Hunting Lover

– Охота… – протянул он, и слово это повисло в воздухе, тяжёлое и многозначное. – Да, это наша страсть, герр Ловецкий, но вы несколько… ошиблись в мотивах. Пропитание? Возможно… Мы редко позволяем себе баловаться диким жёстким мясом. – он усмехнулся, коротко и сухо. – В основном же мы… коллекционируем.

– Коллекционируете? – я нахмурился, чувствуя, как почва под моим благовидным предлогом начинает уходить из-под ног.

– О, да! – его глаза вспыхнули неестественным блеском. – Мы охотимся исключительно на хищников – лисы, рыси, иногда, если несказанно повезёт, волки, а так всё, что обладает клыками, когтями, хитростью и силой, всё, что само является охотником. – он встал с плиты, и его тень, длинная и уродливая, легла на песок. – Видите ли, в этом есть особый азарт, ведь нужно не просто убить или переиграть, а заставить существо, чьи инстинкты отточены тысячелетиями, поверить в твоё превосходство, заглянуть в его глаза в последний миг и увидеть там не страх, а осознание поражения.

Я физически ощущал некое отхождение от реальности. По его чуть ли не истеричному выражению лица и возбуждённым речам невозможно было понять, смеётся он надо мной, врёт, недоговаривает или говорит правду. К тому же, его слова, обёрнутые в бархатную оболочку эстетства, были полны такой немотивированной жестокости, что по моей спине пробежал холодок.

– А шкуры… – Гидеон сделал широкий жест рукой с ножом, будто указывая на невидимую галерею, – это трофеи, доказательства побед. Красота, что запечатлена в момент перехода из жизни в смерть, обладает особой энергетикой, не находите?

Я сглотнул, чувствуя, как моя роль простого любопытствующего соседа начинает трещать по швам. Мне необходимо было немедленно вернуть разговор в практичное русло.

– Впечатляюще. – сказал я кротко, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул. – Может Вы знаете, где я могу добыть птицу? И на каких именно «хищников» мне стоит обратить внимание, если я захочу… освежить свои навыки?

Гидеон внимательно посмотрел на меня, и в его взгляде читалась насмешка. Он видел меня насквозь, видел мою ложь и притворство, впрочем, как и я его. Однако он, в отличие от меня, играл со мной, как кот с мышью.

– Птицу? – он усмехнулся. – Искать пернатую дичь занятие для терпеливых. Если пойти прямо от калитки… – он махнул ножом в сторону тёмного провала между деревьями, – …миновать глубокий овраг, там, прямо перед аллеей из плакучих ив, будет полянка. Они там часто крутятся. Казарки, глухари… иногда тетерев. – Фаркас повернулся в другую сторону, взгляд стал отстранённым, будто он видел не лес, а некие знаки, никому не доступные. – А если душа просит чего-то посолиднее, изюбря, к примеру, или кабана, тогда налево через поле, такое огромное, плоское, там и лес пореже, и копытные там бродят большие, сильные. Но будьте осторожны, герр Ловецкий, – его голос внезапно стал сладким, как яд, – в тех лесах водятся не только олени. Помните о наших коллекционных предпочтениях. Вдруг Вы случайно столкнётесь с кем-то, кто сам не прочь поохотиться на Вас.

Его улыбка стала откровенно зловещей, словно он мысленно вписывал меня в список участников какой-то игры. Я кивнул, мысленно отмечая оба направления, чувствуя, как цель моего визита, состоявшая в разгадке этой семьи, обернулась тем, что я сам стал объектом их мрачного, необъяснимого внимания. Гидеон продолжил водить клинком по бруску. Внутри всё сжалось от разочарования, ведь я не увидел Кэтэлин, чьё отсутствие было ощутимым, как физическая боль. И именно в этот момент, когда я уже собирался извернуться и найти причину задержаться, она появилась.

Девушка материализовалась из воздуха, из самой тени, отбрасываемой громадой их дома. Одна секунда – её не было, следующая – она стояла в трёх шагах от меня, сбоку. Такая тихая, незыблемая, как внезапно проступившее из тумана видение. Я невольно дёрнулся, и моё сердце на мгновение замерло, а затем забилось с бешеной силой. Сдержать испуг было невозможно – слишком внезапным было её появление. Я лишь сумел не вскрикнуть, но моё тело выдало меня целиком и полностью. Гидеон от души залился торжествующим гоготом, эхом отозвавшимся от каменных стен.

