Там, где кончаешься ты

Я не дал ему закончить. Мой удар под дых был коротким и точным. Олег сложился, из его носа снова брызнуло красным, пачкая мои ботинки.

— Не завидуй, Олег, — я наклонился к самому его уху, понизив голос до вкрадчивого шепота. — Тебе-то теперь трахаться всё равно нечем. Как там твоя Вероника? Уверен, её до сих пор тошнит, стоит ей вспомнить твой окровавленный вялый член.

— Да пошёл ты… — выдавил он, теряя сознание от боли.

— Будешь висеть здесь, пока я не решу, что с тобой делать, — я выпрямился и поправил манжеты. — Я не люблю повторять дважды, а в первый раз ты сам отказался от свободы, выбрав верность своим мертвым хозяевам.

Я вышел из камеры, бросив короткий взгляд на Гришу. Тот всё понял без слов — режим «содержания» сменился на режим «медленного гниения».

Вернувшись в кабинет, я первым делом набрал номера нужных мне людей.

Я опустился в кресло и вывел на главный монитор изображение из её спальни. Влада спала. Мой ангел свернулся калачиком, всё ещё облаченный в мою рубашку — единственный символ моей власти, который она согласилась принять добровольно. Тонкая ткань задралась, обнажая изгиб бедер и нежную кожу, которую я знал до каждого миллиметра.

Я медленно провел пальцем по холодному стеклу монитора, имитируя прикосновение к её щеке, мысленно убирая мешающую прядь волос. Внизу живота мгновенно скрутило тугим узлом, кровь прилила к паху, заставляя джинсы стать невыносимо тесными.

Рыкнув от этой тягучей, животной потребности, я одним рывком расстегнул ширинку и освободил твердую плоть. Ладонь сомкнулась на нем, сминая кожу, пытаясь унять бешеную пульсацию. Перед глазами стоял тот безумный день в нашей постели: её запрокинутая голова, разметавшиеся волосы и крики моего имени, переходящие в хриплый стон.

Движения стали хаотичными, резкими, на грани боли. Я представлял, как вхожу в неё — глубоко, до самого предела, вышибая из неё мысли о горах, розах и других мужчинах. Я хотел трахнуть её до исступления, чтобы она забыла собственное имя, помня только мой ритм и мой запах.

Расстояние между нами сейчас казалось пыткой. Каждая миля, отделявшая мой кабинет от этого домика в горах, жгла меня изнутри. Её «отпуск» затянулся. Она слишком долго дышала воздухом, в котором нет меня.

— Скоро, ангелок, — прошептал я в пустоту кабинета, чувствуя, как разрядка накрывает меня горячей волной. — Очень скоро я затяну поводок так туго, что ты разучишься даже смотреть в сторону окна.

****

Я сидел в своем кресле, сжимая в руке чашку кофе. На мониторах разворачивалось безмолвное действо: мой человек, словно тень, скользил по комнатам их убежища. Девочки еще спали, не подозревая, что их «безопасный» мир только что был вскрыт моим приказом.

Он выполнял поручение с тихой, окуратной точностью. Шаг за шагом — и от самого порога до дверей спальни потянулась ковровая дорожка из лепестков белых роз. Белые бутоны, пышные и вызывающе нежные, теперь занимали каждую вазу, каждый свободный сантиметр столов. Домик превратился в белоснежную оранжерею, в огромную, благоухающую клумбу.

Внутри меня всё еще бесновался Демон. Он царапал ребра изнутри, требуя крови того ублюдка, который посмел подарить ей первый букет. Демон рычал мне прямо в мозг:

«Он коснулся её! Он вдыхал её запах! Может, его губы обжигали её, пока она таяла в его руках?!»

Я до хруста сжал челюсти, глядя на экран. Ревность была соленой и горькой. Мысль о том, что она могла улыбаться другому так, как улыбалась мне, выжигала изнутри всё живое. Но я заставил себя сделать глоток кофе и остыть.

Она поймет мой жест. Когда она откроет глаза и увидит тысячи роз — моих роз, — она осознает, что спрятаться невозможно. Что каждый её шаг по «тайным» тропам был задокументирован. Этот белоснежный плен напомнит ей: чьи бы цветы она ни принимала на склоне гор, в конечном итоге она просыпается в моей рубашке, в моем доме, под моим взглядом.

Она попросит прощения. Она приползет ко мне, задыхаясь от аромата этих цветов, и признает, что ей нужен только я. Потому что я не просто дарю ей розы — я владею самой почвой, на которой они растут.

