В клетке его грехов

Я сжал челюсти с такой силой, что зубы отчетливо скрипнули в тишине номера. Посмотрел на её изломанную фигуру на простынях, и мне захотелось задушить самого себя.— Надеюсь, в твоей спортивной сумке есть штаны, — прошипел я, пытаясь вернуть голосу хоть какую-то жесткость, чтобы окончательно не завыть от собственной вины. — Иначе ты останешься здесь, в этом номере.

На мой вопрос она лишь беззвучно, слабо кивнула головой.

— Жди... — глухо проговорил я.

Быстро собрав с пола свое разбросанное белье и брюки, я натянул всё на себя, даже не заботясь о рубашке. Схватив ключи от машины со стола, я быстрыми шагами вышел из номера, направляясь к лифту.

Я должен был остановиться. Обязан был сообразить, когда почувствовал, как она судорожно, до боли сжимается вокруг моего члена. Она была такая невероятно узкая, тесная, что у меня с самого начала поплыло перед глазами. Но я в своем ревном психозе не придал этому значения. Подумал, дурак, что у неё просто было мало партнеров в жизни или ещё что-то... Я начисто потерял контроль.

— Дьявол, — глухо прошипел я, опуская голову вниз и зло, исподлобья смотря на своё отражение в золоченом зеркале лифта. На меня глядел настоящий монстр.

Добравшись до внедорожника, я рванул заднюю дверь, схватил её спортивную сумку с вещами и на одном дыхании вернулся в номер. Перешагнул порог спальни и замер.

В комнате её уже не было. Как и простыни на кровати — матрас был полностью голым. Из ванной комнаты доносился плотный, непрекращающийся шум льющейся воды.

— Карамель? — позвал я, подойдя ближе и коротко постучав в деревянную дверь. Она не ответила. — Кара? — и снова мертвый молчок. — Каролина! — уже более строго, теряя остатки терпения от нарастающей паники, потребовал я.

В ответ — только гул водопада за стеной.

— Дьявол! — рыкнул я.

Не став больше тратить время на уговоры, я просто с размаху всадил плечо в хлипкий замок и выбил эту хренову дверь. Створка с треском распахнулась, являя мне картину, от которой у меня внутри всё окончательно выгорело дотла.

Она сидела прямо на полу душевой кабины, под безжалостными, хлещущими напорами горячей воды. Сжав колени руками и уткнувшись в них лицом, Каралина безудержно, навзрыд рыдала, а её хрупкие плечи судорожно вздрагивали. А проклятая, сорванная с постели простыня валялась прямо у неё в ногах, и бледная вода в сливе медленно окрашивалась в розовый цвет, унося мою страшную, непоправимую вину в канализацию...

Глава 13

Осколки гордости

Стоило двери номера со щелчком захлопнуться за его спиной, как я тут же, преодолевая слабость, подскочила с постели. Внутри всё невыносимо жгло и болело. Но сильнее физической боли во мне полыхала дикая, удушающая ярость. Я злилась. Дико, до скрежета зубов злилась сама на себя! Я не должна была плакать перед ним. Не должна была показывать эту жалкую слабость и уязвимость. Я обязана была до последнего выпускать свои колючие иголки, плеваться ядом, закрываться от него щитами, но вместо этого... я просто сломалась и сдалась.

Опустив взгляд на постель, я похолодела. Глядя на то страшное, огромное темно-красное пятно, которое расплылось на белоснежной ткани, я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Схватив простыню обеими руками, я с яростным криком сорвала её с матраса, скомкала и, едва перебирая ватные ноги, утащила в ванную.

Я швырнула эту проклятую ткань на пол душевой кабины и принялась с остервенением, со всей силы пинать её ногами, рыча сквозь слезы:

— Чудовище! Просто дикое, безжалостное чудовище! Ненавижу тебя! Ненавижу!

Рыдания душили меня, разрывая грудную клетку. В голове набатом стучали его жесткие, несправедливые обвинения. Я отдала ему самое дорогое, что у меня было. Свою чистоту, свою первую взрослую страсть. А он? Он просто назвал меня дурой. Наорал и сбежал, брезгливо бросив на ходу фразу про штаны.

В душу закрался леденящий, ядовитый страх. Что же теперь... я ему такая не нужна? Моя неопытность, эта кровь на постели — это всё его испугало и разочаровало? Ему, великому мафиозному боссу, больше подходят другие? Опытные, раскрепощенные красотки, которые досконально знают сотни пошлых трюков и умеют ублажать его раздутое мужское эго?