– Испугался, старик? – выдохнул он сквозь смех. – Наша сестрёнка обладает талантом появляться из ниоткуда, прямо как лесной дух.

Я проигнорировал его, стараясь перевести дух и вернуть себе хоть тень самообладания. Мои глаза были прикованы к Кэтэлин. Она была одета сегодня в нечто практичное – тёмные, плотные штаны и высокие сапоги, простую черную теплую кофту, но даже в этой утилитарной одежде она выглядела инородно и сверхъестественно. Её чёрные волосы вновь были распущены и лежали на плечах. Кэтэлин смотрела на меня с лёгкой, почти невидимой улыбкой, тронувшей уголки её губ, без насмешки и злорадства во взгляде.

– Герр Ловецкий, доброе утро. – произнесла дева мелодичным голосом. – Я слышала, Вы интересуетесь нашими охотничьими тропами.

В тот момент я был почти уверен, что она читала мои мысли, хоть это и невозможно, но это так. Её появление и слова – слишком идеальное совпадение.

– Я… да. – выдавил я, всё ещё приходя в себя. – Ваш брат только что их мне описывал.

– Тогда, возможно, вы составите мне компанию? – она сделала лёгкий жест в сторону леса. – Я как раз собиралась прогуляться до тех мест, где водится птица. Я редко отказываю себе в удовольствии пройтись по лесу и насладиться его красотой, тем более в такой настораживающий день.

Я чувствовал это всеми фибрами души, что её предложение прозвучало не просто так, не из вежливости или желания узнать меня получше. Однако, разве не этого я хотел? Увидеть её в её стихии, поймать хоть намёк на разгадку?

– С удовольствием. – ответил я, и мои слова прозвучали твёрже, чем я ожидал.

Гидеон вновь усмехнулся, привлекая к себе внимание, его взгляд скользнул с меня на сестру, и в глазах вспыхнул недобрый огонёк.

– Прогулка? – произнёс он, растягивая слова. – С тобой? Нет, сестрица, не думаю, что это хоть сколько-нибудь разумная идея. Герр Ловецкий – человек… утомленный. Ему вряд ли понравятся твои излюбленные тропы да тебе есть чем заняться. – он парень сначала бросил ей многозначительный взгляд, затем глянул в сторону Арнольда, ища поддержки. Тот, казалось, не участвовал в разговоре, но его топор замер на мгновение в верхней точке. Молчание брата было тяжёлым, плотным, как свинец.

– Не ври, Гидеон, – парировала Кэтэлин, её голос сохранял лёгкость, но в нём появилась стальная нить, – нечем мне заняться, а герр Ловецкий, уверена, крепче, чем кажется. Ему нужен проводник. Это просто прогулка.

– Именно поэтому мы против. – раздался низкий, хриплый голос Арнольда. Он не обернулся, продолжая смотреть на своё полено, но его слова, редкие и обдуманные, имели вес несокрушимого валуна. – Лес сегодня неспокоен, ветер меняется. Вечером пойдём туда все вместе, договорились же.

– «Неспокоен». – передразнила его сестра, но в её насмешке сквозила нотка напряжения. – Он всегда неспокоен, если вы ещё не заметили. Мы уже привыкли к этому и ничего со мной не случится.

– Речь не о тебе. – резко обернулся наконец Арнольд. Его лицо, обычно бесстрастное, было искажено внезапной вспышкой чего-то похожего на тревогу. – Речь о нём. – он кивнул в мою сторону. – И о том, что он может увидеть, чему помешать или же услышать… от тебя в том числе.

– Я ничему не помешаю. – попытался вставить я, но Гидеон тут же парировал, его язвительность сменилась холодной отстранённостью.

– Вы не понимаете, о чём говорите, пан Ловецкий. – он снова завёл свою сломанную шарманку. – Вы здесь чужой и принесли с собой ветер сомнений, что сбивает следы.

