Там, где замирает эхо

Он дернул пальцами ног. Затем согнул правую ногу в колене. Затем левую.

Александр с диким, неверующим ужасом уставился на свои ноги. Он упёрся ладонями в пол, выжал тело вверх — и встал. Своими ногами. На промёрзшие плиты. Связки держали его. Колени гнулись.

Сила и контроль вернулись к нему полностью.

И в ту же самую секунду агония обрушилась на Килиану.

ХРУСЬ! ХРУСЬ!

Внутри её собственных коленных суставов раздался оглушительный, страшный звук. Связки надколенников на обеих ногах лопнули одновременно, точно натянутые канаты, рвущиеся под тяжестью. Коленные чашечки сместились, с хрустом выскочив из суставных сумок.

Кожа над её коленями лопнула. Горячая кровь фонтаном ударила сквозь ткань шаровар, заливая плиты под её бедрами.

Внутри её бёдер седалищные и малоберцовые нервы вспыхнули калёным железом — и мгновенно сгорели.

Чудовищный, ледяной холод прокатился от таза вниз к ступням. Ощущение собственного тела ниже пояса пропало. Ноги Килианы мгновенно превратились в две тяжёлые, чужие, неживые колоды.

Из её горла вырвался нечеловеческий вопль боли, перешедший в сиплый, сорванный хрип. Килиана рухнула лицом прямо в лужу собственной крови у решётки.

Она попыталась шевельнуть пальцами ног — ничего. Попыталась подтянуть колено — нижняя половина тела оставалась абсолютно мёртвой, нечувствительной.

Александр, стоящий на своих заживших, крепких ногах, в ужасе бросился к перегородке. Он упал на колени с той стороны железа. Лицо короля побелело.

— Килиана! — закричал он, и в его голосе рвалось отчаяние. — Что ты сделала?! Что ты сделала, Килиана?! Встань! Прошу тебя, встань!

Килиана лежала на животе, не ощущая своих ног ниже поясницы. Она с трудом подняла голову. По её щекам, смывая грязь, текли горячие слёзы, но на губах проступила слабая, разбитая улыбка.

Она смотрела, как он сидит перед ней — с целыми, сильными, живыми ногами.

— Ты… ходишь… — прошептала она сквозь окровавленные губы. Голос едва вырывался из разодранной глотки. — Ты… сможешь… идти…

Александр тянулся не к рукам, к прутьям. Он рыдал — тяжело, навзрыд, не скрывая слёз, пока за окнами подземелья кружила степная метель.

Полторы недели проваливались друг в друга, как грязные лужи. Утро — та же серая миска; потом — скрип лезвий, запах аммиака и железа; потом — она тащила из себя свет, и к вечеру его тело снова шевелилось, а её собственное распадалось по швам. Дни сложились в одинаковые ряды, и в сознании осталась лишь одна вязкая, непереваренная масса — как та каша, что они грели в мисках.

Этим утром они лежали в одной клетке. Это было наказание и новшество: раньше их держали поодиночке; теперь решётка стала лишь формальностью, и стены, казалось, сжимались ближе, чтобы сделка казалась более наглядной.

Александр спал. Лицо его было чуть ровнее, чем накануне, но глаза под веками дрожали, как у человека, который боится проснуться. Кости плеча выступали под содранной кожей. Повязка на лбу опоясывала голову тугим, бледным кольцом. Рука, которой он притянулся к полу, дрожала.

Килиана подползла к нему. Каждое движение было неряшливым, как попытка подняться из вязкого болота — руки, уже не слушавшиеся мозга, соскальзывали по холодной плитке, ногти врезались в наледь. Она уткнулась лбом в его грудь и заплакала — не тихо, а так, чтобы камни в клетке вибрировали. Глотки рыданий, рвота, пузыри слёз, которые лопались от холода и застывали на щеке. Слюни, желчь, кровь — всё смешалось в её рту.

— Как это мило, — прозвучал голос Пайла. Он стоял у дверей, держа одну руку за спиной. — Правила меняются.

Его слова звучали просто. Как приказ.

— Ты не можешь вмешиваться в исследования, — продолжил он. — Можешь подползти к нему — и ты увидишь, что с ним сделают. Ты лишь усиливаешь его страдания: ты исцеляешь — он крепнет — мы берём. Ты будешь подползать по ночам — и ему будет больнее к утру.

Верес кивнул, и этот кивок был как печать. Он стоял чуть в стороне, руки в спиртовых разводах, одинокая тряпка свисает с его пояса. В глазах его не было сострадания — там был список, таблица и циферки.