— Козел... — хрипло шикнула я в пустоту, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Я обессиленно опустилась прямо на кафельный пол душевой кабины, подтянула колени к груди и снова разрыдалась навзрыд, до икоты. Дрожащей рукой я крутанула кран, врубая горячий душ на полную мощность. Тяжелые, плотные струи воды хлынули мне на голову, мгновенно смывая мои слезы и смешиваясь с ними в грязном сливе. Простыня у моих ног медленно промокала, отдавая воде розовый оттенок.

В голове всё оглушительно шумело, а внутри болело так, что хотелось выть. Но почему... почему мне на самом деле так невыносимо больно? Ведь дело было совсем не в физических ощущениях. Я поймала себя на пугающей, честной мысли: я не жалею. Ни на секунду не жалею о том, что между нами произошло. Моё тело до сих пор помнило жар его татуировок и силу его рук.

Боль была чисто моральной. Она давила на сердце многотонной плитой. Почему мне так больно в груди? Что мне делать теперь, после этой катастрофы. Он снова исчезнет из моей жизни, как десять лет назад? Просто соберет вещи и уедет, потому что я его спугнула своей дурацкой девственностью?

Внутри меня бушевал филиал ада. Я одновременно больше никогда в жизни не хотела видеть его суровую, порочную физиономию, и в тот же самый момент... отчаянно, до дрожи в пальцах мечтала, чтобы он прямо сейчас вернулся. Чтобы он вошел, крепко прижал меня к своей широкой груди и тихо, мягко сказал, что всё нормально.

Сквозь плотную стену падающей воды и удушающие рыдания я даже не услышала никакого шума. Я сама не поняла, как Кирилл вдруг снова оказался около меня, прямо внутри тесной душевой кабины. Сквозь пелену слез я заторможенно захлопала ресницами, уставшись на его мокрые брюки.

Мозг панически соображал: как?! Я же точно помню, что закрывала за ним дверь ванной комнаты...

Кирилл опустился около меня на колени прямо на мокрый кафель, совершенно не заботясь о своих брюках, прямо на эту кровавую простынь. Он просто молча, одним сильным движением притянул моё дрожащее тело к себе на колени, усаживая к себе лицом и закрывая своей широкой спиной от безжалостных струй воды.

При ярком, бьющем по глазам свете ванной комнаты мне вдруг стало безумно неловко вот так вот голой сидеть с ним тело к телу. На мне не было ровным счетом ничего, вся моя бунтарская броня была сорвана, но Кириллу, кажется, было на это абсолютно все равно. Он просто смотрел на меня сверху вниз, бережно держа моё заплаканное лицо в своих огромных ладонях, а я так и замерла, не смея пошевелиться или лишний раз подышать.

— Я должен был знать, Карамель… — негромко, с непривычной хрипотой проговорил он, стирая большими пальцами слезы с моих щек. — Должен был знать об этом заранее. Нельзя было такое скрывать от меня, слышишь? Я ведь… я был уверен, что у тебя уже давно был мужчина. Тот же самый олух Макс или еще кто-то из твоих малолеток в университете.

Упоминание Макса и его вечные подозрения в такой момент почему-то задели меня за живое, мгновенно превращая остатки паники в злость. Я тут же дернулась, вырываясь из его рук, и резко вскочила с его колен, оставаясь стоять под душем.

— Ну простите, Северский, что я оказалась такой дефектной и неопытной для тебя, дедуля! — яростно выкрикнула я сквозь шум воды, утирая лицо мокрой ладонью. — И что было бы, если бы я сказала тебе правду?! Ты бы просто бросил меня одну в этом номере и пошел искать себе очередную опытную красотку для разряда своей злости?! Или что?! Или снова свалил бы из моей жизни на следующие десять лет, потому что Карамель оказалась слишком сложной и горькой?!

Кирилл тут же встал на ноги сам — высокий, разгоряченный, с опасно потемневшим взглядом.

— Ты ни черта не понимаешь, что именно я хочу тебе сказать! — разочарованно и зло проговорил он, и его желваки ходили ходуном. — Я тебя сломал, понимаешь ты это или нет?! — рявкнул он на всю ванную, и этот громовой голос заставил меня инстинктивно вздрогнуть. — Я должен был быть нежен с тобой! Я был бы нежен, ясно тебе?! А что сделал я в своем гребаном психозе? Изранил, разорвал твое тело, которое нужно было беречь, охранять и любить больше всего на свете!