— Красиво, не правда ли, ангелок? — прошептал я в пустоту, наблюдая, как на экране Влада начинает шевелиться в постели, пробуждаясь в своем новом, цветочном склепе.

Влада проснулась резко, вскинув голову, когда тишину дома прорезал придушенный вскрик Лили. Она выскочила из спальни, и я увидел, как они обе замерли на пороге, глядя на этот белоснежный ковер. Напуганная и одновременно ошеломленная Лиля по привычке потянулась к оружию — паранойя у неё была в крови, и она правильно чувствовала угрозу, исходящую от этой красоты. Она медленно, шаг за шагом, спускалась вниз, проверяя каждый угол.

А Влада... Влада вела себя иначе. Моя маленькая девочка. Она медленно пошла вперед, босыми ногами распинывая шелковистые лепестки, и на её лице расцвела улыбка. Та самая, ради которой я был готов сжечь этот мир.

Надеюсь, тебе нравится мой подарок, ангелок. Ты должна понимать, что белые розы теперь ассоциируются только со мной.

Я взял телефон и быстро набрал сообщение, глядя на её профиль на экране:

«Доброе утро, ангелок. Твоя улыбка — это мед для моей души. Надеюсь, аромат моих цветов вытравит из твоей памяти всё лишнее».

Я видел, как она вздрогнула, когда её телефон пискнул в руке.

«Если ты приехал, то где ты?»— высветилось на экране.

Я усмехнулся, глядя на то, как она мечется по дому среди белых лепестков, пытаясь отыскать меня в тенях. Мой маленький, наивный ангелок. Она думала, что я так просто выдам свое присутствие.

— Если бы я мог сейчас приехать... — прошептал я сам себе, чувствуя, как внутри всё сжимается от желания оказаться рядом и стереть эту улыбку с её губ своими поцелуями.

«Я приеду, но позже.», — быстро напечатал я, ставя точку в этом утреннем диалоге.

Я резким движением выключил все мониторы. Изображение её спальни, кухни, её растерянного лица — всё погасло, погружая кабинет в полумрак. Хватит на сегодня созерцания. Пора заняться настоящей грязью.

Я вышел из офиса, чувствуя, как в крови закипает холодный азарт. Марк — или тот, кто выдает себя за него — вчера совершил роковую ошибку. Он осквернил могилу Софи, пытаясь докопаться до правды, которую я похоронил слишком глубоко. Он думал, что роет землю под призраком, но на самом деле он рыл её под самим собой.

Мы с Гришей и парой моих церберов замерли над разверзнутой пастью раскопанной могилы. С потемневшего от дождей креста на меня смотрел мой ангелок — Софи улыбалась так искренне и широко, будто знала, какую дьявольскую игру я затеял. Одним резким движением я содрал фотографию. Глянец неприятно хрустнул в пальцах. Сама мысль о том, что ее лицо прибито к надгробию, вызывала у меня приступ неконтролируемой ярости. Она не была мертвой. Она была моей.

— Когда всё вскроется и пыль осядет... ты вернешь ей прежнее имя? — вкрадчиво спросил Гриша. Он не сводил глаз с пустой таблички, словно пытался разглядеть в ней будущее.

— Я дам ей выбрать самой, — отозвался я, сминая снимок в кулаке. — Мне плевать на буквы в паспорте. Пусть зовется хоть дьяволом, лишь бы оставалась в моей власти. Это всё, что имеет значение.

— Крест, твой отец никогда бы не одобрил то, что ты творишь ради одной девчонки, — раздался холодный голос за моей спиной.

Я медленно обернулся. Мой взгляд, тяжелый и обещающий скорую расправу, пригвоздил говорившего к месту.

— Неужели? — прошипел я, сокращая расстояние между нами. — Ты только что прилюдно оскорбил мою невесту? Своими жалкими намеками ты пытаешься сказать, что я должен променять на интересы клана свою будущую жену? Мать моих будущих детей и единственный смысл моей чертовой жизни?

Мужчина затравленно отшатнулся, его спесь испарилась, сменившись животным страхом.

— Я... я не это имел в виду..

— Нет, ты имел в виду именно это, — я перехватил его за ворот, заставляя почувствовать запах смерти, исходящий от разрытой ямы. — Я посмотрю на тебя, когда у тебя появится смысл жить. Посмотрим, будешь ли ты готов сжечь мир ради своей женщины или, как трусливый пес, бросишь ее подыхать в лапах тварей, подыскав себе замену поудобнее.

