Восьмой свидетель

По щеке у Грейди скатилась тонкая капелька пота.

– Вот тебе выбор. Слушай внимательно. Попроси своего человечка открыть дверь и вывести оттуда Дьяни – целой и невредимой, – и мы дадим тебе полтора часа, прежде чем вызвать полицию. К тому времени ты успеешь добраться до соседнего штата. Так что решай. Девочка и девяносто минут. Или девяносто секунд. Думай быстрее.

Боковым зрением Блок заметила, как Лейк вдруг напрягся и обернулся в сторону барной стойки. Услышала топот тяжелых ботинок по деревянному полу позади себя.

Лейк откинул полу пиджака, чтобы не мешала выхватить висевший у него на бедре «Глок», не спеша произнес:

– Ну давай, подбери свой дробовик… Заряди его.

Второй охранник, судя по всему, двинулся к валяющемуся на полу ружью. Шаги умолкли. Видать, он передумал.

Однако Лейк продолжал:

– Подбери его! Я хочу, чтобы ты это сделал!

Несмотря на всю его эксцентричность, интеллект и причуды, у Габриэля Лейка была и другая сторона. И вот она проявилась на всеобщее обозрение. Лицо у него потемнело. Глаза стали мертвыми, как у акулы. Блок почувствовала, как волоски у нее на затылке встают дыбом. Ей уже доводилось видеть этот взгляд – прямо перед тем, как Лейк нашпиговал одного человека пулями прямо у нее на глазах. Он был талантливым следователем и оперативником, но также и убийцей. Наверное, именно поэтому у него так хорошо получалось ловить убийц.

Никто так и не пошевелился.

Блок еще сильней вдавила дуло пистолета в колено Грейди. Тот подхватил стопку, одним махом опрокинул ее и прохрипел:

– Бутч, приведи девчонку!

– Какого хера? – вопросил здоровенный охранник, сидевший у дорожного знака, после чего встал. Тот, кого Блок теперь знала как Бутча, весил больше трехсот фунтов. И жира в нем было совсем немного. Руки у него напоминали якорные цепи на военном корабле.

– Просто приведи эту долбаную девчонку, Бутч! – рявкнул Грейди.

Бутч врезал по дорожному знаку кулаком. Тот скользнул назад. Здоровяк скрылся в темной комнате за знаком. И почти сразу же вернулся, волоча за собой за руку Дьяни Сэндовал. Девушка была вся в грязи и в поту и плакала.

Бутч уперся своей огромной ручищей ей в поясницу и подтолкнул вперед. Вскрикнув, она неловко упала, крепко ударившись левым плечом об пол. Лейк направился прямо к ней.

Глаза у Блок недобро вспыхнули.

– Я сказала, целой и невредимой! – напомнила она.

После чего встала, ухватила Грейди за длинные, растрепанные волосы и как следует приложила его физиономией об стол. Послышался влажный хруст, за которым последовали жалобные стоны.

Потом Блок вышла из кабинки и с невероятной ловкостью проделала две вещи.

Убрала здоровенный револьвер в кобуру.

Подобрала пустую стопку со столика Грейди.

Бутч лишь заржал, когда Блок направилась к нему.

– Ну и что вы такое задумали, дамочка? – насмешливо поинтересовался он.

* * *

Вскоре Блок уже стояла на парковке стрип-клуба и, прикрыв глаза от солнца, смотрела, как Дьяни обнимает своего отца. Джон Сэндовал опустился на колени и тоже обнял свою дочь. Они плакали, не в силах отпустить друг друга. Начали прибывать фургоны передвижных телевизионных станций, а фургон-«воронок» шерифа был уже почти полон. Из бара вывели Грейди, нос которого расплющился чуть ли не на всю физиономию. Потом на каталке из «скорой» вывезли Бутча.

– Хорошая новость, – сказал Лейк. – Я тут поговорил с одним из медиков… Они думают, что смогут спасти глаз Бутча – бо́льшая часть стекла не попала в глазное яблоко, – но правая рука у него в очень плохом состоянии. Тот парень сказал мне, что никогда еще не видел столь серьезного спирального перелома – с тех пор, как у какого-то фермера затянуло руку в молотилку. Короче, они не думают, что Бутч когда-нибудь сможет опять играть на скрипке.

– Ты уже пообщался с шерифом?

– Естественно, и Бутч не собирается писать на нас заявление. Его отправят в тюрьму штата, и теперь у него есть только одна рука, чтобы защищаться. Он не допустит, чтобы всем стало известно, что его покалечила какая-то тетка из Нью-Джерси, которая вдвое мельче его.