Он тут же в один шаг снова сократил между нами расстояние, лишая меня кислорода, и опять жестко, но бережно взял моё лицо в свои ладони. Кирилл склонился ко мне так низко, что у меня перехватило дыхание, а по коже лавиной посыпались мурашки. Его глаза сейчас буквально плескались невыносимой, осязаемой болью и искренним сожалением.

— Ты мой самый любимый грех, Кара… — тихо прошептал он мне прямо в губы. — Но я не должен был делать этого сегодня. Не должен был переходить черту, пока ты сама действительно и осознанно этого не поняла. Всё должно было быть совершенно иначе. Я должен был подарить тебе красивый, нежный и безупречный первый раз, а не это месиво.

— Тогда уходи, — едва слышно, упрямо проговорила я, чувствуя, как новое рыдание подкатывает к горлу. — Если ты так сильно жалеешь о том, что между нами произошло… просто уходи.

На мой капризный, отчаянный ультиматум Кирилл лишь хрипло, цинично посмеялся мне прямо в губы, обжигая кожу своим горячим дыханием.

— Нет, Кара, — выдохнул он, и в его голосе снова звенящей струной прорезалась пугающая, строгая сталь. — Теперь я тебя уже точно никуда не отпущу. Можешь даже не мечтать об этом. После сегодняшней ночи ты окончательно и бесповоротно должна зарубить себе на своем красивом носу: только я имею право смотреть на тебя и трогать это тело. Только мои руки будут касаться этой кожи, а эти губы… — он медленно, с давящей нежностью провел большим пальцем по моей нижней, припухшей губе, — их отныне могу целовать только я. Забудь про своего Макса, про парней из университета или кого-либо еще. Если я хоть еще один раз узнаю или увижу, что ты нарушила мое слово, или какой-то ублюдок позволит себе лишнего в твой адрес… я не отпущу его до тех пор, пока он не окажется на больничной койке со сломанным хребтом. Уяснила?

— Ты чудовище, — проговорила я ему едва различимым шёпотом, завороженно глядя в его сумасшедшие глаза.

— А ты моя любимая красавица, Карамель, — в тон мне отозвался он, наклоняясь еще ниже. — Самая любимая.

И после этого он меня снова поцеловал. Но этот поцелуй был совершенно другим. Он целовал меня невероятно нежно, мягко, бережно, без капли прежнего напора и злости, словно извиняясь за каждую секунду моей боли.

Я снова расплакалась, окончательно теряя остатки воли, и сама крепко обвила руками его мокрую шею, прижимаясь к нему всем телом прямо под теплыми струями душа. В голове всё кружилось ураганом. Он меня что… любит? Или просто для красоты так сказал, чтобы успокоить мою девичью истерику? Я не совсем это поняла своим затуманенным мозгом. Но, глядя на то, как его сильные руки крепко и надежно баюкают меня в этой душевой кабине, я вдруг осознала, что это всё сейчас было и не важно вовсе.

Кирилл не стал уходить. Он шагнул обратно под плотные струи теплой воды, сорвал с себя остатки промокшей одежды и прижал моё обнаженное тело к себе так отчаянно и бережно, словно я была хрустальной. Он целовал меня нежно, глубоко, с такой отчаянной лаской, что у меня перехватило дыхание, и я сама изо всех сил потянулась к нему, сжимая в ладонях его мокрые плечи.

Из его груди вырвался глухой, согласный рык. Смыв с моей и своей кожи следы моей первой крови, он мягко отстранился, заглядывая мне в глаза. Его льдистый взгляд теперь казался непривычно теплым, наполненным чистым раскаянием.

— Не нужно этого делать, Карамель, — прерывисто прошептал он, обжигая мои губы дыханием. — Тебе нужно сделать передых. Нам абсолютно некуда торопиться, маленькая. Тебе сейчас снова будет больно, я не прощу себе этого.

Но страсть и упрямое желание быть к нему как можно ближе стерли все мои страхи. Я отчаянно цеплялась за его шею, отказываясь отпускать. Поняв, что я не отступлю, Кирилл осторожно выключил воду. Он ловко подхватил меня под бедра, вынес из ванной комнаты обратно в спальню и бережно уложил на кровать.

Теперь это был совершенно другой мужчина. В его движениях не осталось ни капли жестокости и ревности — он был максимально нежен, чуток и внимателен. Кирилл навис надо мной, бережно опираясь на локти, и пристально следил за каждой моей эмоцией, за каждым мимолетным дерганием губ или судорожным вздохом. Поначалу мне и правда было неприятно — внутри всё еще слегка жгло и тянуло от его первого, резкого вторжения. Но Кирилл двигался издевательски медленно, замирая при каждом моем тихом всхлипе и покрывая мое лицо успокаивающими поцелуями.

