северной Исландии» – этим мощным рупором жителей Косы и их завистников, где порой публиковали сегюльфьордские новости, если они были достаточно скверными. Пастор опустил газету, услышав серьезный тон в голосе жены:

– Насчет нее… насчет Сусанны… Прямо даже не знаю, как это сказать…

– Она не чересчур залежалась в постели?

– Ауртни, это… Ты, наверно, не понимаешь… я хочу сказать… я же тебе не рассказывала, что с ней случилось.

– Разве?

– Нет, я…

Пауза.

– А что с ней случилось?

– Ей было нанесено оскорбление.

– Оскорбление?

– Да, она пала жертвой недостойного поведения.

– Ты хочешь сказать, что…

– Ее обидели, опозорили.

– Кто?

– Этот… здешний Магнус.

– Магнус подручный? Магнус Пустолодочный? Наш Магнус?

– Да.

– Не верю! Поверить не могу!

– Придется поверить. Мы должны ей верить.

– И… опозорил? Каким образом?

– Ну, ты же понимаешь, что значит позор, бесчестье. В древних законах это называется: осуществить над женщиной свою волю.

– Нет, не понимаю.

– Он над ней надругался.

Реакция пастора была весьма бурной: он отшвырнул газету, вскочил с кресла и стал ходить взад-вперед по комнате.

– Вигдис, ради бога, что ты городишь. Попридержи язык! Я не собираюсь выслушивать…

– Прости, но это она сама сказала.

– Боже мой – да чтобы Магнус… чтобы мой Магнус… Я…

– Это случилось, пока мы были в отъезде. Она оставалась здесь одна с девушками, с Сиггой и Эльсой. Она упала с лестницы и потеряла сознание, а он отнес ее к себе в дом.

– Но Вигдис, ради бога! Быть того не может, мой Магнус ни за что бы не… прости, конечно, но я даже представить такое не могу, прошу тебя, не упоминай больше об этом, это же стыд чудовищный. Нам негоже обсуждать такое, тем более здесь… в пасторской резиденции.

Засим последовало молчание. Напольные часы тикали, а пастор расхаживал по комнате, половицы поскрыпывали, а мадама Вигдис сидела молча, уставившись себе в ладони, и обдумывала следующий шаг. Все пошло хуже, чем она представляла себе. Она в течение двух недель готовила этот разговор. Как облечь отвращение в слова? Преподобный Ауртни взялся обеими руками за спинку стула перед столом, повесил голову, вздохнул. Затем поднял голову и посмотрел в глаза жене. Она решила воспользоваться моментом:

– Надо велеть ему уйти.

– Кому? Магнусу? Да ни за что!

– Ауртни!..

– Да как она вообще смеет напраслину возводить на такого положительного человека! Ты хоть сама в это не веришь?

Его речь стала торопливой, при каждом слове усы подрагивали, капля слюны брызнула через весь стол к Вигдис, сидящей в плюшевом кресле в своем рукодельном углу.

– Не знаю. Но я думаю, что…

Закончить не успела: он подхватил, улучив момент:

– Вот видишь: ты и сама в это не веришь!

– Чтоб мне не верить Сусанне! Мы с ней двадцать лет дружим!

– Ты же видишь, что она намутила! Все эти похождения с норвежцем, а потом она еще с этим парнишкой из Прибрежного шлялась, а ведь замужняя женщина!

– Из Прибрежного? О чем это ты?

– Ну, с этим Гестом, который при обвале спасся, который для нее прошлой осенью телеграммы носил, помнишь ведь, как она себя тогда вела. А он… сам-то по себе он ничего парень… но он просто бедняк с Косы, он ей не ровня, вот что у этой женщины вообще в голове?

– Гест? С ней?

– Да об этом полгорода знает, они тайком шастали на свидания по всему фьорду.

– Вот это новости! Не верю я этому!

– Не веришь? А почему эти, из Прибрежного, к нам в гости пришли на Рождество? Ты же помнишь, как она об этом упрашивала? Уж эта семейка – прямо-таки образец изящных манер: если мне не изменяет память, их девчонка у нас свечку целиком сжевала!

– Это была просто благодарность за то, что он носил все эти письма, он ведь в одном таком походе едва не погиб. К тому же у них совсем ничего не было, да еще у них женщина умерла, ну, та, зубастая, от дифтерита.

– Это же детская болезнь! А она была уже вовсю взрослой.

– Гвюдмюнд, врач, говорил, что от этого и взрослые умирают, если им случится заболеть. Это было, конечно… а еще они в карантине сидели… и все из-за того, что он носил эти письма для Сусанны, она хотела им за это отплатить добром, дать им хорошо встретить Рождество.