– Ну вот и отлично. Нам тоже пора выдвигаться отсюда. На сей раз уже мне понадобится твоя помощь.

– Эдди опять во что-то ввязался?

– Кейт зацепила нового клиента. Какого-то нью-йоркского богатея обвиняют в убийстве. Им нужна кое-какая предыстория и фотографии с места убийства.

– А я-то тебе зачем?

– С дипломатическими целями, – отозвалась Блок, пряча улыбку.

Глава 4

Руби

Выдвинув ящик с ножами, она заглянула внутрь.

Выбор был богатый. Да и ножи великолепны – сплошь японские, ручной ковки, с рукоятками из орехового дерева. На секунду взгляд ее скользнул по кухонному «островку» и остановился на Томасе. Тот сидел на табурете в противоположном его конце, увлеченный комиксами про Человека-паука. На нем был свитер с изображением Человека-паука, синие джинсы и маленькие красно-синие кроссовки «Найк». Даже для своих семи лет он казался слишком маленьким. Руби только что забрала его из начальной школы и проводила к ожидавшему их лимузину с семейным водителем, который затем отвез их обратно к дому его родителей на Западной Семьдесят четвертой улице.

Томас не отрывал взгляда от книжки, наклонив голову и пытаясь поймать своими маленькими вишневыми губами бумажную соломинку, торчащую из коробки с соком. Он был недостаточно высок, чтобы достать ногами до подставки для ног на табурете, поэтому бесцельно болтал ногами. Его кроссовки стучали по ножкам табурета, отбивая глухой ритм.

Дум-дум.

Дум-дум.

Опять заглянув в ящик с ножами, Руби выбрала лезвие длиной около шести дюймов и шириной около двух. Сталь была голубоватой, с едва заметными крапинками, словно была до сих пор погружена в быстро текущую воду, что представляло собой лишь часть сложного процесса закалки после ковки и перед окончательной заточкой. Казалось, что этот острый кончик способен проникнуть сквозь что угодно.

Руби прислушивалась к постукиванию ног Томаса по табурету.

Дум-дум.

Этот ритм повторял биение ее сердца.

Томас присосался к коробочке с соком, щеки у него втянулись, и Руби подумала, с какой легкостью кончик этого ножа проткнет пухлую, розовую, безупречно гладкую кожу на шее Томаса.

Дум-дум.

Задвинув ящик, она обошла кухонную стойку и встала рядом с Томасом. Он поднял глаза и глянул на нож, на миг завороженный этим незнакомым зрелищем. А когда вернулся к своему комиксу, Руби еще крепче сжала рукоятку, согнула руку в локте и подняла нож на уровень плеча.

Дум-дум.

Рука напряглась, отводя тупой конец рукояти за плечо, отчего острие ножа даже нацелилось в потолок. Готовая с силой ударить лезвием вперед.

Дум-дум.

Руби выпрямила руку, резко опустив плечо, – и все это за какие-то миллисекунды. Лезвие метнулось в сторону Томаса.

И вниз.

Мальчишка вздрогнул.

Ноги его внезапно замерли в воздухе.

Яблоко на разделочной доске развалилось пополам, кончик лезвия вонзился в дерево. Руби улыбнулась, выдернула его и принялась нарезать яблоко на четвертинки. Потом положила дольки в фарфоровую миску рядом с Томасом, сказала:

– Эй, кроха, разве тебе не нужно озаботиться домашним заданием?

– Только не сегодня. Мама передала миссис Гордон записку.

Руби услышала, как у нее за спиной, в коридоре, взвыл пылесос. Алтея, горничная, заканчивала последние намеченные на день дела.

Алтея начала работать в этой семье несколько месяцев назад. До этого Руби раз в неделю занималась уборкой, а также забирала Томаса из школы и присматривала за ним в течение еще двух часов. Но как-то раз Руби поступил срочный вызов от Голдманов, которым пришлось на два дня уехать из города из-за болезни родственника. Руби пришлось посидеть с их детьми, что означало отмену утренней уборки по договоренности с мамой Томаса, Элисон. На следующей неделе Руби получила от той текстовое сообщение, в котором говорилось, что еженедельная уборка от нее больше не требуется.

