Hunting Lover

Hunting Lover

Katherine Vargane

© Katherine Vargane, 2025

ISBN 978-5-0068-7668-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1. Обитель уединения

2 октября 2026

Свинцовые волны Северного моря с глухим рокотом разбивались о гранитные пирсы гавани, занавешивая всё вокруг ледяной, солёной пылью. Я стоял на палубе парома, вцепившись в холодный поручень, и смотрел на уходящий в туманную дымку берег. Ветер, резкий и влажный, рвал полы моего старого плаща, настойчиво напоминая, что южные края с их ласковым солнцем остались где-то там в прошлой жизни, которая закончилась вместе с подписью на тех бесчисленных бумагах, что лежали сейчас в моём портфеле.

Меня зовут Петр Ловецкий. Я чех по крови, но судьба, этот вечный кукловод, мотала меня по разным углам Европы, пока я не осел в Германии. Моя фамилия, как часто шутили сослуживцы, была предназначением. Ловецкий от слова «ловец», но ловил я отнюдь не зверей в лесах, а куда более опасные и сложные мишени в лабораториях и на полигонах, ведь большую часть жизни я прослужил военным технологом, моим ремеслом были расчёты, схемы и холодная сталь, но теперь я просто старый человек, чьи руки, привыкшие держать чертежи, с тоской искали в карманах хоть что-то, за что можно было бы ухватиться.

Паром, содрогаясь всем своим стальным телом, медленно разворачивался, направляясь к едва виднеющемуся вдали острову – моему новому дому. Само слово звучало как отголосок какой-то романтической притчи, но реальность пахла не морской свежестью, а мазутом и рыбой. Мысленно я вновь перебирал в голове недавний разговор с генералом Кальтенбруннером, моим бывшим начальником. Кабинет генерала в Гамбурге был таким же, каким я его помнил: строгая, почти спартанская обстановка, пахнущая кожей кресел и старым деревом. За массивным дубовым столом сидел человек, чьё имя когда-то наводило трепет на подчинённых, а теперь его лицо было изборождено морщинами не столько от лет, сколько от затаённой боли.

«– Петр, – его голос, обычно металлический и чёткий, сейчас звучал приглушённо, – я не стану тебя обманывать, это не райский уголок. Место глухое, отдалённое, зимой шторма отрезают его от материка на недели, но… – он замолчал, его взгляд упёрся в резную пепельницу на столе, – Эльзе нужна серьёзная помощь специалистов. Лучшие клиники здесь, в городе, а там слишком сыро, слишком одиноко для неё».

Я молча кивнул, зная о болезни его жены. Рак коварный и беспощадный враг, против которого бессильны любые, даже самые совершенные, технологии.

«– Я продаю тебе всё, Петр, дом, участок, все постройки за символическую цену. Для меня важно знать, что там будет кто-то адекватный, кто не станет рубить лес под корень и не превратит землю в свалку. Ты всегда понимал природу, чувствовал её. – он встал и подошёл к окну, глядя на серые крыши города. – Ты же купил тогда тот участок в Баварии, после отставки. Помнишь? Говорил, что душа просила тишины и зелени».

Я помнил солнечную, яркую, пьянящую ароматами хвои и альпийских лугов Баварию. Мне было сорок пять, когда я, выйдя на пенсию и получив прощальное рукопожатие от министерства, ощутил не просто пустоту, а оглушительную тишину внутри. Лабораторный гул сменился навязчивым звоном в ушах, а строгие линии формул хаотичным мельтешением бессмысленных мыслей. Тогда я, движимый смутным, но неутолимым порывом, купил старый охотничий домик в баварских предгорьях. Я ехал на автомобиле по извилистой дороге, петляющей меж холмов, будто покрытых зелёным бархатом. Воздух, густой и сладкий, наполнял лёгкие, заставляя кружиться голову. Стояла поздняя весна, и весь мир казался умытым, новым, сияющим нежнейшей зеленью только что распустившихся листьев. Мой домик, сложенный из грубого тёсаного камня и тёмного дерева, стоял на окраине леса, на небольшом пригорке. С его крыльца открывался вид на бескрайнее море вершин, уходящих к заснеженным пикам Альп на горизонте. По утрам я просыпался не от звонка будильника, а от переливчатого хора птиц. Сначала доносилась трель какого-то смельчака-солиста, затем к нему присоединялись другие, и вот уже весь лес звенел, как огромный, живой, пробуждающийся организм. Я сидел на том самом крыльце с утра, с чашкой крепчайшего кофе, и просто смотрел, как солнечные лучи пробиваются сквозь густые кроны елей и сосен, отливая тёмным золотом на их коре, как суетятся бурундуки, деловито таская в норки припасы. В те мгновения во мне рождалось чувство, которого я не знал за все годы службы, – чувство полного, безоговорочного слияния с миром.

