Там, где замирает эхо

Килиана не прикоснулась к еде. Запах вареного сала и прелой крупы показался ей тошнотворным, а в памяти еще слишком свежо стояли слова Александра о яде на шипах.

Александр даже не взглянул на похлебку. Он сидел неподвижно, глядя снизу вверх прямо на Сайласа Пайла. Мышцы на его челюсти окаменели, а в глазах мелькало бешенство.

Сайлас Пайл сложил руки на животе.

Взгляд его бесцветных глаз скользнул сначала по нетронутой миске у ног Александра, затем задержался на Килиане, на ее рассеченном лбу и темных гематомах на шее. Ни тени удивления, ни вопроса не проступило на его худом лице. Он лишь слегка склонил голову к плечу.

— Приятного аппетита, — тихо и вежливо сказал Сайлас.

Голод и истощение оказались сильнее. Вымороженное стужей и истощенное тело, требовало топлива — хотя бы для того, чтобы удержать уходящее сознание.

Александр первым пододвинул к себе глиняную миску. Цепь зашкрябала о плиты, когда он опустился на колени, подхватил посуду онемевшими пальцами и стал жадно, крупными глотками заглатывать мутную, еще теплую жижу. Жир обжигал растрескавшиеся губы, шёл по пищеводу непривычным теплом, но король не останавливался, пока миска не опустела.

Килиана перетянула свою миску из-под нижнего прута. Пальцы под лоскутными повязками плохо слушались, деревянная ложка вываливалась из рук, и она пила прямо через край, пачкая подбородок серой кашей. Внутри, где совсем недавно стояла пустота, поднялась тошнотворная, но спасительная волна тепла.

Сайлас Пайл наблюдал за ними молча.

Его губы чуть заметно искривились в брезгливой гримасе. Пайл слегка отступил назад, чтобы брызги не упали на чисто выглаженный подол его кафтана.

Когда Александр бросил пустую миску на камни, Пайл коротко кивнул подбородком. Виран метнулся вперед, точно ошпаренный. Подхватил обе посудины, опустил глаза в землю, и суматошным шагом скрылся за винтовой лестницей. Стук его сапог затих на верхних ярусах.

В камере снова воцарилась тишина. В воздухе стоял запах разогретого свиного жира, прелого сукна и сырости.

Пайл сделал полушаг к решетке Килианы. Он не поднял голоса, не нахмурил бровей. На бледном лице застыла учтивая внимательность.

— Я бы хотел услышать ответ, Килиана, — ровно проговорил Сайлас, четко выделяя каждое слово. — Ты готова помочь своему народу? Офелии. Тебе выпадает случай искупить тот хаос, что вы принесли на эти земли.

Килиана медленно подняла голову. Она вытерла подбородок тыльной стороной загрубевшего рукава и посмотрела Сайласу прямо в глаза.

— Нет, — произнесла она.

Сайлас не изменился в лице. Он слегка накренил голову. Казалось, он сожалел о сделанной в расчетах мелкой, но некритичной ошибке.

— Жаль, — тихо сказал Пайл. — Верес, начнём.

Старик поставил саквояж на мокрый камень. Раздался звонкий щелчок застежек.

Верес не спешил. Он неторопливо вытащил из саквояжа фартучный клапан из грубой кожи, повязал его поверх светлой накидки и разложил инструмент. Металл не блестел — он был темным, с тонкими насечками на рукоятях, чтобы пальцы, испачканные жиром и кровью, не скользили.

Сайлас подошел к выступу стены, поставил небольшую чернильницу и раскрыл записную книжку. Перо замерло над сухим пергаментом.

— Вы станете свидетелем высокой точности, Килиана, — ровно проговорил Пайл. Голос его звучал ровно, как у лектора. — Верес тридцать лет вскрывал трупы в академиях Офелии. Он знает, где проходит каждый нервный узел. Человек может перенести невероятный объем боли, если не дать ему умирать от кровопотери.

Килиана бросилась на решетку. Железо врезалось в ребра.

— Не трогайте его.

Ни один из них не повернул головы.

Верес вошел в клетку Александра. Запах старика — миндаль и аммиак— смешался с вонью застоявшейся мочи и сырости подземелья. Старик опустился на колени у левой руки короля. Александр попытался отдернуть кисть. Цепь натянула кандалы; железистый звук удара металла о кость отозвался под сводами.

Верес прижал предплечье Александра к полу своим костлявым коленом. Навалился всем весом.