Килиана отползла, шлёпнулась о холодный камень около стены и со звуком, похожим на разрывающуюся плоть, выдохнула. Её руки дрожали, у её коленей мокрая борозда на камне — следы крови и слёз.

— Конечно, в любой момент ты можешь исцелить его, — Пайл говорил ровно, как человек, перечисляющий пункты в контракте. — И мы закончим. Зачем прятаться по ночам, когда можно исцелять сразу?

Он пододвинулся ближе, так чтобы свежий привкус его дыхания дошёл до неё. Голос стал ещё тише.

— Твоя сила — ресурс. Мы не против ресурсообмена. Но мы решаем, сколько и когда. Ты — инструмент, Килиана. Разумеется, ты можешь подарить ему движение. Но подумай: за каждое движение, за каждый шаг он расплачивается. Ты хочешь платить? Или хочешь хранить для себя кусочек — ради чего-то другого?

Её ответ застрял в горле и вылез только в виде нового рыдания.

Александр пошевелил губами во сне, на минуту моргнул и очнулся; глаза его нашли её —там был вопрос: «Ты…?» — без звука, но полный мольбы. Она подняла к нему бледные, испачканные руки, хотела ответить, но в ответ услышала Пайла: тихий, похожий на счёт.

— Решайся, — повторил он. — Или мы будем продолжать. По кругу.

Её ладони сжались в кулаки, мясо, там, где должны были быть ногти, лопалось. На углу губ появилась нитка крови. Она знала цену. Она знала, что один её взмах спасёт его тело, но отрежет от неё. И ещё — что этот обмен Пайл будет измерять и записывать, и однажды, словно в бухгалтерской сводке, он подведёт итог и спросит: «Что осталось?»

В камере запах крови, мочи и грязи стал ещё гуще; где-то в тени скреблись крысы. Они смотрели на них, как свидетели.

Сайлас просто поднял два пальца, и в коридоре тяжело, с лязгом опустился кованый запор. Дверь закрылась. Воздух в камере сразу стал густым и спёртым. Запертым вместе с ними в каменном мешке.

Верес подошёл к саквояжу. На этот раз он достал не скальпель и не иглы.

На плиты лёг тяжёлый железный ворот с зубчатой передачей и два винтовых зажима с широкими свинцовыми губками. Следом старик вынул толстостенный глиняный горшок, обмазанный бурым сургучом, и стеклянную трубку, перехваченную медной проволокой. От горшка ещё до того, как Верес сковырнул печать ногтем, пополз удушливый, липкий смрад. Тухлый чеснок, сера и едкая щёлочь, от которой сразу засаднило в глотке и защипало веки.

— Человек устроен неэкономно, — негромко, дребезжащим стариковским голосом заговорил Верес. Он даже не смотрел на Килиану, его пальцы отвинчивали барашки на зажимах. — Когда рвут сухожилие, мозг захлёбывается болью и отключает память. Обморок — это защита плоти. Природа милосердна к скотам. Но если обойти мозг… если заставить нерв гореть, не повреждая волокна…

Двое караульных вошли молча, втащили в клетку низкую дубовую плаху с железными скобами. Они навалились на Александра с двух сторон. Александр рванулся, попытался ударить локтем в лицо ближнего стражника, но ноги не держали его вес — суставы, только недавно сросшиеся под действием магии, были слабыми. Его прижали спиной к плахе, вдавили лопатки в мокрое дерево. Металлические скобы с треском вошли в пазы, намертво зафиксировав его предплечья и шею.

Килиана забилась о стену, попыталась толкнуться вперёд, но нижняя половина её тела была мёртвым грузом. Ноги волочились по наледи, как мешки с мокрым песком. Она сдирала пальцы о камень, пытаясь ползти.

— Назад, — не оборачиваясь, бросил Сайлас. — Ещё движение — и Верес начнёт с глазных яблок.

Килиана замерла. Её пальцы побелели, подушки окровавленных со скрипом въелись в выбоину между плитами. Челюсти свело так, что раскрошился задний зуб; во рту разлился порошок эмали и крови.

Верес разорвал на Александре рубаху до пояса. Обнажилась бледная, синюшная от холода грудная клетка с резкими тенями рёбер.

Старик взял костяную лопатку, поддел из горшка ком чёрной, густой мази и широким мазком втёр её в кожу между пятым и шестым ребром — прямо над межрёберным нервным узлом.