Ее заменила Алтея. И она была великолепна. Вообще-то настолько хороша, что хозяева распространили ее рабочие часы еще на понедельник и четверг. Руби уже познакомилась с ней, но эта девушка, латиноамериканка, не отличалась разговорчивостью, хотя ее английский был безупречен. Алтея предпочитала вести себя тише воды ниже травы и работать без устали. Господи, и ради чего? Вся одежонка на ней была хоть выбрось. Это синее летнее платьишко настолько обветшало и истончилось, что стало прямо-таки кисейным. Чтобы поберечь те шмотки, что у нее имелись, Алтея всегда надевала фартук, который хранила в кладовке со швабрами и моющими средствами. Первое, что она делала, войдя в дом, – это надевала этот свой маленький холщовый фартучек. Последнее, что делала перед уходом, – это вешала его обратно. На воротнике этого фартука теперь навсегда осталось бурое пятно – от пота Алтеи. Работала она так, как никто из тех, кого Руби когда-либо видела, но более того – явно следила за тем, чтобы Элисон увидела ее работу и оценила ее. Алтея всегда хотела работать еще больше. И в этом отношении представляла собой реальную угрозу для Руби, которая всячески старалась держать Алтею и Томаса порознь. Она не хотела, чтобы Алтея поближе узнала мальчишку. Алтея была бы явно не прочь заполучить место Руби. В этом не было ничего личного – чисто деловой подход, – но, пусть даже и так, Руби всегда подозревала, что Алтея способна ощутить ее истинную натуру. Таковы уже некоторые люди. Они существуют не только в одной плоскости.

– Давай ешь яблоко, зайчик, – сказала Руби, обводя быстрым взглядом кухню.

А кухня по любым представлениям была из тех, что способны привидеться в мечтах практически любой хозяйке. Столешницы из сланцево-серого мрамора, дверцы шкафов цвета слоновой кости, со сверкающими хромированными ручками в тон смесителям мойки… Все стерильно чисто и аккуратно, как в выставочном зале мебельного магазина. Дверца холодильника представляла собой выставку памятных вещиц, которые лишь одни и намекали на то, что эта кухня находится в реальном доме, в котором действительно кто-то живет. Сувенирные магнитики, отмечающие семейные поездки в Рим, Сан-Франциско и Диснейленд, удерживали нацарапанные от руки записки с просьбой заказать еще овсяного молока или яиц, открытки от родственников, старые полароидные снимки, черновые планы ремонтных работ в доме и кое-какие художественные работы Томаса. Один из белых листков украшали маленькие отпечатки его ладошек, вымазанных ярко-зеленой и желтой краской, которые образовывали стебель и головку цветка. Руби вспомнила, как однажды днем создала эту аппликацию вместе с Томасом. И вспомнила лицо Элисон, когда та увидела ее, – гордость, так и сиявшую у той в глазах. Этот шедевр был тут же прилеплен к дверце магнитом в форме Эйфелевой башни.

Пройдя мимо холодильника, увешанного сувенирами, сразу за дверью кухни Руби остановилась. Отсюда был виден холл, а прямо напротив – гостиная. Элисон, мама Томаса, все еще разговаривала по телефону. Хотя Руби и не было слышно, о чем идет речь, она видела Элисон, которая в белой шелковой блузке и коричневых брюках сидела на диване с телефоном, прижатым к уху. Хозяйка дома вообще весь день сидела на телефоне. Алтея располагалась лицом к входной двери, уже начиная водить пылесосом по ковру.

Руби оглянулась через плечо. Томас перевернул страницу своего комикса, взял ломтик яблока и надкусил его.

В доме больше никого не было.

Умение передвигаться совершенно бесшумно было у Руби уже давно отработано.

Когда ей было семь лет, однажды ночью ее разбудил какой-то странный звук в доме. Сначала она не поняла, что это было. Звук был нехороший. Как будто что-то тяжелое упало и разбилось внизу. Она села в постели, мгновенно проснувшись, и прислушалась. Послышался еще один звук. На сей раз Руби узнала его. Откинув одеяло, она опустила ноги на холодные половицы и направилась к двери своей спальни. Либо ось дверной ручки, либо язычок замка издавали скрип, но только если просто повернуть ручку. Взявшись за нее, Руби нажала вниз, потому что обычно это помогало, а затем очень медленно повернула до самого упора. Плавно приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы можно было протиснуться за нее. Коридор второго этажа был погружен в темноту, но откуда-то снизу на лестницу падал неяркий свет.