— Первичный осмотр, — сказал старик. Его пальцы, желтые от въевшегося спирта, грубо ощупали лучевую кость. — Субъект истощен, но тонус мышц высокий. Начнем с конуса запястья.

— Нет…

Скальпель вошёл в запястье.

Он взял тонкий крючковатый скальпель.

Александр сцепил зубы, ноздри раздулись. Он смотрел только на Килиану. В его зеленых глазах не было страха — только просьба.

Не смотри, не ломайся, держись.

Лезвие вошло под кожу возле сустава.

Не быстро. Верес резал с нажимом, словно пластовал кожу на сапоге. Раздался отвратительный хруст пробиваемой кожи. Александр заглотил воздух носом — с коротким, свистящим всхлипом. Его пальцы на правой руке подломились, впились ногтями в грязь на плитах.

Килиана не слышала этого звука в своей оглохшей тишине, но она увидела, как из раны толчком, темной струей выплеснулась горячая кровь. Она потекла по фалангам, затекла под кандалы, пузырясь и паря на морозном воздухе.

— Разрез глубиной с ноготь, — продиктовал Верес. — Сухожилие обнажено.

Сайлас нагнулся над книжкой.

Перо с царапающим звуком — скр-р, скр-р — вывело строку.

— Ты готова помочь Офелии? — спросил Пайл, не поднимая глаз от страницы.

— Нет! — выкрикнула Килиана, соскребая ногтями ржавчину с обледенелых прутьев.

Верес даже не шелохнулся. Из саквояжа он выудил узкие стальные расширители. Без предупреждения он вогнал два тупых крючка прямо в свежий разрез и развел их в стороны, обнажая живое, белое мясо и белесую нить нерва.

Александр не удержался.

Его тело выгнулось дугой. Кандалы на лодыжках с оглушительным лязгом мотанулись по камню. Рот раскрылся в немом, захлебывающемся крике. Из горла вырвался кровавый сгусток — он до крови прокусил себе губу. Глаза закатились, показывая пожелтевшие белки.

— Александр! — закричала Килиана, с размаху ударившись грудью об угол клетки.

Она билась о железо всем телом. Кожа на ее плечах под кафтаном лопалась, но она не замечала этого. Она видела только, как Верес спокойным, будничным движением взял тонкую серебряную иглу с загнутым кончиком и медленно, осторожно коснулся обнаженной белой нити внутри раны.

Александра ударила судорога.

Его конечности заколотились о камни. Мышцы на предплечье скрутило узлом. Пальцы вывернулись под немыслимым углом. Из угла рта толчками пошла густая розовая пена. Верес навалился коленом сильнее, удерживая бьющееся запястье и наблюдая за сокращением волокон с научным любопытством.

Сайлас поднял глаза.

— Чувствительность нервного узла предельная, — произнес старик. — Рефлекс непроизвольный. Сердце сбивается.

Сайлас промокнул кончик пера и медленно поднял голову. Его глаза упёрлись в мокрое от слёз и рвоты лицо Килианы:

— Одно слово. И мы остановимся.

— Пошёл к Эрефису. — зарыдала она, захлебываясь тошнотой и вонью вскрытой плоти. — Убей меня, слышишь?! Меня возьми вместо него!

— Ты нужна Офелии целой, — ответил он. — А он — раздаточный материал. Это не ответ, Килиана.

Время потеряло счет.

Оно превратилось в бесконечный, липкий кошмар, разбитый на фазы. Верес не давал Александру провалиться в благословенное небытие. Когда взгляд короля стекленел, а пульс под пальцами старика превращался в редкую, умирающую нить, лекарь останавливался.

Он подносил к носу Александра ту же тряпицу с ядовитым селитряным спиртом. Александр вздрагивал, захлебывался, возвращался в сознание — с диким, животным ужасом в расширенных зрачках — и пытка возобновлялась.

Верес вогнал кованый клин под ноготь большого пальца. Медленно, выламывая роговую пластину вместе с запекшимся мясом.

Затем он перешел к плечу. Разорвал пальцами старую рану от копья, вогнал туда деревянные распорки, чтобы края не сходились. Из раны со скрежетом выходила сукровица вперемешку с мелкой костяной крошкой.

— Помоги ему, — сказала Килиана.

Пайл продолжил писать.

— Поможешь Офелии?

— Нет.

— Тогда он будет продолжать страдать.

— Это ты заставляешь его страдать.