Напряжение нарастало, вися в воздухе густым, липким маревом. Кэтэлин посмотрела на братьев по очереди, её губы сжались в тонкую, упрямую черту. Она подошла к ним ближе, так, что их плечи почти соприкоснулись.

– Я пойду, – сказала она уже не мне и не им, а куда-то в пространство между ними, и её голос стал тише, но приобрёл новую, властную силу, – и вы прекрасно знаете почему.

– Мы знаем, что это бесполезно.– прошипел Гидеон, наклонившись к ней. – Он всё равно не появится.

– А если почует меня одну? Без вас? – её шёпот стал почти змеиным. – Он может проявиться или даже сделает что-нибудь.

– Этого мы и опасаемся, милая. – Арнольд мрачно хмыкнул, вонзив топор в колоду.

– Доверься мне. – произнесла девушка еле слышно, и затем перешла на какой-то иной, гортанный, древний язык. Звуки были странными, полными шипящих и горловых щелчков, лишёнными всякой мелодичности, но обладающими гипнотической ритмичностью.

Гидеон замер, его насмешливую маску пробила трещина изумления. Он перевёл взгляд на Арнольда. Кэтэлин продолжила, обращаясь уже к другому брату, и её голос на том же странном наречии звучал уже не просьбой, а мягким, но неумолимым приказом. Арнольд с силой выдернул топор из колоды. Он не смотрел на сестру, его взгляд был устремлен куда-то вглубь леса. Его могучие плечи опустились в безмолвном, сокрушённом согласии. Парень тяжело выдохнул, и это прозвучало как стон, потом коротко бросил какое-то односложное слово на том же языке, что прозвучало как приговор. Гидеон же раздражённо махнул рукой.

– Ладно! Иди! Но если что-то случится… – он не закончил, но его взгляд, полный немой угрозы, скользнул по мне, прежде чем он резко развернулся и зашагал к дому.

Кэтэлин обернулась ко мне. Её лицо снова было спокойным маской, но в глазах плескалась тёмная, тревожная победа.

– Итак, герр Ловецкий, – сказала она обычным голосом, будто только что не вела странную, шепчущую беседу на забытом языке, – кажется, мы можем идти.

И, не дожидаясь моего ответа, она двинулась к калитке, её чёрный пёс бесшумно последовал за ней, а я, с сердцем, стучавшим где-то в горле, и с головой, полной оглушительного гула новых вопросов, пошёл следом, понимая, что только что стал свидетелем чего-то бесконечно более важного, чем простая ссора братьев с сестрой. Мы вышли за калитку, оставив Гидеона дочищать его нож, а Арнольда методично разрубать поленья. Я бросил последний взгляд на них. Гидеон смотрел нам вслед, и его улыбка теперь была лишена веселья, в ней осталась только хищная уверенность, Арнольд так и не обернулся, но его спина, его сконцентрированная ярость, вкладываемая в каждый удар топора, говорили сами за себя. Они были двумя сторонами одной медали, один – язвительный и театральный, другой – молчаливый и неумолимый. И оба, я чувствовал, были одержимы одной целью, о которой я пока лишь догадывался.

Первые минуты мы шли молча. Я шёл чуть сзади, наблюдая за ней. Её походка была лёгкой, почти бесшумной, она буквально скользила по земле, обходя корни и камни с инстинктивной грацией. Пёс бежал впереди, его чёрная шкура сливалась с тенями, и лишь оранжевые глаза вспыхивали в полумраке, как угли. Лес с этой стороны был иным, более тёмным, более древним. Сосны и ели стояли плотной стеной, их ветви сплетались в непроницаемый для света полог, воздух насыщен смолистым, тяжёлым ароматом. Мысли в моей голове путались, пытаясь нащупать нить, ведь связь этой семьи с хищниками, в особенности, волками, была не просто увлечением. Это была самая настоящая мания. Розария говорила, что видела Кэтэлин среди волков, а её братья искали белого волка. «Тот, что нам нужен, белый, словно альбинос, и одиночка» – слова, подслушанные Розарией, теперь звучали в моей голове навязчивым рефреном. Почему именно белый? Просто из-за редкости? Или в этом был иной, символический смысл? И сама Кэтэлин… В её отношениях с братьями сквозил странный диссонанс. Она не одобряла их охоту? Боялась её? Или, напротив, была той силой, что направляла их, скрывая свои истинные мотивы под маской покорности? Неожиданно сам для себя я задал мучавший меня вопрос, прозвучавший довольно громко в тишине леса.