Постепенно эта волна дискомфорта отступила, полностью сменяясь совершенно иным, странным и до безумия приятным ощущением. Внизу живота разлилось такое пульсирующее тепло, что мне больше не хотелось растягивать это томительное ожидание. Внутри проснулась былая дерзость. Перехватив всю инициативу на себя, я заставила Кирилла лечь на спину, а сама уверенно забралась на него сверху.

В легких, тягучих покачиваниях я двигалась на его бедрах, не сводя взгляда с его порочного, красивого лица. Это было так интимно, так греховно и сладко, что у меня кружилась голова. В какой-то момент от ритмичных звуков наших тел и трения простыней умная неоновая подсветка под подиумом кровати сошла с ума — фиолетовый свет стал хаотично сменяться яркими розовыми, синими и багровыми оттенками. От этой абсурдной дискотеки в самый пиковый момент мы оба не выдержали и тихо, искренне рассмеялись прямо друг другу в губы, сбрасывая остатки удушающего напряжения.

Но смех быстро растаял, уступая место нарастающему экстазу. Темп становился всё быстрее, жестче и горячее. Кирилл тяжело, шумно дышал, запрокидывая голову назад на подушки и до белых костяшек сжимая мои бедра своими огромными руками, направляя каждое мое движение. Желваки на его лице ходили ходуном, а татуировки на груди лоснились от пота.

— Всё правильно?— прошептала я ему, низко склоняясь к его лицу и со всей страстью впиваясь в его губы. — Всё именно так, как должно быть, Кирилл?

— Да, Кара... да... — хрипел он мне в ответ, окончательно теряя контроль от моего ритма. — Чёрт...

Его глаза потемнели, превращаясь в две черные бездны. Из его груди вырвался судорожный, победный рык Чудовища, и он намертво зафиксировал мои бедра на месте, утягивая нас обоих в ослепительный финал нашего самого главного общего греха...

Прежде чем провалиться в глубокое беспамятство, Кирилл ещё долго шептал мне на ухо тихие, невероятно нежные и приятные слова. Они звучали так ласково, интимно и совершенно не вязались с его суровой, опасной криминальной внешностью.

Кирилл уснул первым, продолжая собственнически, намертво прижимать моё тело к своей широкой груди, словно защищая от всего мира. А я ещё какое-то время просто лежала без движения в темноте и молча смотрела на его расслабленное во сне лицо.

В голове крутился ураган мыслей. Всё происходящее казалось мне до безумия правильным и пугающе неправильным одновременно. Я прекрасно понимала, что мы играем со смертью. Когда Матвей узнает... он прибьет нас обоих на месте, я была в этом абсолютно уверена. Брат доверил ему меня, пустил в наш дом, а мы перешли все возможные границы. Но как теперь объяснить брату то, что творится в моей душе? Как объяснить Матвею, что я всем сердцем люблю его лучшего друга? Этого сурового, татуированного и опасного дедулю...

Мягко усмехнувшись своим собственным мыслям, я поглубже зарылась носом в его шею, вдыхая родной аромат табака и парфюма. Прижавшись к его горячему телу ещё теснее, я наконец закрыла глаза и спокойно уснула, растворяясь в его надежных руках до самого утра.

Стоило нам вернуться с самого утра домой, как удушающая идиллия отеля разбилась о суровую реальность. На подъездной дорожке особняка телефон Кирилла зазвонил так настойчиво, что воздух в салоне внезапно снова стал холодным. Он коротко бросил в динамик пару жестких фраз, и я поняла — его криминальный мир снова требует личного присутствия.

Он умчался, ничего мне не сказав толком о своих делах. Всё, что он успел сделать перед уходом — это бесшумно прокрасться в мою спальню, пока я переодевалась, подойти со спины и мягко, с запредельной нежностью поцеловать меня в макушку. Точно так же, как целовал маленькую девчонку десять лет назад.

— Скоро вернусь, — тихо, одним лишь выдохом пообещал он.