— Уберите здесь всё. Сделайте так, чтобы этой могилы никогда не существовало. Нет тела — нет и надгробия.

Гриша коротко кивнул парням, и те, не проронив ни слова, принялись за работу. Лопаты мерно вонзались в рыхлую землю, засыпая пустоту, которая больше не принадлежала Софи.

Я подошел вплотную к тому, кто посмел упомянуть моего отца, и ткнул пальцем ему в грудь, прямо в область сердца, если оно у него вообще было.

— А ты, — прошипел я, вглядываясь в его расширенные от страха зрачки, — ни черта не знаешь о моем отце. Ты думаешь, он был просто холодным дельцом? Ошибаешься. Он полмира перевернул, выжег целые семьи и переписал законы улиц ради своей женщины. А знаешь, почему? Только потому, что она дарила ему свою улыбку.

Я сделал паузу, давая ему прочувствовать весь вес моих слов. Вокруг нас на кладбище воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь глухими ударами земли о дно ямы.

— А теперь представь, на что способен я. Представь, что я сделаю с каждым из вас, со всем этим городом и с любым, кто встанет на моем пути, лишь за то, что онадарит эту улыбку мне? Для меня она не «девчонка». Она — мой алтарь. И я не советую тебе больше осквернять его своим сомнением.

— Я понял, — глухо отозвался он, опуская голову. В его голосе не было ничего, кроме раздавленной гордости. — Извини.

— Мне не нужны твои извинения, — я даже не взглянул в его сторону, продолжая наблюдать за тем, как Гриша ровняет землю. — Просто делай свою работу.

Я уже собирался развернуться к машине, как боковым зрением уловил резкое движение. Там, за густой стеной старых сосен, на самой границе кладбища, метнулась серая тень.

Я коротко кивнул Грише, едва заметно указав подбородком в сторону леса. Ему не нужны были лишние слова. Он и еще двое ребят сорвались с места одновременно, как слаженная свора гончих, почуявших кровь.

Тишину кладбища разорвал треск сучьев и глухой удар. Послышался сдавленный рык, переходящий в хрип, а затем — звук борьбы. Спустя минуту Гриша вышел из тени деревьев. Он тяжело дышал, а за ним по мокрой траве, брыкаясь и оставляя борозды в рыхлой земле, волочился человек.

Его лицо было залито кровью, одежда превратилась в лохмотья, но даже в таком состоянии он пытался сопротивляться, извиваясь в стальной хватке моих людей.

Я присел рядом с ним на корточки, глядя прямо в залитые кровью глаза. Холодный ветер завывал между надгробиями, но мне казалось, что воздух вокруг нас раскален до предела.

— Так-так, — прохрипел я сквозь маску, и мой голос прозвучал как скрежет металла. — Интересно. И кто это у нас тут такой любопытный? Где твой хозяин?

— Да пошёл ты… — выплюнул он вместе со сгустком багровой юшки.

Гриша не заставил себя ждать — короткий, жесткий пинок под дых заставил лазутчика сложиться пополам и жадно хватать ртом воздух.

— Повторяю для особо одаренных: где твой хозяин? — я надавил пальцем на его свежую рану, заставляя его вскрикнуть.

— В машине… на соседней улице… ждет товар, — прохрипел он, ломаясь под болью.

— Какой еще товар?

— Гроб. Мы его забрали буквально до вас… Он стоит на окраине, в фургоне.

— Прекрасно. Набери своему хозяину и скажи, что ждешь его здесь. Скажи, что у тебя «отличные новости» по поводу Софи.

Гриша еще раз доходчиво, парой ударов, объяснил парню, что будет, если в его голосе проскользнет хоть тень сомнения. Лазутчик, дрожащими пальцами, набрал сообщение. Ответ пришел быстро: «Буду через два часа».

— Два часа… — я хищно улыбнулся. — Нам как раз хватит времени на подготовку торжественной встречи.

Парни тут же принялись за дело, перехватывая фургон на окраине. А я, сжимая в руках тяжелый мешок, в котором теплилось «мясо», направился в противоположную сторону от кладбища.

Уверен, Мартину понравится мой сюрприз. Каково будет его разочарование, когда вместо долгожданного тела Софи он вскроет крышку гроба и обнаружит там остекленевший взгляд своего верного пса. Софи принадлежит мне. А Мартину достанутся только трупы тех, кого он посылает по её следу.