А потом я увлёкся охотой, но я не стремился убивать. Я шёл в лес, чтобы учиться. Часами мог сидеть в засаде, в абсолютной неподвижности, вживаясь в ритм леса, становясь его частью, изучал повадки косуль, наблюдал за осторожными кабанами, слушал перекличку волков в ночи – леденящий душу, но одновременно прекрасный хор сильных хищников. Я вспомнил один из таких дней. Поздней осенью лес сбросил свой пышный наряд и стоял обнажённый, строгий и торжественный. Воздух был невероятно чистым, и я сидел под огромным старым буком, его оголённые ветви рисовали на бледном небе причудливый кружевной узор. Под ногами шуршала ковром пожухлая листва, пахло грибами, влажной землёй и тлением. Внезапно, метрах в двадцати, из зарослей папоротника вышла косуля, молодая, стройная, с огромными тёмными глазами, полными бездонной, первозданной тревоги. Она замерла, подняв изящную голову, ноздри её трепетали, ловя незнакомый запах. Мы смотрели друг на друга, казалось, целую вечность и я почувствовал себя гостем, а когда она, сорвавшись с места, бесшумно исчезла в чаще, во мне не было разочарования, лишь глубокая, необъяснимая благодарность за эту встречу, за это мгновение подлинной, ничем не омрачённой жизни.

«– Ты был счастлив там, я это видел. – голос генерала вернул меня в реальность».

Я вздохнул, глядя на его спину.

«– Да, Ганс, я был счастлив. Та земля будто исцелила меня. Жаль, что в конце концов я её продал».

«– Зато приобрёл этот».

Теперь, стоя на палубе парома, я ловил себя на том, что ищу в этом суровом, холодном пейзаже хоть крупицу того баварского тепла. Однако предо мной была лишь могущественная, величественная и, пожалуй, враждебная красота. Скалистый берег острова приближался, вырастая из тумана тёмной, зубчатой стеной, увенчанной чахлыми, склонёнными от постоянного ветра соснами. Во мне шевельнулось сомнение. Смогу ли я? Смогу ли я, старый, уставший человек, чьи лучшие годы прошли среди схем и механизмов, найти общий язык с этой угрюмой природой? Смогу ли я снова почувствовать то единение, ту благодать, что дарили мне баварские леса?

Паромщик был мужчиной лет пятидесяти, но суровость жизни на этом клочке суши прибавила ему добрый десяток. Его лицо, обветренное до цвета старой меди, было испещрено глубокими морщинами, залегавшими вокруг глаз и рта. Он был одет в просмолённый дождевик, от которого тянуло рыбой и влажной шерстью, и сжимал в руках толстый канат, перебирая его узловатыми, искривлёнными пальцами. Его маленькие, глубоко посаженные глаза, цвета морской воды в пасмурный день, уставились на меня с немым, но откровенно недружелюбным вопросом. Я собрался было сесть обратно в машину, как его хриплый, прокуренный голос остановил меня.

– Эй! – крикнул он, не двигаясь с места, голос скрипел, как несмазанные петли. – Куда это путь держишь?

Я остановился, повернувшись к нему. Вежливость, въевшаяся в подкорку за годы службы, заставила меня сдержать лёгкое раздражение.

– Здравствуйте. – произнёс я ровно. – Я к себе…

Паромщик фыркнул, не дав мне договорить и выпустив струйку пара в холодный воздух. Он бросил канат на землю и сделал несколько шагов ко мне, его движения были тяжёлыми, раскачивающимися, как у моряка на палубе во время качки.

– К себе? – переспросил он, и в его голосе прозвучало откровенное неверие. —Погостить к кому? К Йенсену? К старой Марте? Иль просто рыбу половить, да на обратный рейс опоздать?

Он окинул меня оценивающим взглядом, в котором читалось подозрение, смешанное с привычной для отдалённых мест враждебностью к незнакомцам.

– Нет. – ответил я, всё ещё стараясь сохранять спокойствие. Внутри же что-то ёкнуло. Эта встреча была первым знаком, первым подтверждением, что генерал не преувеличивал насчёт «особенного» места. – Я не гость, я приобрёл здесь дом генерала Кальтенбруннера.

