В клетке его грехов

— Лучше замолчи, — прошипел Кирилл, и его пальцы до боли, до белых костяшек сжались на моем обнаженном бедре, фиксируя на месте. — Я же ясно сказал тебе: я занят. Очень занят.

— Ну конечно, я уже это отлично увидела, — съязвила я, косясь на осколки у стены. — Бьешь посуду очень профессионально. Еще бы немного, Северский, и можно было мою собственную голову собирать по кусочкам по всему твоему кабинету!

Кирилл ничего не ответил на мою колкость. Вместо этого он вдруг резко схватил моё лицо в свои огромные горячие ладони, заставляя смотреть только на него. Он всматривался в мои глаза с такой дикой, голодной смесью шока и облегчения, словно до сих пор не верил, что я реально здесь, посреди его мрачной обители. Что я сама, добровольно приперлась в его логово через всё это расстояние.

В следующую секунду его тормоза сорвались окончательно. Кирилл жадно впился в мои губы, полностью заглушая любой мой протест. Он властно раздвинул их языком, бесцеремонно вторгаясь в моё пространство и выжигая остатки накопленной злости. И я… я снова моментально поплыла от этого знакомого вкуса табака и безумного жара. Вся моя ледяная гордость растаяла за долю секунды. Пальцы инстинктивно взметнулись вверх, сжимая его плотное плечо, пока второй рукой, в которой я всё еще судорожно зажимала маленькую сумочку, я беспомощно опиралась о гладкую поверхность стола.

Кирилл, не прерывая этого порочного, удушающего поцелуя, стал медленно пробираться ладонью под податливый черный бархат подола... и внезапно резко опешил.

Он резко отдернул руку, разрывая поцелуй, и уставился на меня потемневшим взглядом, в котором сквозь ярость прорезалось умопомрачительное мужское вожделение.

— Ты без белья... — хрипло, со звериным рыком выдохнул он, сканируя мои голые бёдра.

На его пугающий тон я лишь тихо рассмеялась, закидывая голову назад и чувствуя себя абсолютной победительницей в этой игре.

— Оно бы некрасиво торчало из-под стразовых украшений, дедуля, — проговорила я, издевательски поглаживая его по затылку. — Пришлось обойтись без него.

— Вырву всем ублюдкам глаза, кто успел на тебя так посмотреть, — глухо прорычал Кирилл.

Одним сильным движением он приподнял моё тело над столешницей, прижимая к себе, и окончательно задрал бархат до самой талии, уничтожая между нами последние барьеры...

Гордость сделала последнюю, отчаянную попытку заявить о себе сквозь удушающую пелену страсти.

— Я… я вообще-то пришла сюда, чтобы расстаться с тобой, Северский! — прерывисто, едва удерживая голос от дрожи, выпалила я ему прямо в губы.

— Это крайне необдуманное и поспешное решение, Карамель, — лениво, с опасной ухмылкой отозвался он.

В ту же секунду его горячая ладонь скользнула по моему бедру, заставляя меня выгнуться навстречу и громко, беспомощно застонать ему прямо в губы. Этот звук словно отрезвил меня. Поняв, что я стремительно теряю лицо и полностью капитулирую перед ним, я уперлась ладонями в его жесткую грудь, пытаясь со всей силы отпихнуть его от себя.

— Пусти! Отвали от меня, Кирилл!

Северский от моего сопротивления разозлился окончательно. Его глаза потемнели, превращаясь в две черные бездны, а желваки бешено заходили ходуном. Без лишних слов он сделал шаг назад, быстрым, резким движением полностью избавился от своего белья, демонстрируя мне всю силу своего сумасшедшего мужского желания, а после уверенно направился к скрытому в стене сейфу.

Я не успела даже сообразить, что происходит, как Кирилл вернулся. Он резко, бесцеремонно развернул моё тело спиной к себе, сильно вжимая меня животом прямо в столешницу. Прежде чем я успела издать хоть звук, он перехватил мои руки за спиной и со знанием дела, жестко связал мои кисти плотным черным шелком, а затем зафиксировал их еще одним узлом чуть выше локтей, полностью лишая меня возможности защищаться.

— Ты сама пришла в мою клетку, Кара, — прозвучал над ухом его низкий, рокочущий, пугающий голос. — А из моей клетки выхода нет.

В ту же секунду воздух кабинета прорезал резкий свист, и по моим обнаженным ягодицам прилетел хлесткий, обжигающий удар. Я громко, испуганно охнула, выгибаясь дугой на столе от этой внезапной вспышки боли и удовольствия, а Кирилл, пользуясь моментом, одним мощным движением вошел в меня до самого предела.