– Вы имеете какое-то помешательство на волках?

Она шла впереди, не оборачиваясь, но, казалось, чувствовала ход моих мыслей. Мы уже успели перебраться через относительно неглубокий овраг, в котором обломанные ветки лежали так, что можно было запросто переломать себе обе ноги и другие конечности.

– Что вы имеете в виду? – Кэтэлин нахмурилась, останавливаясь и переводя взгляд на меня.

– Фаркас. Это волчья фамилия. Охотитесь на волков, ненавязчиво уговариваете и меня этим заниматься.

– Это хорошие животные, верные и преданные, хитрые и сильные. – уклончиво ответила она, продолжая идти.

– Вы ассоциируете себя с ними?

– Возможно. – её спокойная, прекрасно видимая и не скрываемая манипуляция сильно меня раздражала, но действовала – я не мог перестать теряться в догадках, но наплевать на все и сорвать свою маску учтивости и вежливости не мог, благодаря остаткам моего некогда стального внутреннего стержня. Раздражение тем временем, копившееся во мне с момента встречи с Гидеоном, с её внезапным появлением, с этой гнетущей атмосферой тайны, наконец, переполнило чашу. Я больше не мог сдерживаться.

– Знаете, – не выдержал я, – вы не имеете совести, милая Кэтэлин, а ваши братья-шовинисты не имеют ни манер, ни уважения к другим, даже более старшим. Каждый член вашей крайне странной семьи ведёт себя очень вызывающе и неподобающе. Теперь я начинаю догадываться, что именно вы делаете в этом Богом забытом месте и почему избегаете общества обычных людей.

Она слушала мою тираду с каменным лицом, тёмные глаза её похолодели. Девушка слушала все мои обвинения, кажется, вообще не пропуская их через себя, однако, когда я закончил, встрепенулась.

– Богом это место вовсе не забыто, герр Ловецкий, и чем раньше вы это поймёте, тем легче вам будет тут освоиться. – она ускорила шаг и вскоре вовсе вышла вперёд. – Узрите же наконец истинную природу острова, узнайте и поймите, почему он так притягателен и загадочен и почему мы в данный момент не катаемся на дорогих машинах в городах-миллионниках, а гуляем тут.

Перед взором моим предстало довольно занимательное зрелище. Остров просто не переставал удивлять. Нельзя было даже представить, что всего в нескольких километрах от моего дома природа радикально меняла свой характер – вместо сухих искривлённых деревьев и кустов багульника теперь произрастал влажный сине-зелёный мох. Тропа, по которой мы шли, превратилась в аллею, по бокам которой плотно стояли ивы, своими раскидистыми чёрными ветвями перекрывая доступ солнечному свету и вообще любому другому свету. Я не видел конца этой невероятно красивой аллеи, и что-то подсказывало мне, что она длинна. Воздух, еще несколько минут назад пахнувший хвоей и влажной землей, вдруг загустел, стал тяжелым и сладковатым, с примесью запаха гниющих водорослей и далеких, незнакомых цветов, чьих лепестков я никогда не видел. Он вязнул в легких, как сироп, и каждый вдох требовал усилия. Свет, и без того призрачный под затянутым небом, здесь преломлялся иначе. Он сочился сквозь сплетение черных, плакучих ветвей ив, окрашиваясь в болотные, серо-лиловые тона. Тени пусто лежали и пульсировали. Краем глаза я улавливал их движение, медленное, червеобразное, словно сами очертания мира дышали, жили своей собственной, чуждой жизнью. Земля под ногами была неестественно упругой и бесшумной, поглощала наши шаги, как поглощает звук густой войлок. Наступая на нее, я испытывал странное ощущение, будто ступаю по коже какого-то гигантского, спящего существа. Приглушенный шелест листьев напоминал не земной ветер, а отдаленный, многоголосый шепот, доносящийся из-под земли или из-за границы миров. В нем не было слов, лишь навязчивое, повторяющееся бормотание, полное древнего, нечеловеческого смысла. Этот шепот заползал в уши, вился в них червяком, нашептывая забытые намеки и обещания, от которых стыла кровь. Взгляд мой скользил по стволам ив. Их кора, казавшаяся издали просто темной, вблизи была испещрена странными, извилистыми узорами, похожими то ли на руны, то ли на карту звездного неба. Эти узоры, мне почудилось, медленно, почти незаметно перетекали, меняли свои очертания, следуя ритму того незримого пульса, что бился в самой основе этого места. Я чувствовал легкое, постоянное головокружение, как будто стоял на палубе корабля, медленно кренящегося в водах бездны. Ориентация в пространстве терялась; тропа позади, казалось, сомкнулась, а впереди уходила в бесконечную, мерцающую даль. Я попал в ловушку не из деревьев, а из восприятия.