— Верно.

Сайлас перевернул страницу.

Верес достал из саквояжа тонкий крючок.

Александр уже не мог кричать. Из его груди вырывался только сиплый, свистящий выдох. Его мышцы непрерывно дрожали, кожа покрылась липким потом, который тут же замерзал на лбу серыми капельками. Но всякий раз, когда Верес брался за новый инструмент, Александр изо всех сил пытался повернуть голову к Килиане и шевелил искусаными в кровь губами:

Не… надо… Держись…

Килиана стояла на коленях, прижавшись лбом к железному пруту.

Ее рвало желчью, пока желудок не остался пустым. Слезы высохли, оставив на щеках белесые полоски соли.

Она смотрела, как под ногами Вереса наплывает широкая, почти черная лужа крови, как в ней замерзают обрезки ниток и окровавленная ветошь.

Килиана ударила лбом о железную решётку. Один раз. Второй. На коже выступила кровь.

— Я не могу смотреть!

Сайлас записал что-то в блокнот.

— Именно этого я и добиваюсь. Поможешь?

— Нет.

— Ты видишь, что происходит.

— Да.

— Тогда почему отказываешься?

— Потому что ты не собираешься спасать людей. Ты хочешь подчинить их.

— Порядок не спрашивает, хотят ли его принять.

Сайлас Пайл исписал четыре страницы.

— Предел первой фазы, — сказал Пайл. — На сегодня достаточно. Если допустить лихорадку, к утру организм откажет.

Верес молча вынул распорки из раны Александра. Взял кувшин со спиртом, щедро полил свои окровавленные по локоть руки. Он не морщился, когда спирт попал в его собственные трещины на коже. Вытер пальцы сухой ветошью. Наложил на изувеченную руку короля тугую повязку из сурового льна — не для того, чтобы облегчить боль, а чтобы перекрыть артерию.

Александр лежал на боку в луже собственной крови и мочи, его дыхание едва угадывалось, губы посинели. Он не двигался.

— Подумай до рассвета, Килиана, — Сайлас спрятал записную книжку, ровно застегнул кафтан и повернулся к выходу. — Завтра мы перейдем к коленным суставам. После этого он больше никогда не сможет ходить.

Засов с визгом встал на место. Шаги ушли.

Подземелье накрыла тишина.

Килиана упала на живот. На серых плитах перед ее лицом лежал выбитый из стены кусок камня. Она просунула руки под нижний прут решетки, сдирая рукава до мяса, вытягиваясь всем телом.

— Александр… — вырвался из нее сиплый выдох.

Он не отозвался.

Килиана зажмурилась. Внутри нее — там, где еще теплился дар Древа, — поднимался бунт. Она знала, что Пайл ждет именно этого. Знала, что отдача уничтожит ее саму. Но смотреть на его разрушенное тело было невыносимее, чем умереть.

— Забери… — прошептала она в пустоту. — Забери у него… отдай мне…

Она вытянула из себя силу.

Это не было мягкое свечение. Сила вырвалась с рвущей болью — точно из её собственного горла выдирали кишки. Из подушечек ее окровавленных пальцев метнулась белая, искрящаяся нить дара Равноденствия.

Нить с гудением ударила в пол, проползла по серым камням и обмотала изувеченную кисть Александра.

Закон платы обрушился мгновенно и безжалостно.

На руке Александра сорванный ноготь начал затягиваться, разорванные нервы и надрезанные сухожилия срастались обратно. Черная кровь остановилась. Лицо короля чуть разгладилось, дыхание стало глубже.

Руки Килианы окутала агония.

С трескучим звуком ее собственные ногти на правой руке отошли от мяса. Кожа возле запястья лопнула, обнажая белые жилы, из которых фонтанчиком ударила горячая кровь. В ее плече с хрустом появилась рваная, глубокая рана — точно в нее вогнали тупой деревянный клин.

Килиана закричала, но звука снова не было.

Мир погас. Цвет исчез, погрузив стены в грязный туман. Слух выключился. Она рухнула лицом в кровь и грязь у подножия решетки. Сжала изуродованные, исходящие кровью пальцы.

Последнее, что она ощутила перед тем, как окончательно потерять сознание, — как на другом конце клетки пальцы Александра слабо, едва заметно дернулись, пытаясь дотянуться до ее вытянутой руки.

Сайлас поднялся в кабинет один.