— Этот наряд тебе очень идёт, Карамель, — хрипло прорычал он мне в шею, и по ягодице прилетел второй, еще более сильный шлепок. — Но ты совершенно не подумала о последствиях, надевая его сегодня.

Я снова судорожно охнула, от неожиданности упираясь лбом в гладкую поверхность стола и судорожно хватая ртом воздух. Внизу живота всё стянулось в один безумный, пылающий узел.

— Ты... ты чудовище, Кирилл! Самое настоящее чудовище! — вздергивая голову и оборачиваясь к нему через плечо, закричала я сквозь слезы.

— Знаю, моя красавица, — порочно усмехнулся он, переходя на глубокие, размеренные и невероятно мощные толчки, которые с каждым разом выбивали из моих легких весь кислород. — Знаю. А ты — мой самый любимый, самый сладкий грех в этой жизни. Я так по тебе скучал, Карамель... Ты бы знала, как сильно я по тебе скучал.

Его близость сводила меня с ума. Он брал меня странно: одновременно невероятно нежно, бережно придерживая за талию, и в то же время дико, грубо, развратно. Я совершенно не понимала, как в одном мужчине можно совмещать такую пугающую жестокость и запредельную заботу, но моё тело плавилось в его руках, получая безумное удовольствие. Кирилл на секунду замер, откинул в сторону свою «игрушку», и, скосив глаза, я увидела, как на пол с тихим стуком упала короткая кожаная плётка.

А после он просто крепко взял меня за связанные шелком руки, приподнимая моё тело над столом, и начал входить в меня еще сильнее, глубже и быстрее. Мои громкие, частые стоны эхом разносились по всему огромному кабинету. Кирилл исступленно покрывал мою мокрую от пота шею и плечи горячими поцелуями, оставляя там новые багровые укусы, и безумно, хрипло шептал в самые уши о том, как сильно любит меня все эти месяцы. И я плавилась, окончательно растворяясь в его тяжелом, удушающем жаре, пока моё тело не задрожало в финальных, судорожных конвульсиях экстаза прямо в его надежных объятиях...

— Ненавижу тебя... — едва слышно, разбито прошептала я, пуская горячие, облегчающие слезы прямо на гладкую поверхность графитового стола.

— Надеюсь, на твоем языке это всё ещё означает, что любишь, — хрипло, сокрушительно прошептал он мне в самое ухо.

Его голос вибрировал от запредельного, дикого напряжения, пока его сильное тело содрогалось, вжимаясь в меня до самого победного, оглушительного конца своей разрядки. Кирилл намертво зафиксировал мои бёдра, заставляя меня принять его до последней капли, разделяя этот сумасшедший финал на двоих.

Когда шторм наконец утих, в кабинете пятидесятого этажа повисла оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая только нашим тяжелым, рваным дыханием. Кирилл не поспешил отстраниться. Он медленно, с давящей собственнической нежностью прижал меня к себе со спины. Его большая ладонь аккуратно легла на моё горло, не сжимая, а лишь властно заставляя меня слегка повернуть голову в его сторону, чтобы я смотрела только на него.

Я встретилась взглядом с его потемневшими, очищенными от злости льдистыми глазами. В них больше не было криминального холода — только безграничная, всепоглощающая любовь к своей маленькой Карамели.

— Я не нарушал своего обещания, Кара, — пугающе тихо, но так твердо проговорил он, обжигая мои искусанные губы дыханием. — И я был верен тебе до самого конца. Каждый чертов день этого года. Поняла меня?

Я прерывисто вздохнула, чувствуя, как внутри всё ещё бурлит ядерная смесь из ушедшей злости и нахлынувшего облегчения. Вскинула на него свои полные слёз глаза и с какой-то детской, упрямой обидой спросила:

— И что… мне даже некому вырвать волосы? Вообще ни одной сучке?

Кирилл на секунду замер от моей женской логики, а затем хрипло рассмеялся на весь кабинет. Этот его искренний, громкий смех окончательно уничтожил остатки напряжения. Он все же выпустил моё тело из этого жесткого капкана, но вместо того, чтобы сразу отпустить, просто развернул меня к себе лицом, всё ещё не удосужившись развязать мои стянутые запястья за спиной.

В ту же секунду я отчетливо почувствовала, как по моим ногам изнутри медленно потекла горячая влага — свидетельство его недавней, сумасшедшей разрядки. Мои щеки тут же предательски обдало густым румянцем.