– Я вижу, как вы высматриваете конец. – чуть ли не пропела Кэтэлин. – Вы будете поражены, когда достигнете его и обнаружите там то, чего никогда не видели за всю свою жизнь и, вероятно, никогда больше нигде не увидите.

– Что там? – чертовка сильно заинтриговала меня.

Я оторвал завороженные глаза от окружающего мира и посмотрел на неё. Девушка глядела на меня в упор и периодически хлопала своими длинными кукольными ресницами. Я не мог понять, раздражало это меня или возбуждало.

– Сегодня вы это вряд ли узнаете, герр Ловецкий.

– Почему это? – если я захочу, я спокойно пойду и выясню, что там находится.

– А вы что вообще по сторонам не смотрите? Или у вас настолько плохое зрение? – она шикнула, будто в брезгливости.

Я посмотрел по сторонам и не заметил ничего, чтобы могло помешать мне достичь моей маленькой цели, но, когда поднял голову к верху, осознал, что это вовсе не ветви ив скрывали свет, а огромная грозовая туча.

– Чёрт… – прошептал я в досаде, совсем позабыв про свою спутницу прекрасного пола.

– Не поминайте его, а то и в самом деле появится. Нам стоит потихоньку возвращаться домой. – она развернулась, но я продолжал стоять на месте прямо напротив.

– И всё же вы что-то скрываете. – продолжал я упрямо докапываться до правды. – Я не могу точно сказать, что именно, но как старый человек ощущаю все странности. Не отрицаю, в моих выводах возможна ошибка, однако, я наблюдаю и стараюсь всё замечать. – прозвучало довольно агрессивно и грубо, но дева, кажется, нисколько не обиделась на такой мой тон.

– Да? Неужели? – она пренебрежительно и высокомерно хмыкнула. – Ну ладно, желаю Вам удачи в раскрытии несуществующих тайн. Мы ничего не скрываем, герр Ловецкий. Может быть, мы, по мнению некоторых людей, и странная семья, но уж точно не страннее других. У каждого свои тараканы в голове.

– Я бы списал всё на обычные человеческие странности, но самый последний момент с этим вашим языком… Понимаете, вот в чём незадача: в списке ныне существующих такого нет. – и я не врал, эта ситуация полностью убедила меня в том, что тут что-то не чисто.

– Значит, Вы не разбираетесь в вопросе, поскольку это древнеарабский. – Кэтэлин поджала губы и опять захлопала ресницами, изображая самое невинное и наивное существо в этом мире.

Я умолк, потому что не знал лжёт она или нет. У меня не было ничего: ни доказательств, ни фактов, лишь слухи да сны при температуре. Очевидно, я оказался в тупике, ещё и выдал свои намерения в придачу ко всему, благодаря их манипуляциям и играм в горячо-холодно.

– Что ж, охотник, смотрю вы попали в тяжелое положение, из которого будет трудно выбраться. Но знаете, что…? – она не успела договорить, ведь я бестактно перебил ее.

– Погодите! – крикнул я ей, ведь заметил, как среди ив мелькнуло что-то белое и крупное. – Что это там? Вы это видели? – что за чушь? Конечно, она ничего не могла ничего видеть, потому что стояла спиной.

– Что такое?