В прихожей стоял медный таз. Пайл скинул серый кафтан на спинку стула, закатал рукава рубашки до локтей и опустил кисти в холодную воду. От мыла щипало мелкую заусеницу у ногтя. Он тщательно, не пропуская ни одной складки на пальцах, смывал запах подземелья — кислую вонь пота, мокрой извести и испражнений. Вода в тазу чуть помутнела, покрылась серыми мыльными разводами.

Вытерев руки льняным полотенцем, Пайл надел чистый суконный камзол.

В комнате было прохладно. Дрова в камине прогорели еще к полудню. Осталась лишь горсть серого пепла на камнях. Сайлас зажег одну свечу, достал из кармана ключ и отпер нижний ящик стола.

Дерево мягко скользнуло в пазах. Внутри лежала плотная стопка сложенных листов — десятки писем, исписанных за долгие годы службы сначала при казначействе, потом при Ириде, а теперь здесь. Ни одно из них не имело адреса на обороте.

Пайл положил перед собой чистый лист пергамента, обмакнул гусиное перо в чернильницу и подождал, пока с кончика упадет лишняя капля.

Его рука не дрожала.

«Мама.

Зима в этом году ранняя и тяжелая. Камни в нижних ярусах промерзли насквозь, приходится тратить лишний уголь на обогрев гарнизона, иначе треть караула сляжет с плевритом к концу недели. Я урезал пайки интендантской службе: люди в тылу должны понимать, что ресурсы ограничены.

Сегодня пришлось приступить к настройке инструментов. Опыт подтвердил то, о чем я догадывался: прямое физическое принуждение к девчонке Роддс применять бессмысленно, ее упрямство слишком велико, оно граничит с душевной болезнью. Но связь между ней и марсейским мальчиком оказалась глубже, чем я рассчитывал. Это упрощает задачу. Чем сильнее узел, тем легче натянуть петлю.

Верес работал аккуратно. Мы нанесли несколько надрезов, вскрыли поверхностные нервные окончания, проверили болевой порог. Мальчишка держится за счет гордости. Это глупо. Гордость — самый недолговечный материал, она ломается внезапно, оставляя после себя пустоту. Завтра или послезавтра он сдастся сам, чтобы прекратить процесс.

Ты всегда говорила, что жалость похожа на гниль в зернохранилище: если оставить один испорченный мешок, сгниет весь урожай. Я вспоминаю это каждый раз, когда смотрю на них. Они считают меня жестоким. Но если бы я позволил им уйти, Офелия сгорела бы в огне марсейского реванша за три месяца.

В комнате сквозит от окна. Завтра прикажу коменданту замазать щели замазкой.

Спите спокойно».

Пайл отложил перо.

Он не стал перечитывать строки. Взял медную перечницу, аккуратно засыпал влажные чернила мелким сухим песком, подождал с минуту и ссыпал крупинки обратно.

Сайлас убрал письмо поверх стопки в ящик, закрыл его и провернул ключ до второго щелчка. Ключ лег обратно в потайной карман.

Пайл поднялся, подошел к узкому окну и прижал пальцы к ледяному стеклу.

Внизу, во дворе замка, двое часовых медленно шагали вдоль стены, кутаясь в овчинные тулупы. Их дыхание поднималось к небу белыми комьями пара.

За зубчатыми стенами лежала темная, немая равнина, уходящая к северным перевалам.

Глава 23

Хлопья снега

Январь-февраль 1022 г.

За ночь подземелье промёрзло так, что иней вырос на железных прутьях пушистыми, игольчатыми полосами. Запах в камере стоял тяжёлый, въевшийся: сырая известь, запекшаяся кровь, пролитый спирт и вонь застоявшейся мочи.

Слух и зрение вернулись к Килиане полностью, но вернулись как наказание. Теперь она слышала всё. Как в вышине, за узким окошком под потолком, метель скребёт черепицу. Как у винтовой лестницы переминаются с ноги на ногу караульные и как тяжело, со свистом и клокотанием в бронхах, дышит за решёткой Александр.

Ступени отозвались ритмичным стуком сапог.

Сайлас Пайл вошёл в подвал первым. На нём был всё тот же строгий кафтан из тёмно-серого сукна, застёгнутый на все пуговицы. За ним, сутулясь, просеменил старик Верес с саквояжем под мышкой. Между ними жался мальчишка Виран. Мальчик держал две глиняные миски; от них поднимался жидкий, быстро угасающий на морозе пар.

— Корми, — негромко приказал Пайл.