Руби двинулась к лестнице, на ходу подсчитывая дубовые половицы. До цели их было двадцать три штуки. Семнадцатая и двадцатая были расшатаны и могли скрипнуть, если встать на них всем своим весом. Руби аккуратно переступила через них, беззвучно шевеля губами и считая шаги. Приблизившись к лестнице, стала спускаться, стараясь ступать своими маленькими ножками по толстому ковру, устилавшему середину лестницы. На промежуточной площадке опустилась на колени и посмотрела вниз, на следующий пролет, ведущий в прихожую.

В гостиной горела лампа. Руби видела тени, отбрасываемые ею на полированный плиточный пол прихожей. Голосов не было слышно.

А потом ее отец, Джозеф, появился из гостиной, держась за запястье. Прошел на кухню, и Руби услышала, как он крикнул:

– Принеси мне льда! Посмотри, что ты наделала!

Через несколько секунд мама вышла из гостиной, держась за щеку. На губах у нее была кровь, а в другой руке она держала осколки своей любимой вазы. Именно этот звук и разбудил Руби.

– Видишь, что ты натворила! Я повредил запястье! – прикрикнул на нее отец. – Давай быстрей, доставай лед! И себе тоже к лицу приложи. Я не хочу, чтобы соседи задавали какие-то вопросы.

Нетвердой походкой направляясь на кухню, мама бросила взгляд на лестницу. Руби быстро передвинулась, прячась в тени за стойками перил.

Мама покачала головой. Предостерегающе.

«Не спускайся в прихожую!»

Руби повернулась и вернулась в постель – так тихо, как только могла. Плотно закрыла дверь своей спальни и придвинула к ней книжный шкаф.

Папочка опять разбушевался. Джозеф Джонсон появился на свет, уже обладая всем, о чем можно только мечтать: любящими родителями, богатством, привлекательной внешностью, интеллектом, связями и властью. И уже к двадцати пяти годам почти все это пустил по ветру. Внутри у него бушевал пожар, который поглощал лучшие стороны его натуры, его привычки, его разум, а заодно и всех окружающих. Утихомирить его могло лишь одно – радостное возбуждение от выигрыша в покер или на скачках. Но игроком он был аховым. Проигранное всегда перевешивало добытое игрой. Вскоре единственным, что могло подарить ему относительный покой, стал крепкий алкоголь – а со временем и тот стал лишь еще жарче разжигать полыхающее в нем пламя.

Насколько плохим был отец, настолько же милой и славной была ее мать, которая защищала Руби от всех, особенно от папы. Безропотно терпела оскорбления, ехидные взгляды, удары руками и ногами, даже ожоги – все что угодно, лишь бы Руби была в безопасности.

Руби выросла в доме со спящим тигром. А тигры опасны, если их разбудить. И поэтому Руби научилась вести себя тихо.

…Когда завыл пылесос и Алтея сосредоточилась на своей задаче, воспоминания Руби померкли, и она вышла в холл, ступая осторожно и бесшумно – с пятки на носок, с пятки на носок. Она собиралась сразу же подняться на второй этаж, но поймала себя на том, что остановилась перед картиной, висящей на стене слева от нее, прямо перед лестницей.

Картиной, изображающей красного священника.

Руби не знала, кисти какого она художника и сколько ей лет. По ее мнению, картина была очень старой. И дорогой. Священник сидел за накрытым столом, его левая рука покоилась на нем рядом с кубком красного вина. Вино окрасило его губы, отчего они блестели, словно алая пуговица на пухлом бледном лице, похожем на кукурузный зефир. Мутноватые глаза пристально смотрели на зрителя из-под прядей седых волос. С плеч его ниспадала красная мантия, растекаясь по полу. Выражение лица священника было трудно прочесть. В его взгляде было что-то мудрое и в то же время по-звериному дикое.

На картину села большая жирная муха. Потом с гудением заметалась по контурам застывших на холсте масляных мазков.

Гудение усилилось. То, что начиналось как еле слышный гул, тихая пульсация, быстро переросло в рев, который становился все громче и громче, пока в голове у Руби не завизжало уже что-то вроде циркулярной пилы. Руби закрыла уши руками. Но от этого стало только хуже. Шум все нарастал. Голова превратилась в плотно закупоренную кипящую скороварку. Единственным способом не дать мозгу взорваться было отнять руки от ушей и выпустить пар.

Сегодня Руби не хотела разговаривать с красным священником.

Но тут, приглушенно ахнув, опустила руки, бессильно упавшие по бокам.

Она все-таки услышала его голос.