Эффект от моих слов был мгновенным и ошеломляющим. Его скуластое, обветренное лицо побледнело, проступивший сквозь загар сероватый оттенок придал ему болезненный, почти мертвенный вид, глаза, прежде просто недружелюбные, округлились, в них вспыхнул настоящий, животный ужас. Он отшатнулся, будто я только что объявил ему, что заражён проказой.

– Кальтен… что? – просипел он, и его голос сорвался на полуслове. Мужчина перевёл дух, и его следующая фраза прозвучала приглушённо, но с такой силой, что казалось, само воздух содрогнулось от неё. – Ты купил… этот дом? Ты… ты теперь их сосед?

Последнее слово он произнёс с таким отвращением и страхом, будто речь шла не о людях, а о ядовитых змеях, заполонивших соседний участок. Лёд, сковавший моё сердце при виде его реакции, начал медленно таять, уступая место жгучему, почти профессиональному любопытству. Все мои внутренние детекторы, годами настроенные на анализ угроз и странностей, включились на полную мощность.

– Их? – переспросил я, намеренно делая свой голос мягким, не угрожающим. Я сделал шаг вперёд, но он инстинктивно отпрянул назад, к своей будке, как бы ища укрытия.

– Я говорю о семье Фаркас. – прошипел он, озираясь по сторонам, будто чего-то опасаясь. – Лучше оставим эту тему.

– Но почему? – настаивал я, чувствуя, как во мне просыпается любопытство. – Что в них такого?

Паромщик горько рассмеялся, и смех его был похож на предсмертный хрип.

– Семейка эта, скажу так, неприятная. Брата два уже как года два тут трутся, да и сестра недавно к ним приехала, только вот не похожи они на родственников. Она – черноволосая и кареглазая, они голубоглазые блондины. С местными вообще почти не общаются, ходят по лесам только. Молодые и богатые они к тому же. Только вот зачем молодым людям в такой прекрасный возраст в глуши проводить? Лучше бы катались на дорогих тачках по Берлину и в клубах плясали. Скрывают что-то, точно говорю. – он сглотнул и понизил голос до шёпота, заставляя меня инстинктивно наклониться ближе. – Слушай, раз уж ты купил тот дом, теперь ты от них никуда не денешься. Но я тебе вот что скажу… – он снова оглянулся, и его шёпот стал едва слышным, сливаясь с шумом от волн, – собаки воют, когда они проходят по деревне, дети плачут и прячутся, а ночью иногда из-за их высоченного каменного забора доносятся крики. – он выпрямился, и его лицо снова стало замкнутым и суровым. – Охотники приезжие пропадали, те, что слишком близко к их земле подбирались. Администрация говорила несчастный случай, утонули, заблудились, но мы-то знаем, что они уже давно всех во власти подкупили. Они явно не те, за кого себя выдают. Удачи Вам. Искренне надеюсь, что Вы с ними не столкнётесь.

С этими словами он развернулся и, не оглядываясь, зашагал обратно к своей будке, скрывшись в её тёмном проёме. Разговор был окончен. Я сел в теплый салон машины. Его слова, полные суеверного ужаса, казались бы мне бредом параноика в любой другой ситуации.

«Местным видимо нечем себя занять.» – подумал я про себя.

Паромщик, скрывшийся в своей будке, через мгновение снова высунул голову, словно не мог удержаться от последнего предупреждения.

– Слушай, раз уж ты тут остаешься… – прохрипел он, понижая голос, хотя вокруг, кроме нас и кричащих чаек, никого не было. – Если что нужно – продукты, керосин, спички, патроны, на всякий случай, тебе к Розарии. У нее единственный магазин на острове на центральной улице, в старом каменном доме с зелеными ставнями. Больше нигде ничего не купишь. – он замолк, тяжело дыша. – Только поговорить любит.

С этими словами он окончательно скрылся в своем убогом убежище, и на этот раз дверь не открылась. Паром причалил, и я завел мотор, поехав по единственной асфальтированной, но сильно разбитой дороге, ведущей вглубь острова. Дорога виляла между невысоких, поросших жесткой бурой травой холмов. Изредка мелькали одинокие, покосившиеся от ветра сосны и через пару километров показались первые дома, производившей впечатление вымершей. Дома, в основном одноэтажные, каменные, с темными, запыленными окнами, стояли по обеим сторонам дороги, словно разбегаясь от ее центра. Никаких признаков жизни, ни души на улицах, ни детей, ни стариков, ни собак, ни занавесок на окнах, ни цветов на подоконниках, лишь ветер гонял по пыльной дороге мусор. Некоторые дома явно стояли заброшенными годами: крыши провалились, стены облупились, но и в тех, что казались обитаемыми, царила мертвая тишина. Я медлил, надеясь увидеть хоть кого-то, но тщетно, только однажды мне показалось, что в щели между ставнями мелькнул человек, но, возможно, это была игра света и тени.