Гриша, как и подобает верному псу, организовал всё идеально. Мы сидели в тени старого ангара на окраине, слушая через направленный микрофон, как ломается психика Мартина. Его рев, полный бессильной ярости, был для меня слаще любой музыки. Он выл, проклиная моё имя, обещая мне все круги ада, не понимая одной простой истины: дьявола нельзя сослать в преисподнюю. Это мой дом. Я здесь хозяин.

А потом раздались гудки. Мартин, задыхаясь от злобы, набрал брата.

— Марк, у нас проблемы! — проорал он в трубку. — Твоей сучки больше нет в гробу! Да откуда я знаю, где она?! Они перехватили нас, мой человек мертв, в гробу только его голова!

Я подался вперед, вслушиваясь в каждое слово. Мартин сорвался на визг:

— Сам разбирайся с этим дерьмом, мне надоели ваши игры! Мне эта сука вообще не нужна, я умываю руки!

На том конце что-то коротко и тихо ответили. Повисла секундная пауза, а затем Мартин взорвался с новой силой:

— Ты нахрен издеваешься?! Я тут хуйнёй занимаюсь, могилы рою, а ты её уже нашел?! Вот ты мразь... Ты всё это время знал, где она?! Послушай сюда, братец! — орал Мартин в трубку, и я буквально видел, как у него раздуваются вены на шее. — Если эта девка и есть она, я нахрен оторву твои яйца! Я тут под полным прицелом, пока ты там строишь свою прекрасную жизнь фотографа. Ворон залёг на дно, до него не добраться, а сучку-мать охраняют псы Креста так, что муха не пролетит. Поэтому катись нахрен со своими планами! Ты ещё тупее, чем я мог подумать! — его крик переходил в хрип. — Ради бабы подставляешь людей под пули! Да мне плевать на твои чувства, Марк! Забирай её, и дело с концом! Нам нужен рычаг давления на Воронова, а не твои романтические прогулки по горам!

Мои брови взметнулись вверх, а Гриша рядом выдал такую тираду мата, что, казалось, воздух в машине потяжелел. Пазл не просто сложился — он ударил меня под дых своей очевидностью.

— Кажется, планы меняются, — процедил я, чувствуя, как внутри закипает ледяной коктейль из ярости и собственнического инстинкта. — Так вот, значит, с кем она гуляла по скалам. Вот чей «виноградный» вкус она так восторженно расписывала.

— Бронируй билеты, — бросил я Грише, выжимая педаль газа до упора. — Мы забираем их.

****

Битых четыре часа мы просеивали списки пассажиров, взламывали серверы пограничного контроля и до рези в глазах всматривались в зернистые записи с камер аэропортов. Лица мелькали бесконечной лентой, сливаясь в серую массу, и я уже начал сомневаться: то ли я окончательно выдохся, то ли этот ублюдок — настоящий мастер перевоплощения.

Мы уже были в небе, джет ровно гудел, неся нас обратно к моему ангелку, когда Гриша с силой захлопнул крышку своего планшета и подвинул ко мне ноутбук.

— Макс, я пробил всех фотографов, которые официально светились в том районе за неделю. Ну, мало ли... И вот на что наткнулся.

— Кто это? — процедил я.

— Это Андрей. Одноклассник Софи и тот самый парень, по которому она сохла в школе. Помнишь, ты еще хотел нанять его в охрану? Влада сама кидала ссылку на его профиль, когда мы искали лояльных людей. Но он тогда так и не ответил на приглашение.

Гриша мрачно усмехнулся, листая данные дальше.

— Возможно, удивишься, но по легенде он — свободный фотограф. Путешествует, снимает пейзажи... Якобы. Я связался с агентством, на которое он якобы работает. Ответ пришел минуту назад: у них нет такого сотрудника. Ни Андрея, ни Марка.

— Каким рейсом он прибыл? — я выплюнул этот вопрос, ожидая услышать номер частного джета или марку неприметного седана.

— Никаким, Макс. Этот парень не оставляет следов на обычных маршрутах. Он предпочитает воду или глухие лесные дороги. Но вот это тебя добьет... — Гриша нервно усмехнулся и развернул ко мне экран. — Он прилетел туда на вертолете, черт возьми.

Гриша издал короткий, злой смешок, запуская видео с частной вертолетной площадки на окраине района. Сквозь зернистость камеры было видно, как под оглушительный гул лопастей, пригибаясь к земле, из кабины выходит «Андрей».