Но стоило этим двум словам сорваться с его губ, как у меня внутри всё яростно запротестовало. По телу пробежала ледяная судорога. Эта дурацкая, банальная фраза никогда в жизни не давала мне покоя. Она была моим личным триггером, моим главным детским кошмаром. Даже когда Матвей каждое утро уходил на работу в свой офис и бросал мне на ходу это «скоро буду», у меня в груди сжимались невидимые тиски. С тех самых пор, как родители уехали на машине и не вернулись, мой израненный мозг всегда рисовал один и тот же страшный сценарий. Я моментально представляла, что человек, который сейчас выходит за порог этого дома, больше никогда в него не вернётся. Не напишет. Не позвонит. Растворится в небытии. Что меня снова все бросят и оставят одну выживать в сером казенном аду.

Но ведь Кирилл вернётся... Правда? — отчаянно подумала я, пытаясь заглушить панику и голос разума. Он ведь теперь каждый день здесь, со мной. Всегда рядом, за тонкой балконной перегородкой.

Пытаясь прогнать липкий страх, я упрямо улыбнулась ему. Сбросив всю свою напускную гордость, я сама порывисто потянулась вперед, обвила руками его шею и притянула его губы к своим, вкладывая в этот поцелуй всю свою скрытую мольбу не исчезать.

Кирилл ответил на поцелуй — жадно, глубоко, но через секунду с тяжелым вздохом отстранился, мягко перехватывая мои запястья. Его глаза были темными от напряжения.— Карамель, у меня действительно нет времени, — тихо, но твердо проговорил он, бросая взгляд на вибрирующий в кармане мобильник.

Он отпустил мои руки, круто развернулся и стремительно вышел. Спустя мгновение внизу хлопнула тяжелая входная дверь, и особняк погрузился в давящую тишину.

Стоило мне спуститься в гостиную за водой, надеясь хоть немного успокоить дрожь внутри, как я замерла на месте. На диване, тяжело дыша и зловеще скрестив руки на груди, уже сидел Матвей. На часах не было и восьми утра, но брат выглядел пугающе злым, взвинченным и смертельно встревоженным. По его темным кругам под глазами было ясно, что он не спал ни единой минуты.

— Где вы были? — глухо, со стальным скрежетом проговорил он, в упор глядя на меня.

— Что? — я на автомате повернулась к нему, судорожно сжимая в ладони стакан с холодной водой и пытаясь удержать маску безразличия. — Матвей, ты о чём вообще?

— Мне твоя подруга Катька всю ночь названивала в истерике! — брат резко подался вперед. — Говорила, что тебя с вечеринки украло какое-то татуированное чудовище. Этот, — он кивнул в сторону пустой гостевой комнаты Кирилла, — вчера тоже сорвался из дома как бешеный после чьего-то звонка, едва ворота не снес. Я звонил вам обоим всю чертову ночь, но вы оба были недоступны! А теперь возвращаетесь домой вместе, чуть ли не под ручку. Так я повторю свой вопрос, Каралина: где вы были?!

— Ты что, паранойишь, Матвей? — попыталась я огрызнуться, пятясь к кухонному гарнитуру. — Сбавь обороты.

Брат тут же вскочил с дивана и в два широких шага сократил между нами расстояние, нависая надо мной. В его глазах плясало опасное, бешеное пламя.— Каралина! — прорычал он мне прямо в лицо. — Тебе исполнилось восемнадцать, и это ни хрена не дает тебе права врать мне и делать всё, что вздумается! Я всё ещё за тебя отвечаю, поняла?! Я твой старший брат!

— Матвей... Я вообще не понимаю, почему ты так злишься, — мой голос предательски дрогнул. — Я же дома. Собрала вещи и приехала. Со мной всё хорошо, видишь? Живая и целая.

Брат посмотрел на меня с дикой, яростной злобой. А в следующую секунду он вдруг нахмурился, его взгляд зафиксировался на моей шее, и он резким движением руки откинул мои волосы назад.

Матвей на мгновение онемел, а затем сделал шаг назад, и его лицо побелело от подступившей к горлу ярости.

— Я его убью... Ты меня поняла? — его голос упал до зловещего ультразвука. — Если это сделал он... я его нахрен убью!

Я в панике тут же развернулась лицом к блестящей стеклянной поверхности кухонного гарнитура, испуганно разглядывая свое отражение. О боже... Моя шея и ключицы были буквально сплошь усыпаны яркими, багровыми засосами и укусами, которые Кирилл властно оставил мне в номере отеля. Скрыть это было невозможно.

«Вот же блин...» — панически шикнула я про себя, судорожно прикрывая кожу распущенными волосами и пытаясь спасти ситуацию.

— Это... это не он! Кирилл тут вообще ни при чём! — выкрикнула я первую пришедшую в голову ложь.