«Руб-би-и…»

«Руб-би-и-и-и…»

Ей не нужно было говорить, чтобы священник услышал ее. Он и так знал, о чем она думает.

«Я здесь», – мысленно произнесла Руби.

«Тебе нужно перерезать этому мальчишке горло. Только так ты сможешь…» – проговорил красный священник.

Помотав головой, Руби отвела взгляд от картины и быстро направилась к лестнице. Сегодня у нее не было времени на разговоры с красным священником. Ее ждало одно важное дело. Гудение стихло. Картина больше не гипнотизировала ее. Осталось лишь легкое головокружение.

Она стряхнула с себя это чувство.

Сосредоточилась.

Эти половицы нигде не скрипели. Ступеньки тоже. Элисон заказала полную перестилку лестниц и полов, когда они только переехали в этот район. Ей нравилось тратить деньги на этот дом. В голове у нее уже созрел план коренной его реконструкции.

На втором этаже Руби осталась совсем одна. Открыв дверь хозяйской спальни, она подошла к туалетному столику и выдвинула правый верхний ящик. Дно этих ящиков было застелено черной шелковой тканью, и в каждом из них – всего их было пять – было разложено множество прекрасных украшений. В этом лежали кольца и броши Элисон.

Закрыв этот ящик, Руби выдвинула второй. С ожерельями. Начала искать что-нибудь подходящее. Не слишком дорогое. Что-нибудь из того, что Элисон носила более-менее регулярно. Колье с бриллиантовым сердечком исключалось. Никто не наденет на сто штук брюликов, отправляясь выпить кофейку с подружками. Жемчужная подвеска от «Версаче» из розового золота вполне могла подойти, хотя, пожалуй, не обладала достаточной важностью.

Выдвинув ящик еще немного, Руби нашла в самой его глубине ажурное серебряное ожерелье. Очень красивое. На вид совсем старое и хрупкое. Это ожерелье принадлежало бабушке Элисон и досталось той от матери. У этого ожерелья была своя история. Его подарила бабушке Элисон ее тетя, на восемнадцатилетие. А год спустя бабушка Элисон спрятала ожерелье в своем сапожке, когда летом 1939 года уезжала из Польши.

Руби сунула ожерелье в передний карман джинсов и задвинула ящик.

Алтея видела, как она спускается по лестнице, и демонстративно дала понять Руби, что заметила ее. Потирая руки, Руби улыбнулась Алтее, а затем вытерла ладони о джинсы, как будто только что заглянула в ванную комнату наверху и ее руки были еще немного влажными.

Томас доел яблоко.

– Давай-ка ее раскрасим, Томми-котик, – произнесла Руби своим певучим голоском, придвигая ему контурную картинку с изображением белки и цветные карандаши. Правда, в процессе Томас заскучал, и Руби помогла ему раскрасить хвост.

Ее рабочие часы закончились. Она слышала, как Элисон завершает телефонный разговор. Алтея была уже наверху, пылесосила ковер.

Входная дверь открылась. Руби подошла к кухонной двери, чтобы послушать. Затем выглянула.

– Милый, я так рада, что ты наконец дома! – произнесла Элисон, обнимая своего симпатичного мужа.

Джон Джексон тоже обнял жену, зарывшись лицом в ее светлые волосы, словно солдат, вернувшийся с войны. Она погладила его по спине, они отстранились друг от друга, и он взял ее за плечи.

– Как все прошло? Он сводил тебя к тому другому адвокату?

– Сводил. И они возьмутся за это дело.

Опять объятия.

– О, милый, это просто отличная новость! Все это скоро останется позади. Все будет просто замечательно. Я это знаю.

Взгляд Джона мимолетно скользнул по Руби. Выражение его лица было трудно истолковать. Хотя выглядело это так, словно Руби влезла в какой-то очень интимный момент.

Томас протиснулся мимо ног Руби и выбежал в прихожую. Джон сгреб его, заключив в медвежьи объятия.

– Привет, малыш! Как ты?

Не дождавшись ответа, он отпустил Томаса. Мальчуган сначала смутился, а потом повесил голову.

– Эй, что случилось? – спросил Джон.

– Папа, ты сделал что-то плохое? – искренне спросил Томас.

Джон переглянулся с Элисон – боль от этого вопроса пронзила ему грудь, словно выбив из него весь воздух. Но едва лишь ощутив эту боль, Джон сразу стряхнул ее с себя. Он не хотел волновать своего маленького сынишку или показывать ему, что отец пребывает в глубоком унынии.