«Просто местные жители такие, – попытался я убедить себя, чувствуя, как по спине бегут мурашки, – неприветливые, отчужденные. В таких глухих местах это норма».

Я не стал останавливаться у магазина Розарии, ведь сперва нужно было добраться до своего нового владения, оценить обстановку, отряхнуть дорожную пыль. Согласно карте, которую мне набросал генерал, мой участок располагался на самом краю деревни, гранича с лесом. Наконец, я свернул на более узкую, песчаную дорогу и через несколько сот метров увидел знакомый по фотографиям высокий деревянный забор, остановил машину перед массивными, но сейчас распахнутыми воротами. Я вышел из машины и, открыв калитку, замер на пороге своего нового владения, медленно водя взглядом по территории. Прямо передо мной, в глубине участка, стоял двухэтажный деревянный дом, что принадлежал Кальтенбруннеру. Он был сложен из толстых, темных от времени бревен, с крутой скатной крышей, покрытой темным шифером, с большими окнами. Слева от главного дома, чуть в стороне, притулился одноэтажный гостевой домик, поменьше, но построенный в том же стиле и выглядевший почти игрушечным по сравнению с основным зданием. Справа я увидел баню, а в самом центре участка, между главным домом и гостевым, располагалась просторная площадка, вымощенная булыжником, и на ней сложено аккуратное кострище. Место для вечернего огня, для разговоров… для одиночества. Мой взгляд приковала оранжерея, прилегающая к южной стене главного дома, словно гигантский стеклянный нарост. Сквозь запыленные стекла ее изогнутой крыши угадывалась буйная, почти неестественно зеленая жизнь. Генерал, как я знал из его рассказов, был страстным садоводом. Видимо, это стало его главной отдушиной в этом месте. Я медленно прошелся вдоль забора, чувствуя под ногами хрустящий песок, и подошел к оранжерее, приложив ладонь к прохладному стеклу и заглядывая внутрь. В полумраке угадывались причудливые формы тропических листьев, свисающие лианы, горшки с цветами.

Осмотр владения занял не больше часа. Главный дом поражал своими размерами и мрачноватой, спартанской обстановкой генерала; гостевой – пахнет пылью и одиночеством; оранжерея же манила и пугала одновременно своим буйством красок в контрасте с внешним унынием, но находиться внутри этих стен, среди чужих вещей и чужих воспоминаний, я пока не мог. Мне требовался человеческий голос и провизия. Мысль о том, чтобы вернуться на материк за продуктами, казалась сейчас абсурдной, это заняло бы больше полудня. Значит, необходимо посетить Розарию. Я снова сел в машину и направился обратно, в так называемый центр деревни. Безлюдные улицы по-прежнему встречали меня гробовым молчанием. Я припарковался у того самого каменного дома с зелеными ставнями, вывеска которого скрипела на ветру, словно жалуясь на свое одиночество. Войдя внутрь, я поразился странным коктейлем запахов – воск, травы, керосин, пыль и что-то сладкое, пряное, возможно, сушеные ягоды или старые духи. Лавка была настоящим лабиринтом из стеллажей, заставленных банками, свёртками, инструментами и вещами, которым, казалось, место в музее, а не в магазине. За прилавком, спиной ко мне, стояла женщина. Она что-то протирала тряпкой, и сначала я видел лишь её волосы, тёмно-каштановые, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди, и её фигуру – невысокую, но крепкую, одетую в простое светлое платье, перехваченное в талии фартуком. Услышав скрип двери, она обернулась. Ей можно было дать лет сорок, возможно, чуть больше. Годы жизни на острове оставили на её лице свои следы – у глаз залегли лучики морщин, а у губ две неглубокие складки, говорящие о привычке часто улыбаться, но лицо её было живым, умным, а в глазах цвета тёплого ореха читалось веселье и озорство.

– Добрый день. – сказал я, подходя к прилавку. – Вы фрау Розария?

– Да, – мягко ответила она мелодичным голосом. – Чем могу быть полезна новому соседу? Вы, герр Ловецкий, если не ошибаюсь? Герр Кальтенбруннер предупреждал о Вас.

Видимо, вести на острове распространялись со скоростью звука.

– Да. – кивнул я. – Мне нужны базовые вещи – мука, крупа, консервы, кофе, керосин для ламп.