— Отпишись Лиле, чтобы заперла все двери и носа на улицу не высовывала, И пусть ни слова не говорит Владе о том, что мы уже на подходе. Хочу сделать моему ангелу настоящий сюрприз.

Гриша лишь молча кивнул, уже выуживая смартфон и быстро набирая сообщение.

"16" Марк

Ангел

Лиля вела себя так, будто за дверью уже стоял отряд карателей. Она металась по первому этажу, с сухим стуком задвигая засовы и задергивая шторы, превращая наш уютный домик в глухой склеп. Ее движения были дергаными, механическими, а в глазах застыл такой ужас, что у меня внутри всё похолодело.

— Может, ты объяснишь уже, в чем дело?! — я встала посреди гостиной, сложив руки на груди. — Что за приступ паранойи?

— Просто конспирация, Влада. Не задавай лишних вопросов, — бросила она через плечо, даже не обернувшись.

— Мы здесь несколько недель, и до сегодняшнего дня никто ничего не закрывал! — я начинала закипать. — А теперь ты задраиваешь люки, как на подводной лодке. Хочешь, чтобы мы тут от духоты задохнулись?

— Ничего, не помрешь, — отрезала Лиля, наконец остановившись и тяжело дыша. — Займись лучше уборкой. Макс не обрадуется, когда увидит, что ты истаскала все его рубашки и превратила дом в склад грязного белья.

— Ну, пусть мои возьмет, мне не жалко, — я нервно рассмеялась, пытаясь разрядить обстановку, но шутка повисла в тяжелом воздухе.

Все же я побрела наверх, понимая, что если не займу руки хоть чем-то, то точно сойду с ума. Лиля не выпускала меня за пределы дома уже целую вечность, и каждый час в четырех стенах превращался в пытку. Я чувствовала себя зверем в клетке, который вот-вот бросится на прутья. Психоз накатывал волнами: я скучала по запаху горного ветра, по бегу… и, видит бог, я скучала по Андрею и по Максу.

Внутренние голоса устроили в моей голове настоящую бойню, окончательно сводя с ума.

«Определись уже, наконец!»— яростно рычал Ангел, метаясь в тени моего сознания. «Ты на краю пропасти! Один неверный шаг, одна ложная надежда на этого фотографа — и Максим сотрет тебя в порошок вместе с ним!»

«Ой, да брось, пусть берет обоих!»— заливался издевательским смехом Демон, вальяжно развалившись на обломках моей совести. «Один подарит тебе нежность и розы, а другой — боль и экстаз. Какая разница, кто из них первым сломает тебе шею? Наслаждайся шоу, детка!»

— Заткнитесь! Оба! — я с силой хлопнула себя ладонью по лбу, пытаясь вытравить этот невыносимый гул.

Я рывком поднялась и принялась остервенело собирать разбросанные по спальне вещи. Рубашки Максима, мои платья, какие-то чеки — я заталкивала всё это в шкаф, лишь бы не сидеть без дела. Каждое движение было пропитано нервным током.

Спустя час дом сиял чистотой. Я методично прокрутила стирку,высушила вещи и разложила их по полкам, стараясь не думать о том, как пустеет пространство. Когда я в последний раз втянула носом воздух, осознав, что аромат Максима — этот терпкий, властный запах — окончательно выветрился, сердце предательски сжалось. Я уничтожила его присутствие собственными руками, и от этого в груди стало неестественно холодно.

Спустившись в гостиную, я молча плюхнулась на диван рядом с Лилей и раскрыла старую книгу в потертом переплете. Читать не хотелось, но буквы сами впивались в глаза, складываясь в историю под названием «Маска другой жизни».

Сюжет повествовал о человеке, чье существование было сплетено из лжи. Он носил сотни личин, менял имена и биографии, словно перчатки, обманывая мир и самого себя. Но в книге была одна мысль, которая заставила мои пальцы дрогнуть:

«Любовь верна лишь тому, кому ты решаешься её открыть. Человек может носить любые маски перед толпой, но он всегда снимает их перед тем, кого по-настоящему любит. Быть преданным одному — значит оставаться верным самому себе».

Я замерла на этой строчке. Преданность.

«Можно ли пожертвовать собой ради другого?»— спрашивал автор со страницы.