Виран, подрагивая всем телом, шагнул в клетку Александра. Он старался смотреть куда угодно — на стены, на свои сапоги, — но только не на короля. Поставил миску на промёрзшую плиту и отпрянул, точно боялся, что его схватят. Вторую посудину юноша просунул под нижний прут Килианы и метнулся к лестнице.

В мисках была серая, разваренная пшёнка с кусками остывшего свиного сала.

Александр опустился на колени, подтянул миску и начал жадно, крупными глотками заглатывать склизкую кашу. Килиана пила прямо через край, пачкая окровавленный подбородок серой вонючей гущей.

Когда Александр бросил пустую миску на камень, Верес подошёл к его клетке, чтобы проверить вчерашние повязки на руках и плече. Старик сунул узловатые пальцы под лён, нащупывая раны — и резко замер.

Его глаза расширились. Верес отдёрнул руку, словно обжёгся, и торопливо просеменил к Пайлу.

— Ваша Светлость… — голос лекаря впервые потерял бесстрастность. — Его раны… Всё, что мы делали вчера…, всё затянулось. Кожа чистая.

Пайл даже не нахмурился. Он медленно перевёл взгляд с Александра на Килиану.

Она сидела у решётки, и Пайл разглядывал её так, точно перебирал статьи в приходной книге. Её руки под ободранными рукавами кафтана были в сплошных запекшихся порезах. Ногти на правой руке сорваны, ложе пальцев почернело, а на плече под тканью проступала свежая, глубокая рваная рана — ровно там, где вчера Верес вогнал деревянные распорки Александру.

— Интересно, — тихо произнёс Сайлас. В его блёклых глазах вспыхнул математический интерес. — Значит, дар работает как прямая перекачка. Одно тело принимает разрушение другого. Удивительно эффективный закон прямого обмена.

Он сделал шаг ближе к прутьям Килианы.

— Сегодня займёмся ногами, Верес, — ровно проговорил Пайл. — Лиши его возможности ходить. Посмотрим, насколько хватит её ресурса, когда придётся забирать не просто порезы, а сломанную анатомию.

— Нет! — закричала Килиана.

Голос прорезал подземелье, ударился о каменные стены и отозвался болью в её ушах. Она впилась изуродованными пальцами в обледенелую ржавчину решётки:

— Пайл! Не трогай его! Возьми меня! Слышишь?! Режь меня!

Пайл даже не повернул головы на её крик. Он кивнул лекарю:

— Начинай.

Верес откинул крышку саквояжа. Латунные замки щёлкнули в тишине. Старик выудил кожаный фартук, повязал его поверх накидки и разложил инструмент: узкие, загнутые скальпели, костяное долото, медные крючья для разведения сухожилий и длинные серебряные иглы.

Он вошёл в клетку Александра.

Александр попытался подняться, но Верес навалился на его правую ногу всем весом своего тела, прижал бедро и колено к мокрым плитам. Запах старика — аммиак, горечь миндаля и кислый пот — впился Александру в ноздри.

— Не дергайся, — прошамкал Верес.

Он разрезал сапог и штанину короля от голени до самого бедра. Обнажилась побледневшая, покрытая гусиной кожей плоть. Пальцы лекаря, жёлтые от спирта, ощупали коленную чашечку, нащупали связки.

— Начнём с правой ноги, — проговорил Верес. — Связка надколенника и боковые крестообразные.

Он взял изогнутый скальпель.

Лезвие вошло под колено с коротким, мокрым чавканьем. Александр сцепил зубы так, что изо рта вырвался только сиплый, захлёбывающийся свист. Мышцы на его бедре напряглись. Из раны выплеснулась густая кровь — она потекла по голени, затекла под кандалы на лодыжке и закапала на камень, пузырясь.

Верес отложил скальпель и взял медные расширители. Без предупреждения он вогнал два тупых крюка прямо во вскрытый сустав и с усилием развёл их в стороны.

Раздался отвратительный, влажный хруст разрываемого хряща.

Александр не удержался. Он выгнулся дугой, его позвоночник и затылок с размаху ударился о плиту. Рот раскрылся в немом, ужасающем крике. Из прокушенной губы по подбородку потекла алая струя, смешиваясь с пеной.

— Александр! — Килиана билась о прутья своей клетки, наваливаясь на железо всем телом. Во рту стоял стойкий вкус желчи и меди. Она видела каждую деталь: белые нити обнажённых связок внутри разрыва, блеск серебряной иглы в пальцах Вереса, лужу крови и мочи, растекающуюся под сапогом старика.