Кожа под мазью посерела, пошла мелкими водянистыми пузырями. Послышалось тихое шипение, будто в раскалённый чан плеснули кислого молока.

Александр вскрикнул. Он выгнул грудь, вжал затылок в дубовую плаху. Из его ноздрей со свистом вырвался пар. Жилы на шее надулись толщиной с палец, посинели и мелко затряслись.

— Это вытяжка из болотного волчеягодника с купоросным маслом, — пояснил Верес, разглядывая реакцию плоти сквозь стекла круглых очков. — Она не сжигает мясо до кости. Она просто растворяет жировую оболочку нервных стволов. Представьте, Килиана, что с каждой мышцы вашего мужа медленно сдирают кожу, оставляя голую, обнажённую мякоть на морозе.

Старик взял узкие стальные щипцы с винтом на рукояти. Кожа на груди Александра уже раскисла, превратилась в студенистую бурую плёнку. Верес без усилия раздвинул её концами щипцов, нащупал обнажившийся нерв — тонкую, белесую пульсирующую нить — и зажал её стальными губками.

Затем он повернул винт на четверть оборота.

Звук, который вырвался из горла Александра, не был похож на человеческий крик. Это был утробный, сдавленный вой. Его зрачки сузились до булавочных головок. Веки затрепетали. В уголках глаз полопались тонкие сосуды, заливая белки сплошной кровавой пленкой. Всё его тело на плахе забилось в непрекращающейся судороге. Пальцы на прикованных руках скрючились, сухожилия натянулись струнами, грозя вырвать суставы из костей.

Верес не отпускал винт. Он наклонился ближе, поднес стеклянную трубку к ране. Стал медленно, по капле сдувать на зажатый нерв ледяной спиртовой раствор.

Каждая капля отзывалась новым приступом агонии. Мышцы живота Александра каменели, скручивались. Дыхание прервалось — он не мог сделать ни вдоха, ни выдоха, только хрипел пересохшей гортанью. Ронял на плаху тягучую пенную слюну. Из раны медленно текла черноватая сукровица, пахнущая паленым рогом и тухлятиной.

— Килиана, — Сайлас сделал шаг вперед, подошвы его сапог хрустнули по рассыпанной известке. — Положи конец этому. Протяни руку. Исцели его прямо сейчас. На моих глазах.

Килиана лежала на животе, подмяв под себя мертвые, ничего не чувствующие ноги. Внутри нее все выло. Сила Древа пульсировала в кончиках пальцев, рвалась наружу. Она умоляла выплеснуться, забрать этот ад. Выжечь кислоту из чужого тела ценой собственных ребер. Стоило только разжать кулак.

Она увидела, как Александр повернул голову.

Его лицо было серым, страшным, залитым потом, слезами и кровью из разорванного белка глаза. Губы почернели. Но сквозь кровавую пленку он смотрел прямо на нее. Не на Вереса. Не на Сайласа.

Его рот раскрылся. Без звука, с кровавым пузырем, лопнувшим на нижней губе, он вытолкнул:

— Не… смей…

Он зажмурился, впился зубами в собственный язык так, что по подбородку полилась густая струя, и зарычал в глухое дерево плахи, запрещая себе кричать перед врагами.

Килиана прижала окровавленные кулаки к глазам.

Она не выпустила нить.

Она вжала пальцы в ногтевое ложе, собственная боль отрезвляла, перебивала ужас.

«Если я отдам силу сейчас, Пайл получит формулу. Он превратит пытку в бесконечный конвейер, где Александра будут резать до бесконечности, а она будет забирать яд, пока ее собственные органы не сгниют заживо в этой камере.»

— Нет, — прохрипела она в каменный пол.

Сайлас подождал несколько секунд. Его лицо оставалось неподвижным, лишь ноздри чуть расширились, втягивая смрад паленой плоти.

Верес взялся за барашек винта. Металл повернулся с тугим, влажным скрипом.

Александр не закричал. Этот звук уже нельзя было извлечь из разорванного горла: из него вырвался толчок воздуха, будто в грудную клетку загнали осиновый клин. Тело на плахе вытянулось, пальцы на прикованных руках посинели. Они скребли по мерзлому дубу, оставляя на мокрой древесине светлые содранные борозды. Его глаза остекленели, зрачки ушли под веки, обнажив только желтоватые, залитые кровью белки.

Килиана вжалась лбом в плиты. Камень был скользким от извести и ее собственной слюны. Она не отворачивалась.