— Лиля, — тихо позвала я, не отрывая взгляда от страницы. — Ты веришь, что можно любить человека, но при этом ненавидеть маску, которую он вынужден носить? И стоит ли спасать того, кто сам выбрал стать монстром?

— Если любишь, то да, — тихо отозвалась она. — Жертва — это и есть высшее доказательство. Ты ведь не знаешь, почему человек надел эту маску? — продолжала она. — А если знаешь, то все вопросы отпадают сами собой. Люди не прячут лица просто так. Либо они бегут от чего-то невыносимого, либо пытаются спасти тех, кто им дорог.

— А почему Клан Креста вообще помешан на масках? — поинтересовалась я у Лили, глядя на пустую стену.

Лиля вздохнула, присаживаясь на край кресла. Её голос стал тихим, почти благовейным:

— Это тайна, которая родилась из любви и одержимости Сергея Крестова, отца Максима. Когда он только создавал клан, он был безумно влюблен в свою женщину. Он был настолько ревнив, что не мог вынести мысли о том, что чужие мужчины будут жадно разглядывать её лицо. Он хотел скрыть её от мира и одновременно заклеймить, показать всем, кому она принадлежит.

Я замерла, слушая эту мрачную легенду.

— Изначально маски носили только жены клана. Это был изящный, но пугающий атрибут: на всех важных приемах женщины Крестов появлялись в идентичных, искусно выполненных масках, скрывающих их эмоции и красоту от посторонних глаз. Это был символ абсолютной собственности. После смерти отца Максим не просто сохранил эту традицию, — продолжила Лиля. — Он расширил её. Теперь маски носит весь клан, у каждого она своя, отражающая ранг и роль. Это их лицо перед врагами.

— Тогда почему... — мой голос дрогнул, — почему моя маска один в один повторяет маску Максима? Я ведь не жена. Для чего такая выходка? Если маски жен были идентичны между собой, то моя — зеркальное отражение его собственной.

— Это тебе стоит спросить у Максима. Я не могу говорить за него, — Лиля развела руками, уходя от прямого ответа. — Мне было приказано изготовить маску в точности, я сделала.

Она на мгновение замолчала, глядя на то, как я нервно сжимаю переплет книги.

— Думаю, он действительно хочет сделать тебя своей женой. Не просто так он заставляет всех называть тебя «невестой».

— Как вообще можно называть невестой девушку, которую знаешь всего ничего? — я возмущенно сложила руки на груди, чувствуя, как внутри закипает протест. — Он точно псих, не иначе. Абсолютный, законченный безумец.

— Это правда, — Лиля неожиданно рассмеялась, и в этом смехе было больше горечи, чем веселья. — Но мы здесь все психи в какой-то степени. В нашем кругу нормальные не выживают. У каждого за спиной свои демоны, Влада. И твои сейчас просто встретились с его.

Я лишь молча кивнула, понимая, что спорить бесполезно. Я снова опустила взгляд в книгу, пытаясь сосредоточиться на строчках, но смысл ускользал. История о масках в реальности оказалась куда страшнее, чем в романе. Там это была романтичная жертва, а здесь — клеймо, которое Максим выжег на мне, даже не спросив согласия.

«Если ты носишь его маску, ты носишь его грехи», — пронеслось у меня в голове.

Я перевернула страницу, наткнувшись на главу о «праве обладания». Автор описывал древний ритуал, где мужчина дарил женщине украшение, которое та не могла снять без его помощи. Это был символ вечного союза... или вечного рабства.

— Лиля, — не поднимая головы, спросила я. — А что случилось с той женщиной? С любимой женщиной отца Максима, ради которой всё это началось? Она была счастлива в своей маске?

— Она была очень счастлива, — тихо произнесла Лиля, и в темноте её голос казался бесплотным. — На самом деле я её не застала, пришла в клан, когда она уже была мертва. Но по рассказам Максима... она безумно, до одержимости любила его отца.

Я сглотнула вязкий ком в горле. Счастье в золотой клетке, за железной маской. Звучало как оксюморон, но в мире Крестов законы логики не работали.

— А что с ней случилось? — мой шепот разрезал тишину.

— Её убили, — коротко отрезала Лиля. — Выкрали прямо из-под носа Сергея. Самая защищенная женщина в стране, символ его власти... Её превратили в инструмент мести. Убили в наказание за его грехи. Знаешь, в нашем мире считается, что жена в ответе за мужа. Она — его пара, его совесть. Она могла бы дать ему напутствие, удержать от крови... и раз не удержала, она разделила его участь.