— Тогда я убью того ублюдка, кто это сделал! — Матвей окончательно потерял контроль над собой. Он рявкал так зло и громко, что у него буквально слюни вылетали изо рта, а вены на шее вздулись. — Кто это?! Тебя видели у бассейна с Кириллом, а теперь ты возвращаешься в таком виде! Отвечай, кто к тебе прикоснулся?!

— Да какая тебе разница, кто?! — так же громко, со слезами паники крикнула я ему в ответ, теряя остатки самообладания.

Матвей не выдержал. Он сильно, до боли схватил меня за руку, яростно дергая на себя и заставляя смотреть прямо в его раненые, полные бессилия глаза.

— Мне надоел уже твой капризный характер, ты меня поняла?! — тяжело дыша, выкрикнул брат, и в его голосе прорезалась вся та боль, которую он копил годами. — Я всё тебе позволял, Караля! На всё закрывал глаза после детского дома, потакал любым твоим капризам и жил всё это время только ради тебя одной! Ночами не спал, вкалывал как проклятый, судился с опекой! Это была, сука, моя обязанность — защитить тебя! А теперь ты заявляешь, что меня это не касается?!

Его пальцы сжались на моем запястье еще сильнее, но я даже не пискнула, раздавленная его криком.

— Я всегда должен знать, куда ты уходишь и с кем, ясно?! — Матвей почти умоляюще заглянул мне в душу. — Чтобы в любой чертов момент успеть приехать и вытащить тебя из очередной задницы! Поэтому просто скажи мне... Кто этот гондон? Кто это сделал, и всё!

Я стояла перед ним, чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы, а стакан с водой мелко дрожит в руке. Ложь завязалась в такой тугой узел, что один неверный вдох — и вся наша семья, включая Кирилла, взлетит на воздух прямо в этой гостиной...

— Я повторю, — тише, уже умоляюще проговорил он, и на его глазах у самого отчаянно проступили слезы. — И не дай бог ты мне соврешь. Поверь мне, ты пожалеешь. Я закрою тебя в этом гребаном доме, поставлю около тебя десятки охраны, прислугу и всё остальное, что я могу себе позволить. Их нет здесь только по твоей просьбе. Потому что ты не любишь чужих людей в доме. Всё только ради тебя. Так сделай хотя бы что-то ради меня хоть раз. Скажи правду. Это сделал он?

Я лишь тяжело сглотнула. По щекам потекли еще большие слезы, а ком встал в горле как камень. Защищать Кирилла дальше, глядя в раздавленные глаза брата, было невозможно.

Я лишь кивнула.

— Ты с ним спала?

И я снова кивнула.

Матвей после этого признания просто отдернул от меня руку, словно обжегся. Его желваки бешено заходили ходуном, лицо перекосило от дикой обиды и ярости, и он со всей силы ударил кулаком по кухонному холодильнику, оставляя на металле глубокую вмятину. Я пискнула от страха, ладони задрожали, и мой стеклянный стакан с грохотом упал на мраморный пол, разбившись на сотни мелких осколков.

— Ты остаёшься в своей комнате, пока я не разрешу выйти, — ледяным тоном проговорил он, разворачиваясь к выходу.

— Ты не можешь! — тут же запротестовала я судорожно, делая шаг по осколкам. — Матвей, стой!

— Я просто его просил, Караля! — заорал он, резко оборачиваясь, разделяя между нами расстояние и начиная крушить и раскидывать в стороны всё, что попадалось под руку — стулья, посуду, декор. — Не смотреть на тебя как на женщину! Я, сука, просил его не смотреть на тебя! Дьявол, он тебе сказки читал! Сладостями баловал! Мы вместе тебя, мелкую, няньчили! А теперь он тебя трахает?! Ты с ума сошла, Каралина?!

— Матвей! — заплакала я сильнее, закрывая лицо руками от его оглушительного, раненого крика. — Пожалуйста, выслушай!

— Живо в свою комнату! — заорал он мне напоследок так, что заложило уши.

Брат резко развернулся, вылетел из холла и вышел из дома, со всей дури хлопая тяжелой дверью.

Глава 14

Счета за преданность

Кирилл

Я сидел в кабинете одного из офисов, который снял месяц назад по причине того дерьма, которое мне пришлось расхлёбывать, как только я приехал в этот город. Поначалу планировалось решить всё быстро, но помимо своих основных дел я ввязался ещё в одно — криминальные хвосты Матвея. И я считал, что я обязан этим заняться, даже если придётся по уши залезть в грязь.