– Что-то белоснежное… не знаю… может, какой зверь… но тогда он должно быть альбинос…

– Давайте всё же уйдём. Я не желаю промокнуть. – её холодный грубый тон поразил меня. Кэтэлин мгновенно развернулась и молниеносно зашагала в обратную сторону, даже не давая мне времени ни на какие мысли. Может, испугалась зверя? Или считает, что я уже совсем свихнулся на старости лет? Но в этот раз я своим глазам доверюсь.

Я стоял ещё несколько секунд, вглядываясь в чащу, но белая тень исчезла. Всё вокруг потемнело, воздух стал тяжёлым, влажным, пахнущим озоном. Первые крупные капли дождя упали мне на лицо, холодные и резкие. Порыв ветра пронёсся по ивовой аллее, заставив ветви гнуться и скрипеть, словно в предсмертной агонии. Я бросился вдогонку за Кэтэлин, но её уже не было видно.

– Кэтэлин?! – прокричал я в сторону деревни в надежде воссоединиться со своей магнетической спутницей, которую так легко потерял.

– Зачем же кричать, герр Ловецкий? Ведь я Вас не покидаю. – она, жутко улыбаясь, опять внезапно возникла рядом со мной, хотя казалось, быстро ушла по тропе вперёд.

Я молчал, потому что не знал, что сказать. Всю информацию, что я получил за сегодняшний день необходимо было обдумать и проанализировать. Выйдя из леса, мы коротко кивнули друг другу и направились каждый по своим жилищам.

Вернувшись в свой холодный, пропитанный сыростью дом, я не сразу сумел согреться не столько от пронизывающего дождя, что промочил меня до нитки, сколько от леденящего душу осознания. Я рухнул в кресло у камина, пытаясь растопить очаг.

Прошла ночь, затем еще одна. Днями я ходил по лесу и полю, не находя себе места. Картины того дня в аллее, к которой я так и не посмел вернуться, с Кэтэлин проходили перед моими глазами с навязчивой, болезненной четкостью. Каждое слово, каждый жест, каждый отсвет в ее глазах – все это я перебирал в памяти, словно четки, надеясь нащупать ту единственную бусину-истину, что скрывалась в их глубине. Именно тогда, в одно из унылых утр, когда солнце лишь робко золотило краешек моего подоконника, а тени в комнате еще лежали густые и нетронутые, озарение настигло меня.

Белый волк, тот самый, за которым, по словам Розарии, охотились братья. Эти слова, как заевшая пластинка, зазвучали в моем сознании с новой, оглушительной силой. То, что мелькнуло тогда среди ив, в сердце аллеи, окутанной предгрозовым мраком, было целью их мрачной, непонятной охоты. Сердце мое заколотилось с такой силой, что в висках застучало. Я вскочил с кресла, и комната поплыла перед глазами, которые не обманули меня. Я стоял в нескольких шагах от тайны, самой сердцевины того омута, в который меня затягивало. И тут же, как остро отточенный клинок, в сознании вонзилась другая мысль – реакция Кэтэлин, ее мгновенная, почти животная перемена. Я вспомнил, как ее лицо, секунду назад хранившее маску отстраненного любопытства, вдруг окаменело, как похолодели ее темные глаза, словно озера, скованные внезапным льдом, как ее голос, мелодичный и спокойный, стал грубым, почти резким, обрубая мои попытки понять.

«Давайте всё же уйдём. Я не желаю промокнуть» – какая вопиющая, какая топорная ложь! Она внезапно испугалась банального дождя? Нет, это был отчаянный предлог, мгновенно придуманный щит, чтобы скрыть панику. Она знала, что я увидел, знала, что этот белый призрак в чаще не просто зверь, и потому бросилась увести меня прочь, торопливо, почти бегом, не дав мне и секунды на раздумье, на более пристальный взгляд. Она не хотела, чтобы я его рассмотрел, чтобы братья узнали, что их цель была так близко. Я тогда клюнул на уловку, приняв ее последующие слова за насмешку, но теперь я видел: Кэтэлин отрицала все, сводя мои подозрения к бытовому сумасбродству, но в то же время ее действия – эта прогулка, этот странный древний язык, ее напряженный диалог с братьями – все кричало об обратном. И в лесу, когда я произнес роковые слова: «Что-то белоснежное… не знаю… может, какой зверь… но тогда он должно быть альбинос…» – ее реакция была ужасом узнавания. А страх… страх не за себя, а за него, за того белого волка, как будто я ненароком указал пальцем на ее самого дорогого, самого сокровенного союзника, вытащив его из тени на свет, где его уже поджидали клинки и взгляды ее братьев.