Каждая секунда тянулась как целый переход по зимней степи. Верес работал как кожемяка за станком. Он отсчитывал пульс по сонной артерии Александра. Прикладывая желтый палец к его шее. Ждал, пока судорога чуть отпустит мышцы, и снова брался за инструмент.

Когда Александр начинал хрипеть и заваливать голову набок, теряя остатки сознания, старик подносил к его рассеченным ноздрям тряпицу, вымоченную в едком аммиаке с селитрой. Тело вздрагивало, легкие хватали воздух, зрачки с ужасом сужались — и пытка возобновлялась с той же точки, на которой оборвалась.

— Один жест, Килиана, — Сайлас неподвижно стоял у решетки. Тень от его фигуры падала на плаху, накрывала изуродованную грудь Александра серым пятном. — Просто протяни руку. Тебе не нужно подписывать бумаги или клясться на крови. Просто коснись его. Сделай то, для чего тебя создала природа.

Килиана молчала.

Ее губы превратились в сплошную корку запекшейся крови. Она держала кулаки прижатыми к ребрам. Чувствовала, как внутри ворочается, жжет и рвется наружу искра Древа. Сила требовала выхода. Она билась в кончиках пальцев, зудела под сорванными ногтями, шептала: «Отдай. Забери его боль. Спаси».

Но Килиана видела глаза Сайласа.

В них не было ни ярости, ни разочарования — только расчёт. Если она сломается сейчас, если покажет, что ее можно заставить лечить по команде, этот подвал никогда не закончится. Пайл не убьет Александра. Он будет дробить ему пальцы по одному в день, вспарывать жилы, ломать ребра — ровно настолько, чтобы она забирала увечья себе, пока не превратится в живой труп, прикованный к полу ради его власти.

Александр дернул подбородком.

Его взгляд на миг прояснился, вынырнул из мутного бреда. Он нашел ее лицо среди серого камня и мусора. Его рот был полон крови, язык распух. Он не молил о пощаде. Он смотрел на нее так, будто приказывал держаться на крепостной стене под градом стрел.

Стой. Не смей.

Килиана зажмурилась, ударила лбом холодный камень.

— Нет, — вытолкнула она. Голос был тихим, шершавым, как песок под сапогом. — Не будет по-твоему, Пайл.

В камере слышался свист сквозняка под потолком да тяжелое, хриплое бульканье в груди Александра.

Верес поднял голову от плахи, вытер тыльной стороной запястья пот со лба.

— Ваша Светлость, — сипло проговорил Верес, не снимая пальцев с шеи Александра. — Сердце не выдержит. Пульс нитевидный. Еще минута — и всё.

Сайлас Пайл медленно повернул голову. На его бескровном лице не отразилось ни гнева, ни удивления. Он смотрел на Килиану так, словно перечеркивал крест-накрест испорченную страницу в приходной книге.

— Хорошо, — ровно проговорил Сайлас. — Ты не хочешь защищать свой народ. Своего мужа. Верес, заканчивай.

Старик кивнул. Без спешки он щелкнул железными зажимами, освобождая плечи Александра от дубовой плахи. Рваное тело короля бессильно сползло на мокрый камень.

Верес взялся за рукоять стального инструмента, торчавшего между ребер. Его узловатая кисть сделала одно короткое, резкое движение по часовой стрелке.

В глубине груди Александра что-то хрустнуло.

Тело короля выгнулось. Глаза распахнулись. Зеленые радужки затянулись сплошной, глубокой чернотой. Верес выдернул железо. Из раны не выплеснулась кровь — только вырвался короткий булькающий толчок воздуха.

Александр замер.

Дыхание прервалось. Его грудь опустилась и больше не поднялась.

Сайлас молча повернулся к выходу. Когда он оправлял рукав кафтана у самого порога клетки, темный матовый перстень бесшумно соскользнул с его тонкого мизинца.

Клик.

Металл ударился о плиту, подпрыгнул и откатился в тень.

Пайл ничего не заметил. Верес подхватил саквояж, и оба мужчины вышли в коридор. Тяжелый засов с визгливым скрежетом встал в пазы.

Килиана ползла.

Ноги волочились сзади, задевая каменные выступы. Пальцы на руках с сорванными ногтями цеплялись за щели между плитами, сдирая свежую корку. Она рвала тело вперед, задыхаясь от желчи и крови, застрявшей в горле.

Она добралась до Александра и припала ухом к его груди.

Ничего.

Ни стука. Ни шороха. Ни слабого колебания воздуха в ноздрях. Его кожа стремительно отдавала остатки тепла промерзшему полу. Лицо превращалось в серую, неподвижную маску из песчаника.