Джон присел перед Томасом на корточки.

– Почему ты об этом спрашиваешь?

– Сегодня я слышал, как две учительницы перешептывались. И показывали на меня. Они думали, что я их не слышу, но я очень внимательно прислушивался и расслышал каждое слово. Они сказали, что ты поступил плохо и им меня жалко.

Джон нахмурил брови. На лице появилось угрожающее выражение. Правда, это выражение быстро исчезло, и Джон улыбнулся сыну. Он не повысил голоса, и когда заговорил, свет лампы в прихожей упал на слезинку, выступившую в уголке его глаза.

– Что плохого, по их мнению, я сделал?

– Они сказали, что ты убил какую-то славную даму, – сказал Томас и разрыдался.

– Нет, нет, нет, я этого не делал, сынок! Клянусь тебе, я этого не делал! Некоторые люди сейчас сами не знают, что говорят. Полиция ошиблась. Я вообще никому не причинил вреда.

Когда Джон за руку повел Томаса в гостиную, Элисон отвернулась. Руби могла видеть лишь ее спину. Элисон прикрыла рот рукой и беззвучно всхлипывала, плечи у нее тряслись. Руби шагнула вперед, намеренно громко ступая, чтобы Элисон услышала ее приближение и не испугалась, когда она положит руку ей на плечо и начнет успокаивать.

– О, Руби, спасибо тебе! Не знаю, что бы мы без тебя делали, – проговорила Элисон.

– Я всегда готова помочь. Что бы вам ни понадобилось. Когда бы я вам ни понадобилась, – ответила Руби.

Она протянула Элисон салфетку, чтобы та вытерла слезы. Кожа вокруг глаз Элисон припухла и покраснела. Сегодня Руби не в первый раз слышала, как она плачет. Руби не присутствовала при том, как полиция ворвалась в дом. Она находилась у одной из своих клиенток – день постирушек у Максорли. А на следующий день после убийства Руби была у Пуллеров – нянчилась с их исчадиями, пока Чеда выворачивало наизнанку наверху. Тот детектив уже спрашивал у Руби, где она была прошлой ночью. Она сказала ему правду: что сразу после полуночи ушла от Пуллеров и двинулась домой пешком. Солгала она лишь в том, что ничего не видела и что не слышала выстрелов.

Элисон вытерла слезы. Руби провела с Элисон еще несколько минут, успокаивая ее, говоря ей, что все будет хорошо.

Услышав звук поворачиваемого в замке ключа, обе повернулись ко входной двери.

Войдя в прихожую, Эстер с трудом вытащила ключ из замочной скважины. У матери Элисон были совершенно потрясающие, седые до белизны волосы, ниспадающие свободными локонами, и карие глаза, всегда выдающие ее истинные чувства. Одета она была в светло-коричневый костюм и черные лакированные туфли на высоком каблуке от «Кристиан Лабутен», а в руке держала сумку от «Гуччи». Для своих семидесяти с гаком держалась она более чем бодро. Пластическая хирургия, богатый покойный муж и отсутствие переизбытка совести помогли ей выглядеть гораздо моложе.

Руби недолюбливала Эстер. Потому что Эстер недолюбливала Руби. Сначала та подумала, что это у нее чисто территориальный инстинкт. Еще одна молодая женщина, работающая в доме ее дочери… Которая вечно трется возле ее красавца мужа, известного нейрохирурга… В молодости Эстер явно была хищницей. По крайней мере, такое впечатление сложилось у Руби. И, возможно, Эстер просто видела в ней такую же хитрую и прохиндейскую натуру.

Закрыв входную дверь, она обняла Элисон, спросила:

– Ну что, дорогая, как он?

– Да вроде всё в порядке. Мы нашли того адвоката, какого хотели. Джон в гостиной с Томасом. Дай ему минутку.

Эстер не спросила, как чувствует себя ее дочь. Руби обратила на это внимание. У нее сложилось впечатление, что Элисон тоже это заметила.

– Руби, ну а у тебя как дела? – поинтересовалась Эстер, изобразив на лице нечто похожее на улыбку, но глаза всегда подводили ее. Холодный взгляд, которым она одарила Руби, никак не вязался с остальным выражением лица. Иногда взгляд Эстер напоминал ей о том, как смотрела на нее бабушка.

Руби ответила, что всё у нее в порядке, но Эстер уже отвернулась от нее. Сняла свой светло-коричневый жакет и, не глядя на Руби, протянула ей, чтобы та повесила его.