— Ты что, разочарована, Карамель? — Кирилл хищно, до опасного блеска в глазах сузил зрачки и издевательски выгнул идеальную бровь. — Может быть, мне всё-таки есть кому сломать хребет? Какому-нибудь настырному студенту, м?

— А разве ты мало кому сломал за этот долгий год? — ядовито парировала я, упрямо дернув плечом и стараясь не смотреть на то, в каком виде сейчас стою перед ним.

Услышав мой колючий ответ, Кирилл лишь тихо посмеялся. Он подался вперед и с запредельной, умопомрачительной нежностью уткнулся своим лбом прямо в мой, заставляя меня прикрыть глаза от этого интимного жеста.

— Много кому сломал, любимая... — тихо, одним лишь горячим выдохом проговорил он мне в самые губы. — Слишком многим пришлось переломать кости, чтобы ты сейчас могла спокойно сидеть здесь, в моем кабинете.

Он оставил на моих опухших, зацелованных губах быстрый, но невероятно глубокий поцелуй. А после Кирилл просто неторопливо протянул руку мне за спину. Его ловкие пальцы в один щелчок ослабили натяжение плотной ткани, плавно развязывая мои руки и выпуская меня из этого сладкого, греховного плена окончательно. Черный шелк скользнул по коже на пол, и я наконец-то смогла свободно вздохнуть, утыкаясь лицом в его плечо...

Глава 17

Клетка на двоих

Я привез Каралину к себе домой. К этому моменту на мегаполис уже стремительно опускался теплый майский вечер, окрашивая небо над верхушками деревьев в глубокие чернильные тона.

Моё логово полностью отражало мою суть. Это был монументальный трехэтажный особняк в стиле ультрасовременного минимализма, построенный по индивидуальному заказу в закрытом пригородном поселке. Весь фасад здания был выполнен из матового угольно-черного бетона и композитных материалов глубокого темного оттенка, без единого светлого пятна. Огромные панорамные окна в пол занимали почти всю площадь стен, а по периметру террас и ярусов тянулась скрытая светодиодная подсветка теплого янтарного цвета, которая в вечерних сумерках заставляла этот черный монолит выглядеть пугающе роскошно и дорого. Дом стоял на холме, окруженный каскадными каменными лестницами со встроенными лампами и ухоженными вечнозелеными кустарниками. На широкой парковочной зоне перед парадным входом, выложенной серой матовой плиткой, уже хищно замер мой любимый черный Rolls-Royce.

Я заглушил мотор, вышел из машины и открыл пассажирскую дверь. Каралина, укутанная в мой пиджак прямо поверх своего платья, медленно вышла на прохладный воздух. На её лице всё еще читалась легкая растерянность, а прическа слегка растрепалась после нашего сумасшедшего урагана.

Подхватив её небольшую дорожную сумку с заднего сиденья, я уверенно перехватил Карамель за талию, прижимая к своему боку, и мы поднялись по ступеням. Стеклянные двери с электронным замком бесшумно разъехались в стороны, и мы вошли в сам дом.

Мы сразу попали в двухсветную гостиную, которая больше напоминала тёмный королевский зал. Потолки уходили на высоту двух этажей, а в самом центре этого бездонного пространства величественно горела огромная многоярусная люстра из хрусталя и черного металла. Пол был выложен крупным матовым графитовым кафелем. По центру располагалась роскошная зона отдыха: массивные, невероятно глубокие диваны из премиального черного бархата, обступившие низкий журнальный столик из цельного куска полированного мрамора, на котором уже уютно горели ароматические свечи. Слева высилась парящая лестница с янтарной подсветкой ступеней и стеклянными перилами, уходящая на второй ярус.

Я опустил сумку на пол и посмотрел на Каралину. Она замерла на пороге, смешно приоткрыв рот от шока. Её огромные глаза лихорадочно бегали по сторонам, жадно впитывая каждую деталь этой роскошной клетки. На её лице читалось такое забавное, искреннее девичье удивление, что я невольно улыбнулся.

Я бережно наклонился и сам помог ей расстегнуть тонкие ремешки на её босоножках, заставляя её остаться босиком на прохладном полу. Карамель от такой интимной заботы мгновенно смутилась, на щеках проступил очаровательный румянец, и она попыталась спрятать лицо в воротнике моего огромного пиджака. Чёрт, это её внезапное смущение заводило меня вдвойне. Внутри зарычал голодный зверь, и мне стоило огромных усилий сдержать себя и не взять её прямо здесь, на этом диване, выплескивая всю жажду, что сжигала меня за этот долгий год разлуки.

Я заставил себ