Я подошел к окну, уперся лбом в холодное стекло, за которым бушевала непогода, но буря в моей душе превосходила ее в десятки раз. Кэтэлин Фаркас была жертвой? Заложницей в логове своих одержимых братьев? Или же чем-то больше? А тот белый волк… С ним вообще ничего не ясно. Она пыталась его защитить от братьев. Мое появление, мое любопытство, мой не вовремя брошенный взгляд каким-то непонятным образом грозили разрушить ее планы, спугнуть ее белого призрака, возможно, вывести охоту на новый, опасный виток.

Вопросов не убавилось, они лишь умножились, как споры в темноте, обретая новые, чудовищные формы, но всё же одно знание твердо засело во мне, как заноза: я видел его и Кэтэлин знала, что я видел, и эта общая невысказанная тайна теперь навеки связывала нас незримой, опасной нитью.

3. Колючка, которая колет меня, ангел, который плохо обращается со мной

10 октября 2026

Полдень застыл в воздухе, неподвижный и беззвучный. Давно отшумевший утренний ветерок стих, и даже птицы, обычно оживлявшие окрестности редкими трелями, притихли, словно скрывшись от пасмурного, тяжелого неба. После нескольких дней метаний по лесу и полям, бесцельных и томительных, мною наконец овладело желание заняться чем-то простым и осязаемым. Физический труд – вот что должно было прогнать наваждение, вернуть почву под ноги, пусть и иллюзорно. Я вышел во двор, ощущая под ногами утоптанную землю, и направился к углу участка, где притулился старый, покосившийся гараж. Рядом с ним, аккуратно сложенные в полукруглые ряды высотой почти в два метра, лежали запасы дров, те самые, что предстояло расколоть. Генерал Кальтенбруннер, судя по всему, был человеком основательным, и даже покидая поместье, оставил после себя достаточно топлива, чтобы согревать нового хозяина не одну зиму. Взятый в руки колун оказался на удивление сбалансированным, тяжелым, живым. Холодное дерево рукояти отдавало в ладонь памятью о тысячах точных ударов. Я установил на плаху первое полено, приноровился, занес топор… и замер. Из глубины дровяного штабеля, прямо из самого сердца этих сложенных бревен, донесся звук – прекрасное, хрустальное, мерное стрекотание. Оно было похоже на тихую, безумную музыку, которую мог бы играть часовщик-виртуоз на крошечных стеклянных колокольчиках, спрятанных в древесине. Звук пульсировал, нарастал и стихал, будто дыша, и в его ритме была какая-то неземная, гипнотическая гармония. Я опустил колун, медленно обошел штабель, прислушиваясь. Стрекотание исходило отовсюду и ниоткуда одновременно, заполняя собой гнетущую тишину. Ледяная струйка страха пробежала по моему позвоночнику. Это было невыносимо. После всего, что случилось – лихорадочных снов, мгновенного исцеления, мертвой тишины острова, шепчущих ив и белого призрака в чаще, – мой разум, и без того напряженный до предела, начал сдавать последние позиции. «Вот и всё. – с горькой покорностью подумал я. – Финал. Я и впрямь схожу с ума. Сначала эти бесовские сны, теперь музыка в поленьях». Отчаяние, острое и безрассудное, заставило меня действовать. Я схватил колун снова, уже не для размеренной работы, а с нервной, лихорадочной яростью. Мне нужно было раскрыть источник этого звука, найти его, увидеть, дотронуться до него, доказать себе, что он реален, или же, наоборот, уничтожить его, этот плод моего больного воображения. Я водрузил на плаху очередное толстое полено, иссеченное ночным морозом и временем, и со всей силы обрушил на него сталь. Удар гулко отдался в тишине, но стрекотание не прекратилось, оно лишь на миг сменилось тональностью, будто удивленно замолкнув, а затем продолжилось с прежним равнодушным совершенством. Я занес топор снова, руки дрожали.