– По-твоему, это она только из жалости? Ты ее саму спроси насчет паренька, как она к нему шастала. Интересненько будет услышать, что она ответит. Сигга с девушками сказали, что он на днях два раза сюда приходил, хотел ее видеть: то письмо передать, то еще что. А в третий раз он желал поговорить со мной.

– С тобой?

– Да, что-то там насчет продажи участков, но я с ним разговаривать не захотел.

– Но, Ауртни, не надо так принижать Сусанну. Разве ты ее не любишь? Разве она нам не подруга?

– Не удивлюсь, если она, пока нас не было, затащила его сюда и тем самым осквернила наш дом своим… своим распутством. Господи, мне даже не верится, что я сам это сказал! Представь себе… а дети… Но, увы, что случилось, то случилось.

– Ты возводишь на нее такую напраслину?

– Ничего я на нее не возвожу: это всему городу известно. И она сама наверняка про это знает, а ведь она замужняя женщина, вот и пытается сейчас свалить всю вину на нашего Магнуса – кристальной души человека, и… да, воплощение терпеливости и верности…

– А почему ты мне раньше не сказал?

– Что? Насчет нее и того паренька? Да просто решиться не мог рассказать о такой стыдобе! Да, кстати, и эта поездка в Фагюрэйри «к врачу» – чистейшая ложь! Никуда она не ездила, просто пряталась с этим… Вспомни, Вигдис, я же этого паренька конфирмовал на ее свадьбе. Он там стоял с белым бантом!

– Я… я… не могу в это поверить.

– А почему? Ты же видела, как норвежцу удалось соблазнить ее всего за полмесяца. Там было не четыре года, как у нас, отнюдь. Так почему она не могла…

– Ауртни, я тебя умоляю. Я спрошу…

– Да, расспроси-ка ее обо всем, прежде чем обвинять Магнуса, этого доброго малого, который всегда верно нам служил, никогда не предавал, ни раз, ни полраза, с тех самых пор, как пришел к нам.

На этом разговор был окончен. Вигдис не могла решиться поговорить с Сусанной о Гесте, и на этом все заглохло. Пасторша замяла этот щекотливый вопрос, и Магнус сохранил свое место. Для дважды брошенной женщины спасения не было: ее самая чистая страсть была сочтена более возмутительной, чем ее самая горькая боль. Ее обвинение в изнасиловании было отклонено, потому что сама она была обвинена в любви.

Глава 38

Невзгодная хибарка

Сам Сёдаль сидел у них в лачуге, опершись рукой на трость, и восхищался датской внутренней отделкой. Ольгейр не сводил восторженных глазок с его усов, которые так красиво отходили от щек торговца, совершенно горизонтальные и навощенные, с заостренными кончиками, подобно вязанкам вибрисс. Ему нестерпимо хотелось ухватиться за эти огромные антенны. Гест – одновременно услужливый и гордый – поднес рыбопромышленнику чашку дымящегося кофе. И даже Сельмина умудрилась испечь блины так, что не пострадали ни они, ни сама стряпуха. Грандвёр лежала в постели и не шевелилась, даром что в комнату нанес визит такой важный господин.

Лауси тихонько сидел в своем книжном уголке, его кровать сильно смахивала на букинистическую лавку. Все его книги не влезли на две датские полки, и он, из уважения к ним, перетащил их к себе на матрас, так что теперь стопки книг все время обрушивались на него, стоило ему во сне неосторожно повернуться. «Лучше уж книжная лавина, чем снежная», – приговаривал он. К тому же он неожиданно разродился новой висой, которая пошла гулять по Косе:

Вот здесь лежал, портки снимаяс наидостойнейшей из дам.Теперь я здесь лежу читаюи ветхий посох мну рукам.

Йоханн Сёдаль пришел поговорить со стариком, ведь ему хотелось много сделать для братьев Эвигеров, городу была бы выгода от таких людей, – а их он знал понаслышке из портов западного побережья Норвегии. Таких истовых сторонников прогресса было еще поискать! Они были до корней волос честные и ответственные. Гест возлагал на этот визит Сёдаля большие надежды и вдохновенно дополнял слова этого великого человека, переводя их своему отцу номер три. Лауси сидел на краю кровати – лохматый, белобородый, словно только что проснулся, вперив глаза в свежевыструганную доску кровати напротив, и думал по себя, что это, наверно, единственное во всей стране старческое ложе, по качеству столярной работы могущее сравниться с гробом. Затем он очнулся и стал слушать Геста – и гостя. Сейчас Сёдаль говорил о том, что братья интересуются землей хутора Обвал, этим хорошим и удобным участком, – но в интерпретации Геста этот невинный зачин превратился в вопрос жизни и смерти: