В клетке его грехов

Размышления о поставках прервал грохот. Мою дверь чуть не снесли с петель.

Матвей стоял передо мной — разъяренный, бледный, судорожно сжимающий кулаки до хруста в суставах. Он даже не удосужился прикрыть за собой дверь, прямо с порога выплевывая в меня ядовитые ругательства и проклятия. Он орал на весь коридор, что я трахаю его младшую сестру.

Я лишь лениво усмехнулся. Неужели он думал, что я тут же упаду ему в колени, буду рыдать и на коленях просить прощения? Конечно, его дружба была мне чертовски дорога, это единственный человек из прошлого, ради которого я до сих пор был готов пойти на амбразуру. Поэтому я чисто из уважения к нашей связи сохранил спокойный, презентабельный вид и не стал сразу ломать ему челюсть за крики.

— «Трахаешь» — звучит очень грубо, Матвей, — хладнокровно проговорил я, монотонно постукивая дорогой ручкой по столу и продолжая разглядывать черную папку с компроматом перед собой. — Я бы сказал, что я её нежно люблю.

— Ты нахрен издеваешься надо мной?! — зашипел он, подлетая к моему столу, плеваясь мне в лицо от ярости и с размаху ударяя ладонями по дереву. — Я тебя по-человечески просил не трогать её! Ты обещал мне, что поможешь о ней заботиться!

— Я и забочусь! — рявкнул я, резко вскакивая со своего кожаного кресла так, что оно с грохотом отлетело к стене. Мой напускной покой испарился. — Я, как только приехал сюда, только и делаю, что забочусь о твоей семье! А вот ты… ты как скоро собирался рассказать мне, в каком ты оказался дерьме, а, друг? Или ты ждал, пока твою сестру нагнет какой-нибудь местный кредитор или урод из тех, кому ты задолжал?!

Матвей на секунду осекся, его глаза испуганно округлились.

— Ты погряз в долгах и ввязался вообще не в ту компанию, Матвей, — я тяжело навис над столом, буравя его леденящим взглядом. — Я, сука, расхлёбываю за тебя всё это дерьмо круглыми сутками! Или ты наивно думал, что твои дела на стройке так быстро пошли вверх, потому что тебя резко все простили и забыли про миллионные счета? Нет! — рявкнул я, со всей силы хлопнув ладонью по столу, отчего документы разлетелись в стороны. — Это произошло потому, что я вложил за тебя кучу бабла своего синдиката и забрал весь этот криминальный геморрой на себя!

Матвей тяжело задышал, отступая на шаг назад, но его злость быстро вернула прежние позиции.

— И поэтому уродом, который её нагнет, решил стать ты?! — прошипел он, кривясь от отвращения. — Неплохо устроился, Северский, не так ли? Нашел себе плату за помощь?

Я тяжело, шумно выдохнул, заставляя себя успокоиться, и сел обратно в кресло. Опять этот бред.

— Ей восемнадцать, Кирилл! — снова заорал он на весь кабинет, хватаясь за голову. — Между вами десять лет разницы! Десять! Она же как сестра тебе была! Какого хера ты творишь, ублюдок?!

— Она мне не сестра, ясно?! — рявкнул я в ответ, и в моем голосе сталью прорезался собственнический инстинкт. — Она выросла, Матвей. Стала взрослой, чертовски сексуальной женщиной и теперь сама выбирает свой путь.

— Ну конечно! И этот путь — ты, не так ли? Гроза преступного мира! — с горькой иронией выплюнул брат.

— Ты можешь прямо сейчас набить мне морду, — лениво отозвался я, откидываясь на спинку кресла и демонстрируя полную готовность. — Это будет справедливо, я даже сопротивляться не стану. За сестру имеешь право. Но для начала ты должен окончательно разгрести своё финансовое дерьмо, чтобы это никак не коснулось Каралины.

— Даже не смей к ней больше подходить, ясно? — прошипел Матвей, делая шаг к двери и в упор глядя на меня. — Я запру её. Ты больше её не увидишь.

А вот тут я уже не выдержал. Я рассмеялся — хрипло, безумно и пугающе громко, так, что этот смех эхом разнесся по всему моему временному офису. Запереть мою Карамель? Отнять её у меня после того, как я узнал вкус её кожи? Этот наивный строитель вообще не понимал, с кем пытается воевать...

Я резко встал со своего места и с глухим стуком хлопнул ладонью по черной папке с компроматом. Весь мой безумный смех мгновенно испарился, уступая место ледяной, жесткой серьезности мафиози.

— Пока ты тут играешь в благородного дурака и обиженного старшего брата, — проговорил я опасно спокойно, глядя Матвею прямо в глаза, — на твою семью уже вовсю натравили гончих. И поверь мне, друг: чем крепче ты закроешь Каралину в своем особняке, тем быстрее они её оттуда заберут, чтобы выбить из тебя долги.

Матвей снова рванулся вперед, сокращая между нами расстояние до минимума и тяжело дыша мне в лицо.

— Я имею полное право заботиться о своей сестре так, как считаю нужным! — прошипел он, едва сдерживая дрожь ярости в кулаках.

— И именно поэтому она три года томилась в сером казенном детском доме?! — вкрадчиво, со звенящей сталью в голосе поинтересовался я, нанося ответный удар по его совести. — Потому что ты, сука, решил не сообщать мне эту новость десять лет назад, не так ли? Предпочел скрыть от меня, где находится Карамель?!

Этот укол в самую глубокую рану стал для Матвея последней каплей. Брат всё-таки окончательно сорвался. С диким, раненым звериным рыком он замахнулся и со всей силы наотмашь набил мне морду прямо посреди моего кабинета, выплескивая на меня всю ту удушающую боль, ревность и обиду за сестру, которые копились в нём.

Удар пришелся точно в челюсть, заставив мою голову резко дернуться в сторону. Как я и обещал себе, я даже не подумал защищаться. Я принял его право на эту мужскую месть. Лишь медленно повернул голову обратно, слизнул языком выступившую соленую влагу и брезгливо сплюнул кровь из разбитой губы прямо на дорогой паркет.

Матвей стоял передо мной, тяжело вздымая грудь, и злобно прошипел, утирая пот со лба:

— Ты ещё десять лет назад ввязался в это тёмное, грязное дело, Северский! И я нахрен не хотел, чтобы Каралина хоть что-то об этом знала! Она мне тогда всё детство все уши прожужжала, какой ты у нас хороший, какой ты замечательный принц! И что я, по-твоему, должен был ей сказать?! Ох, Караля, твой ненаглядный Кирилл теперь хладнокровно убивает людей ради денег и власти?!

Внутри меня от его слов что-то со свистом оборвалось. Пазл, который не складывался десять долгих лет, наконец-то встал на свое место с леденящей душу четкостью.

— Вот почему мои письма до неё не доходили, не так ли? — пугающе тихо, почти беззвучно произнес я, продвигаясь к нему на шаг. — Игрушки, подарки, открытки, которые я тайно пересылал ей через твой почтовый ящик... Это всё уничтожил и спрятал ты?

— Да, я! — Матвей, тяжело дыша, тут же отступил от меня на шаг назад, вздернув подбородок.

И в эту же секунду уже я треснул ему в ответ. Мой кулак с тяжелыми перстнями с глухим звуком врезался точно в его породистую скулу, заставляя Матвея отлететь назад и рухнуть в свободное кожаное кресло.

— Вообще-то я знал, — лениво, с издевательской ухмылкой проговорил я, доставая из кармана брюк белоснежный платок и неторопливо вытирая кровь со своей разбитой губы. — Просто давно, сука, хотел это сделать. Еще с тех пор, как увидел её слезы около тайника.

Матвей сидел в кресле, прижимая ладонь к стремительно опухающей щеке и утирая свою собственную кровь с разбитого носа. Он перевел на меня взгляд, полный дикого, безумного осознания, а затем неожиданно хрипло, тихо и как-то накопленно рассмеялся на весь кабинет.

Я бросил перед ним на стол ту самую раскрытую черную папку, в которой лежали подписанные отказы, ликвидированные долговые расписки и чистые счета его строительной фирмы.

— В этот город я, в принципе, приехал только ради одной цели — чтобы помочь тебе, — проговорил я опасно спокойно, глядя, как Матвей медленно промакивает разбитую скулу ладонью. — Я бросил все свои дела, сорвал парней с насиженных мест и приехал разгребать твой коллапс. И так как явсё сделал, твоя задница теперь официально чиста. Те люди тебя больше пальцем не тронут. Их бизнеса в этом регионе больше не существует. А значит, моя миссия выполнена, и я могу с чистой совестью возвращаться обратно домой.

Судя по лицу Матвея, эта новость его даже немного обрадовала и одновременно сильно подкосила. На его лице отразился сложный коктейль из облегчения за свою жизнь и горького осознания, что он только что своими руками вышвырнул из жизни единственного верного друга.

Он молча зарылся пальцами в бумаги в папке, бегло перелистывая документы, и немного кивнул.

— Спасибо... — только и отозвался он, не поднимая глаз.

В кабинете повисла тяжелая, давящая тишина. Матвей аккуратно закрыл папку, а потом снова посмотрел на меня — уже без прежней злости, скорее с затаенной мужской тоской.

— И когда ты приедешь в наш город снова?

Я лишь равнодушно поджал губы, пряча за маской цинизма боль, которая намертво сжала мои внутренности.

— Возможно, никогда.

— Она тебя не простит, — негромко проговорил он, тяжело поднимаясь с кожаного кресла и поправляя измятый пиджак. Он замер у самого порога, оборачиваясь ко мне вполоборота. — И прежде чем ты снова окончательно свалишь из её жизни... после всего того, что ты натворил с ней... тебе стоит поехать и нормально объясниться. Не выдавая ей больше никаких пустых обещаний, Кирилл. Ты сам только что орал, что она взрослая женщина. И я, как её брат, больше не намерен молча смотреть, как моя сестра заживо умирает в слезах в четырех стенках из-за разбитого сердца. Она ещё глупая, наивная девчонка. Понятно, что таких уродов, как мы с тобой, в её жизни будет ещё много. Я это прекрасно понимаю. Просто закрой этот гештальт по-человечески.

Я лишь молча кивнул ему, не произнося ни слова. Матвей развернулся и ушел, тихо прикрыв за собой многострадальную дверь кабинета.

Как только его шаги стихли в коридоре офиса, я тяжело откинулся головой на высокую спинку стула и плотно прикрыл глаза ладонями. Разбитая губа неприятно пульсировала, но эта боль была ничем по сравнению с тем ураганом, который сейчас выжигал мне ребра изнутри.

«Идиоты... Какие же мы оба идиоты», — мысленно усмехнулся я в темноту.

Матвей думал, что я так просто уеду и оставлю мою Карамель плакать на ковре среди старых плюшевых игрушек? Он думал, что я смирюсь с какими-то «другими уродами» в её жизни? Да я нахрен в любом случае вернусь за ней. Чего бы мне это ни стоило. Просто закрою последние вопросы в своем городе, переведу все теневые активы в легальное русло, перестрою империю — и вернусь, чтобы забрать её навсегда. Уже на своих условиях. Она точно всё поймет. Моя маленькая, горькая Карамель должна это понять...

Я вернулся в особняк глубокой ночью, и то лишь потому, что мне нужно было собрать свои вещи. Матвей остался непреклонен. Ему сейчас было дико плевать на всё то, что когда-то связывало нас в прошлом, и на то, сколько всего я для него сделал за этото воемя. Он твердо сказал, что наша мужская дружба остается в силе, но он категорически против того, чтобы я продолжал жить под одной крышей с его сестрой. По его мнению, чем быстрее Карамель поймет, какую глупую ошибку мы совершили в том отеле, тем лучше. Он считал, что за это время она не успела привязаться ко мне слишком сильно, а значит, и забыть всё это ей будет не так сложно.

Я не стал ничего говорить ему в ответ. Пусть думает, что победил в этой партийной игре.

Поднявшись наверх в свою гостевую комнату, я сбросил с себя измятую черную рубашку. Оставаться в этих четырех стенах без неё было невыносимо. Прохладный ночной воздух привычно ударил в обнаженную грудь, когда я бесшумно перешагнул через перегородку общего балкона и в очередной раз скользнул внутрь её тёмной спальни.

Каралина уже спала. Моя коллекционная книга «Красавица и Чудовище» сиротливо лежала у неё на груди — судя по всему, она вчера так и не нашла в себе сил дойти до самого конца нашей сказки и не увидела подарок.

Я аккуратно запустил руку в карман брюк и достал оттуда небольшую бархатную коробочку глубокого изумрудного цвета. Тихонько, стараясь не шуметь босыми ногами по паркету, я подошел к её письменному столу. Едва подсвечивая себе фонариком телефона, я приоткрыл выдвижной ящик, намереваясь оставить там коробку. Но стоило мне опустить её на деревянное дно, как мой взгляд зацепился за какой-то пожелтевший, помятый по краям альбомный листок.

Нахмурившись, я взял его в руки и аккуратно раскрыл. В ту же секунду на моих губах заиграла мягкая, хриплая усмешка, а в груди разлилось сумасшедшее, обжигающее тепло. Детские карандашные штрихи. Взрослый я в строгом костюме и она — в пышном свадебном платье с длинной фатой, обменивающиеся золотыми кольцами. И подпись сверху: «Принц-Чудовище Кирилл и Красавица-Карамель Каралина».

Я аккуратно, бережно сложил рисунок по старым сгибам обратно и уверенно спрятал его в карман своих брюк. Это сокровище теперь поедет со мной.

Быстро выудив из её настольного блокнота чистый листок, я начеркал на нём пару коротких строчек своим размашистым почерком.

Тихонько вырвав записку, я засунул её в стол прямо под бархатную коробочку и задвинул ящик.

После этого я медленно подошел к её кровати. Аккуратно убрал книгу с её груди, откладывая на тумбочку, и бесшумно лег на простыни прямо рядом с ней. Рукой я собственнически притянул её хрупкое, сонное тело к себе, вжимаясь в её шелковые шортики и утыкаясь носом в пахнущие ванилью волосы.

Она тут же прижалась всем телом к моей груди и медленно приоткрыла глаза, сонно разглядывая меня в полумраке спальни. Взгляд её огромных глаз сфокусировался на моем лице, и она мгновенно заметила след от кулака Матвея.

— Тебя всё же побил мой брат... — хрипло, со сна проговорила она.

Я лишь довольно кивнул и лениво облизнул разбитую губу, чувствуя солоноватый привкус.

— Больно? — тут же с неподдельной тревогой спросила она, приподнимаясь на локте и осторожно прикасаясь тонкими, прохладными пальцами к моей ране.

— Нет, — тихо проговорил я, перехватывая её руку и нежно целуя Карамелину в губы, заставляя её судорожно выдохнуть.

— Останешься сегодня? — умоляюще прошептала она, заглядывая мне прямо в душу.

— Прости, Карамель... не могу, — с трудом перешагивая через собственное желание, ответил я. — Я очень хотел нормально поговорить с тобой, просто не думал, что приду из офиса так поздно.

Она тут же испуганно проморгалась, остатки сна мгновенно слетели с её лица. Каралина резко села на кровати, сбрасывая одеяло. Эти её чёртовы шелковые пижамы с кружевом, точно когда-нибудь сведут меня с ума.

— Брат что-то тебе наговорил, да?! — запаниковала она, судорожно сжимая простынь.

— Нет, всё нормально. Мы во всем разобрались, — спокойно соврал я, чтобы не втягивать её в наши мужские разборки. — Я просто хотел сказать тебе... мне завтра утром нужно уехать обратно домой.

— Что?! — Каралина тут же подскочила на ноги, и её голос сорвался на крик. — Ты меня снова бросаешь?!

Она окончательно слезла с кровати и, обхватив себя руками за плечи, принялась в панике мерить шагами комнату.

— Если Матвей тебе что-то наговорил или пригрозил, то…

— Ничего он мне не говорил, Карамель, — я тяжело поднялся с постели следом за ней, бесшумно сокращая между нами расстояние. — Просто все мои дела в этом городе закончились, и мне действительно нужно вернуться домой, к своему бизнесу.

— Ладно... — Каралина судорожно выдохнула, останавливаясь у окна и кусая губы. Она резко развернулась ко мне, глядя с отчаянной надеждой: — Но ты ведь приедешь, да? Ты вернешься?

Я лишь молча сжал губы, чувствуя, как внутри всё переворачивается от её беззащитности, и уверенно кивнул.

— Когда? Как скоро, Кирилл?!

— Я не знаю, Кара. Как только окончательно закончу все дела там.

— Ты снова врешь, да?! — тут же окончательно запаниковала она. Её маленькие руки крупно задрожали, а в глазах мгновенно вскипели и покатились по щекам горячие слезы. Она сделала шаг ко мне, утыкаясь кулачками в мою грудь. — Ты ведь снова уезжаешь насовсем! Просто скажи мне правду, ладно?! Не давай пустых обещаний!

Я перехватил её дрожащие запястья, притягивая к себе, и в моем взгляде полыхнула та самая тёмная, мафиозная сталь, которая не оставляла ей выбора...

Я тут же рванул её к себе, обнял и буквально вдавил её хрупкое, дрожащее тело в свою грудь, не позволяя вырваться.

— Я не знаю, когда приеду, ясно?! — глухо, сдерживая рвущуюся наружу боль, проговорил я ей прямо в макушку. — Это вся правда, Карамель. У меня слишком много работы, слишком много грязных дел. Я из мира тьмы, где каждый божий день происходят опасные сделки, кровь и передел власти. Но я обещаю, что в этот раз я буду писать тебе, буду звонить каждый день. Слышишь? Но я действительно не знаю, когда смогу вернуться насовсем, понимаешь ты это?!

Она со всей силы упёрлась ладонями в мои плечи и яростно оттолкнула меня от себя. Её глаза, полные горячих слёз, сейчас были дикими и злыми.

— Я тебе не верю, ясно?! — со слезами наводящего ужаса крикнула она. — Ты уже говорил мне все эти слова десять лет назад! Зачем ты произносишь их снова?! После них прошло десять лет тишины!

— Но посмотри, во что это всё в итоге переросло! — я сделал к ней шаг, пытаясь поймать её взгляд. — Теперь есть ты и я…

— Нет никаких «нас», ясно?! — тут же перебила она, сорвавшись на оглушительный крик. — Ты снова бросаешь меня! Снова уходишь! Опять будешь жить своей шикарной жизнью, в которой меня нет и никогда не будет! Для чего тогда вообще всё это было надо, Кирилл?! Если ты изначально знал, что уедешь и оставишь меня, почему просто не свалил из этого дома в первый же день?! Зачем ты мучил меня все эти месяцы, ломал мои границы, приручал к себе?! Зачем?!

— У меня никого не будет, пока мы не вместе, — твёрдо, со звенящей сталью в голосе отчеканил я, отрезая любые её сомнения. — Ни одной женщины, Кара. Никогда.

Она подошла ко мне почти вплотную, задирая голову и глядя со смесью дикой любви и жгучей ненависти.— Я тебе не верю, чудовище… Не верю ни единому твоему слову.

— Тебе придётся, — я шумно выдохнул, сжимая кулаки. — Ты должна наконец понять, что я не могу бросить свою империю, свою работу вот так, просто по щелчку пальцев. Я все эти годы шёл к этому, зубами вырывал свою власть...

— Тогда уходи, — ледяным, надломленным тоном проговорила она, резко вскидывая руку и указывая дрожащим пальцем прямо на балконную дверь. — Просто уходи прямо сейчас и больше ничего мне не говори, ясно?

Внутри меня от её ледяного тона сорвало последние предохранители. Я моментально сократил между нами расстояние, до боли дёрнул её за руку к себе, сминая её намокший шелковый топ, и со всей силы, жадно и исступленно впился в её губы поцелуем. Я буквально сминал её хрупкое тело в своих железных руках, выжигая на её коже клеймо своей собственности, забирая себе каждый её судорожный вдох.

— Я уйду, Карамель, — прерывисто, с трудом отрываясь от её опухших губ, прорычал я ей в самое лицо. — Уйду. Но только на время. И зазубри на своем носу мои слова: никто в этом мире не смеет к тебе прикасаться. Ты только моя. Навсегда, уяснила?!

— Что же наталкивает тебя на мысль, что я буду ждать?! А что насчёт тебя?! — тут же яростно воспротивилась она, отчаянно вырываясь из моих тисков, но я зафиксировал её бедра и талию еще сильнее, лишая малейшего шанса на побег.

— Чуть позже узнаешь, — усмехнулся я.

Я снова, напоследок глубоко и собственнически поцеловал её в губы, заставляя её тело обмякнуть, а затем резко отпустил её и круто развернулся к выходу. Я просто не мог больше стоять здесь, дышать с ней одним воздухом и смотреть на её раненые, полные слёз глаза. Я знал: если останусь в этой спальне еще хоть на секунду, я не остановлюсь. Сорвусь к чертям собачьим, наплюю на Матвея, запру её здесь до утра и в итоге просто утащу с собой в этот свой мрачный, кровавый омут. А я должен был сначала зачистить для неё безопасное место.

Глава 15

Осколки чужого мира

Наступило следующее утро. Ослепительное солнце безжалостно заливало мою пустую, погруженную в тишину комнату, но его тепло больше не грело. Я открыла глаза, и меня мгновенно накрыла лавина дикой, удушающей душевной пустоты.

Одеяло на соседней половине кровати было холодным. Я медленно поднялась, подошла к панорамному окну и взглянула вниз, на подъездную дорожку. Пусто. Его огромного черного внедорожника больше не было во дворе. Кирилл действительно уехал. Чудовище бросило меня. Снова.

Слезы сами хлынули из глаз горячим, неудержимым потоком. Обида и боль завязались в тугой узел в горле, не давая дышать. Больше не в силах сдерживать этот ураган внутри, я в одних шортах и майке пулей выскочила из спальни, сбежала по лестнице и вылетела на раскаленное крыльцо особняка, надеясь поймать хотя бы призрак звука его уезжающей машины.

На улице меня встретил Матвей. Брат стоял у перил, задумчиво глядя вдаль. Он проснулся на рассвете и уже успел лично проводить своего лучшего друга, пожав ему на прощание руку. А теперь он молча, со сложным выражением лица смотрел на мою горькую, безумную истерику.

Я резко обернулась. Заметив Матвея, я окончательно потеряла рассудок. Вся моя ярость перекинулась на него. Я подбежала к брату и со всей силы, до боли в ладонях толкнула его кулаками в грудь.

— Это всё из-за тебя! — в слезах закричала я ему прямо в лицо, продолжая отчаянно толкать его твердое тело. — Это всё ты! Ты его прогнал! Из-за твоих дурацких запретов и криков он уехал! Ты разрушил всё!

Я развернулась, собираясь убежать со двора куда глаза глядят, лишь бы не видеть его, но Матвей среагировал молниеносно. Он жестко перехватил меня за плечи, силой разворачивая к себе и заставляя остановиться.

— Каралина, прекрати! — строго, но с глубокой мужской тоской проговорил брат, встряхивая меня. — Хватит устраивать этот детский сад! Он уехал бы и без моих слов. Ты хоть понимаешь это? У Кирилла там, вся его жизнь! Его империя, его бизнес, его люди! Он мафиози, Караля, а не твой комнатный принц! Тебе просто нужно раз и навсегда забыть его. Выкинуть из головы это, как глупую ошибку!

Его слова про «забыть» ударили по живому, окончательно вырывая у меня землю из-под ног. Прежде чем разум успел меня остановить, моя рука взметнулась вверх, и я с размаху, с оглушительным звуком треснула Матвея ладонью по щеке.

Хлесткая пощечина эхом разнеслась по тихому двору. Голова брата слегка дернулась в сторону, а на его безупречной коже мгновенно начал проявляться багровый след от моих пальцев. Матвей замер, его желваки бешено заходили ходуном, а глаза потемнели от шока и обиды, но он не двинулся с места и не отпустил меня.

— Ненавижу вас двоих... — срывающимся на сиплый шепот голосом прошипела я ему прямо в душу, чувствуя, как внутри окончательно умирает всё живое. — Ненавижу...

Резко вырвавшись из его ослабевшей хватки, я развернулась и побежала обратно в дом. Спотыкаясь, взлетела по лестнице на второй этаж, ворвалась в свою комнату и с силой захлопнула дверь, поворачивая замок на все обороты. Я упала спиной на кровать, задыхаясь от собственных рыданий, понимая, что осталась абсолютно одна в этой огромной, холодной клетке...

Все последующие дни, недели, я сидела у себя в комнате, превратившись в настоящую тень. Я потеряла счет времени. Мой день состоял из простейшего, удушающего цикла: я только спала, бессмысленно смотрела в окно на пустой двор и снова спала. И, конечно, рыдала. Сильно, много, навзрыд и чертовски часто, выплакивая остатки своей глупой, растоптанной любви. Мои глаза постоянно были опухшими, а подушка не успевала высыхать от сырости.

Я выходила из своего убежища только тогда, когда Матвей уезжал по делам. Каждый раз я подолгу стояла у окна и внимательно провожала его машину взглядом, чтобы действительно, на сто процентов понять, что его нет дома. Только убедившись в полной безопасности, я бесшумно спускалась на кухню, как воровка, набирала огромную охапку еды, какая попадалась под руку, и спешно уносила её в свою комнату. И снова затыкалась там на неделю, практически безвылазно питаясь печеньем, сухими пайками и обычной водой. Возвращаться к нормальной жизни в этой пустой клетке не хотелось.

Матвей то и дело долбил в мою закрытую дверь. Он злился, багровел, кричал на весь коридор и угрожал снять эту чертову деревянную створку с петель окончательно, если я не прекращу этот бойкот. Но у меня не было сил даже на ссору с ним. Я лишь глухо, безэмоционально просила его уйти через дверь и оставить меня в покое. Брат в итоге сдавался и уходил, оставляя меня наедине с моим персональным адом.

Около месяца Кирилл мне вообще не писал. Да и, честно говоря, куда он должен был это сделать, когда я в первую же ночь в порыве дикой ярости и боли с размаху разбила свой телефон об стену спальни? Мой смартфон превратился в бесполезный кусок пластика и треснувшего стекла, похоронив под собой все его возможные звонки и сообщения.

Я сама толком не понимала, почему мне настолько невыносимо плохо. Организм словно объявил мне забастовку. Чтобы хоть как-то заглушить эту звенящую тишину, я целыми днями смотрела самые слезливые, приторные драмы на ноутбуке. Снова рыдала над чужими выдуманными историями, проецируя на них свою боль, и снова уходила в глубокий, тяжелый сон без сновидений.