— Пайл, останови его! Я умоляю тебя, останови! — Килиана рухнула на колени перед Пайлом.

Сайлас Пайл стоял у стены, положив записную книжку на каменный выступ. Перо в его руке выводило мелкие, ровные буквы.

«Эксперимент II. Вскрытие коленного сустава. Разрыв связочного аппарата. Субъект А — проявление предельного болевого шока. Потеря моторного контроля правой нижней конечности».

— Ты готова отдать дар на службу Офелии, Килиана? — спросил Пайл, не поднимая глаз от пергамента.

— Пошёл ты к Эрефису! Ублюдок! — рыдала она. Её вырвало.

— Продолжай, Верес.

Старик взял костяное долото и маленький стальной молоточек. Он приставил остриё к суставу и нанёс короткий, чёткий удар.

Кх-х-х.

Звук дроблёной кости и хряща раздался в камере с невыносимой чёткостью. Александр задохнулся. Его конечности беспорядочно заколотились по полу. Из его груди вырывалось сиплое, свистящее клекотание, которое сменилось воплем.

Верес перешёл к левой ноге.

Он работал без злости, с аккуратностью. Разрезал кожу под левой коленной чашечкой, вогнал крючья, нащупал глубокие ветви малоберцового и седалищного нервов и перерезал их узким ланцетом.

Александр дёрнулся в последний раз — и обмяк.

Его ноги вытянулись на плитах. Они больше не дрожали. Они лежали неподвижно, израненные, вывернутые под противоестественным углом. Превратившиеся в две неживые, исходящие кровью туши. Глаза короля закатились, показывая пожелтевшие белки, дыхание стало редким, прерывистым.

Верес вынул инструменты, омыл руки спиртом из флакона и наложил на покалеченные колени Александра тугие жгуты из льна — только для того, чтобы перекрыть крупные сосуды и не дать ему стечь кровью.

— Связочный аппарат и нервные стволы уничтожены, — продиктовал старик. — Двигательная функция обеих ног утрачена полностью. Он больше никогда не сможет встать.

Пайл закрыл записную книжку и спрятал перо в футляр.

— На сегодня достаточно, — сказал Сайлас. Он окинул лежащего ничком Александра оценивающим взглядом. — Подумай над этим до утра, Килиана. Завтра Верес займётся его позвоночником.

Засов с визгом встал на место. Шаги Пайла и лекаря затихли на лестнице.

Подземелье погрузилось в выстуженную тишину.

В воздухе стоял тяжёлый, сгустившийся запах горячей крови, аммиака и свежего мяса.

Александр лежал на боку в луже собственной крови и мочи. Его лицо было серым, точно песчаник, губы посинели. Ноги лежали сзади — плетьми, абсолютно неподвижные, лишенные жизни.

Он с трудом открыл глаза. Мутный, затянутый пленкой взгляд с трудом сфокусировался на Килиане. Александр опирался только на локти. С огромным трудом, скребя ногтями по камню, он подтянул торс ближе к разделяющей их решётке.

Его окровавленные губы едва заметно шевельнулись. Из горла вырвался шуршащий шепот:

— Не… надо… Килиана… Не смей… Слышишь?.. Оставь…

Килиана не слушала.

Она упала на живот у самого основания межклеточной перегородки. Её пальцы с сорванными ногтями впились в нижний прут. Внутри неё — там, где в глубине груди ещё теплился дар, — поднялась слепая ярость.

Смотреть на его изувеченные, мёртвые ноги было страшнее, чем сгореть заживо.

— Забери… — выдохнула она в промёрзший камень. — Забери у него… отдай мне… Всё отдай…

Килиана вытащила из себя силу.

Это не было мягкое свечение. Сила вырвалась с рвущим шелестом — словно из её собственных лёгких сквозь плоть выдирали раскалённую проволоку.

Нить с гудением ударила в плиты, проползла через межклеточный порог и впилась в покалеченные колени Александра.

На ногах Александра происходило немыслимое. Под пропитанными кровью повязками началось движение. Разможжённые хрящи и разорванные связки внутри его коленей стали сходиться с громким, частым щелканьем. Разорванные нервные стволы склеивались заново. Кровь перестала просачиваться сквозь льняную ткань.

Александр заглотил воздух. Краска прилила к его щекам. Семя жизни и силы пробороздило его бедра.