Оглушающий, нечеловеческий вопль поглотил камеру.

Звук рвал стены, был полон слепой агонии. Килиана впилась руками в разорванный доспех мужа. Наплевав на расплату, на свои бесполезные ноги, на собственную жизнь, она выудила из глубины груди весь оставшийся дар. Она швырнула его вперед — весь, до последней капли.

— Забери! — выла она в мертвые губы. — Забери мою жизнь! Отдай его!

Тонкая белая нить с гудением вырвалась из ее изуродованных пальцев, ударила в грудь Александра… и рассыпалась серой, угасающей пылью.

Нить не смогла зацепиться.

Закон Равноденствия и дар требовали обмена между живыми. Магия не могла отдать долг небытию. Мертвую плоть нельзя было связать с живой. Нить порвалась, истаяла, погасла на морозном камне.

«Мертвых нельзя вернуть к жизни.»

Килиана билась лбом о его ледяные ребра, сдирая кожу на лбу до кости:

— Я не могу! Я не могу его оживить! Пожалуйста! Умоляю!

Голос срывался на хрип.

Слезы смешивались с запекшейся кровью на ее щеках.

У выхода из подвала Сайлас Пайл остановился.

Его правая рука привычным, доведенным до автоматизма движением скользнула по кафтану, чтобы огладить кольцо на мизинце.

Большой палец ткнулся в прохладную кожу.

Пайл замер.

Его губы дрогнули. Впервые за все время на его ровном, сером лице проступила лихорадочная, суетливая паника. Он судорожно стал обшаривать карманы, вглядываться в темный пол. Он ощупывал сукно кафтана, потеряв всю свою величавую сухость. Перстня не было. Он рванул к клеткам.

В полутьме клетки, Килиана подтянула к себе неподвижное тело Александра. Ее пальцы запутались в его слипшихся волосах.

Грань разума лопнула. Не осталось ни страха, ни надежды, ни человеческой речи. Только всепоглощающая черная бездна, требующая уничтожить этот мир до основания.

— Морриган! — завопила Килиана, разрывая голосовые связки в кровавую пену. — Обними меня, Морриган!

Железный крест в узком окошке под самым потолком задрожал.

Ветер за окном прервал свой свист. Небо над Офелией окрасилось в непроглядную тьму, и сквозь проржавевшие прутья в камеру хлынул густой черный дым.

Он нес запах сожженной степи, озона и древнего, первобытного холода.

Демоница услышала призыв. Она метнулась сверху вниз, ослепительной черной тенью обвила камеру и с размаху вошла прямо в разорванную грудь Килианы.

Удар пришёл без голоса и без предупреждения. Сначала почудилось, что воздух застыл: даже снег перестал падать. Затем всё вокруг рвануло наружу, как будто кто-то вывернул мир наизнанку.

Волна ударила о дворец не волной воды, а плотным ветром, который раздробил камень в пыль на месте. Плиты сыпались, превращались в белый туман, который тут же смешивался с алыми хлопьями — кровью и прахом. Люди, стоявшие в залах, будто куклы, взорвались. Без визгов и затянутости, как если бы мир просто стер живое и не оставив ничего, кроме кровавого облака.

В этом разорванном мире середина камеры вспыхнула. Тело Килианы не просто засветилось — оно распалось на тысячи тонких нитей света, и каждая нить была наполнена тем, что она носила в себе: болью, щепотками чужих ран, остатками цвета и слуха. Свет рвал темноту. Он был и холодным, и горячим одновременно; он нещадно рвал ткань реальности.

Из этого света, как из источника, посыпались лучи — мягкие, но пронзительные. Они ударили в тело Александра. Это была переработанная, собранная и уплотнённая сила, которую Морриган принесла в Килиану. Лучи прошли через его кожу, через застывшие сгустки и сколы, сплавили разбитые хрящи, собрали порванные жилы, согрели застывшую кровь — и делали это с такой скоростью, что Килиану в это мгновение разрывало изнутри. Кожа отходила рваными пластами. Её заменяла чистая, ровная. Все кости и мышцы обратились песком, а затем собрались снова. Кровь испарилась, заменилась новой, густой и горячей.

Он вдохнул.

Первый вдох — хрупкий, как тонкая тростинка, согнутая ветром — был будто сигналом, пробой, который сказал всему телу: жить. Рёбра вздрогнули, бронхи сжались и расправились, лёгкие шумно вобрали воздух, тепло вернулось в пальцы.

Снег падал на лицо — крупный, влажный, совершенно чистый.

Александр открыл глаза. Над ним не было сводов камеры. Не было проржавевшего креста решётки и низкого серого потолка, с которого полторы недели капала ледяная известковая жижа. Было только небо — низкое, синее, из которого медленно, кружась, опускались белые хлопья.

В ушах стоял гудящий звон, будто в паре шагов только что ударили в огромный медный колокол.

Александр попытался вспомнить. Последнее, что осталось в памяти, — влажный скрип винта, разрывающий мясо между рёбрами, яд, текущий по жилам, и хриплый вой, который он не смог удержать в горле. Потом — темнота. Тяжёлая, как удар обухом.

«Я отключился, — подумал он, судорожно вдыхая холодный воздух. — Верес остановился. Или сердце не выдержало, и они испугались, что я сдохну».

Он рывком сел.

Движение далось странно легко. Не было выжигающей суставы боли. Александр прижал ладонь к груди — туда, где ещё вечность назад плавилась кожа под мазью из волчеягодника и купороса. Под пальцами была целая, сухая ткань рубахи. Кожа под ней была ровной, гладкой, без единого шрама. Исчезли даже старые шрамы.

Пальцы отзывались на малейшее усилие. Сила вернулась в мышцы полностью, налила тело здоровым, непривычным жаром.

Александр опустил взгляд на свои руки. На запястьях не осталось даже следов от кандалов — только чистая кожа. Сорванные ногти отросли, ровные и розовые.

— Килиана… — хрипло вырвалось из его горла.

Она лежала рядом, на боку, спиной к нему, уткнувшись лицом в серый, похожий на муку пепел.

Александр перекатился на колени. Ноги держали его идеально, но эта лёгкость сейчас пугала больше, чем боль. Он уже знал обмен. Знал, какую цену она платит за каждый его целый сустав.

— Килиана, — он осторожно коснулся её плеча. — Хватит. Зачем ты это сделала? Я же просил тебя…

Она не пошевелилась.

Александр потянул её за плечо, переворачивая на спину. Её голова безвольно качнулась, длинные волосы, перепачканные серой пылью, рассыпались по камням.

Килиана не открыла глаза.

Её лицо было белым, как невыделанный холст, с синеватым отливом у губ и под закрытыми веками. На лбу больше не было крови, но кожа казалась прозрачной, тонкой.

Александр прижал ладонь к её шее, туда, где он мог почувствовать удары её сердца. Кожа была ледяной. Он давил пальцами сильнее, пытаясь уловить хоть один, пусть самый редкий, самый слабый толчок сердца.

Ничего.

Её грудь под грязным, изодранным кафтаном не поднималась. Ни одного вдоха. Ни тонкой струйки пара из приоткрытых губ. Она казалась восковой куклой, забытой на морозе. Её ноги лежали ровно, вытянутые, безжизненные, словно сделанные из гипса.

— Килиана, проснись. Слышишь? — Александр потряс её за плечи. Её голова качалась из стороны в сторону, послушная каждому толчку, но веки даже не дрогнули. — Эй… Ну же. Ты просто отдала слишком много. Ты просто спишь. Тебе нужно согреться.

Он прижал её к своей груди, пытаясь укутать полами разорванного доспеха, согреть своим дыханием её неподвижное, застывшее лицо.

«Она просто истощила себя, — билась в его голове одна и та же спасительная, безумная мысль. — Каждый раз после исцеления она отключалась. Это просто глубокий сон. Она восстановится. Нужно только убрать её отсюда. Найти тепло».

Александр поднял голову, оглядываясь по сторонам, чтобы позвать на помощь или найти укрытие.

И замер.

Вокруг не было стен. Не было замка Офелии. Не было винтовой лестницы, караулки, железных клеток и коридоров.

На километры вокруг простиралась плоская, серая равнина, засыпанная ровным слоем мелкого, как пудра, пепла, смешанного с бурой кровью. Кое-где из этой бурой пустыни торчали оплавленные, скрюченные куски железа — всё, что осталось от решёток и кандалов. Огромные гранитные блоки фундамента превратились в труху, которую лениво разносил ветер. Ни тел, ни оружия, ни следов стражи или Пайла. Ничего. Только тихий, монотонный шорох падающего снега, укрывающего эту огромную братскую могилу белым саваном.

Александр сидел посреди этого мёртвого ничто, прижимая к себе холодное тело жены.

— Килиана… — позвал он снова, но его голос мгновенно затерялся в пустой степи.