– Всё это есть. – она без лишних слов вышла из-за прилавка и начала собирать мою скромную провизию. Её движения были точными, выверенными, без единого лишнего жеста. Она знала свою лавку как свои пять пальцев. И пока она собирала товар, я решился нарушить молчание.

– Место у вас тут очень тихое, практически безлюдное.

Она бросила на меня короткий взгляд, в котором мелькнула тень иронии.

– Люди есть, – женщина ослепительно улыбнулась, – просто они не любят показываться на глаза новичкам. Особенно тем, кто селится по соседству с ними.

А вот и оно. Она произнесла это слово «ними» с той же интонацией, что и паромщик, но без его животного ужаса, скорее, с оттенком холодного презрения.

– Вы о семье Фаркас? – уточнил я, стараясь, чтобы мой голос звучал нейтрально.

– О них. – подтвердила она, ставя на прилавок банку с кофе. – Странные они с самого начала. Появились пару лет назад, купили старое поместье одного иностранца после его смерти. Сначала приехали только братья Арнольд и Гидеон, показались нам дикими, нелюдимыми, а потом этим летом к ним приехала сестра… Кэтэлин.

Она произнесла имя девушки с едва заметной заминкой, будто пробуя его на вкус и находя его неприятным.

– И что же странного? – спросил я, делая вид, что перебираю упаковки с крупой.

Розария на мгновение остановилась, её взгляд уставился в пыльную поверхность прилавка, видя что-то далёкое.

– А то, что сестра их привезла на остров три прекрасных коня. Хорошие, спокойные лошади были. – она покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то тёмное. – И вот, в конце августа с ними стало твориться что-то неладное. Ушли один за другим. Первого нашли в стойле загрызенным, а затем и второго, и третьего. – женщина подняла на меня свой спокойный, тяжёлый взгляд. – И не просто загрызенной, герр Ловецкий, не так, как волк это делает, чтобы добычу взять. Это было словно намеренное истребление. Горло перекушено, брюхо распорото, будто какая-то тварь уничтожала их из злобы или для забавы, и следы вокруг большие, волчьи, когтистые, да только таких волков больших на острове нет. Никто этого зверя не видел ни до, ни после. – она выдохнула и продолжила раскладывать товары по сумке. – Народ наш всполошился, все боялись за свой скот. Мы позвали охотника, но тот всего неделю скитался по острову, не найдя никаких следов, а затем пропал. Паромщик наш сказал, что тот не возвращался на материк. Что с ним стряслось – не ясно.

Она посмотрела на меня прямо, и в её взгляде читался немой вопрос: «Ты действительно готов жить по соседству с этим?». Я заплатил, взял тяжёлые сумки. На прощание Розария сказала уже без тени эмоций в голосе:

– Заходите, если что, я всегда тут. И запомните, герр Ловецкий, на этом острове совпадений не бывает, особенно там, где замешаны Фаркасы.

5 октября 2026

На третий день своего пребывания на новом месте я почти запомнил, что и где находится, ведь всё свободное время тратил на изучение внутреннего убранства каждого сооружения и каждой комнаты, каждого растения, цветочка, пилы или топора. Слишком долго оставаться на территории особняка я тоже не мог, душа моя требовала новых открытий. Погода же наоборот этого не желала, ведь вчера наслала на нас дождь, а сегодня неприятный и неуютный ветер и облачность.

Я позавтракал, сварил себе кофе в турке, которую купил, очередной раз будучи на своей родине и которой было уже много лет, и выглянул в окно, размышляя над тем, чем могу занять. Голову мою посетила просто чудесная мысль – пойти погулять в лес, который так удачно располагался прямо напротив забора и на который я прямо сейчас смотрел. Его хвойные деревья будто призывали меня подойти, протянуть руки наверх и сорвать какую-нибудь вкусно пахнущую смолой шишку. Воодушевлённый данной перспективой я чуть ли не выбежал из дома, забыв взять куртку, и потому вернулся обратно.

– А почему бы мне тогда не зайти к своим соседям, что прячутся за высокими каменными стенами? – спросил я самого себя, закрывая светлую деревянную калитку.

Однако, твердо всё решив, я всё равно встал как вкопанный, лишь кинув мимолётный взгляд на лес, я уже не мог отвести от него глаз. Сегодня он как-то по-особому манил меня, словно пытаясь завлечь, заставлял меня разглядывать его так, будто там сокрыто нечто настолько важное для меня, что я и представить себе не в силах. Сосны и лиственницы сливались в единую деревянную стену, и я боялся выцепить где-нибудь в этой стене что-то инородное. Придя к этой мысли мне невольно вспомнилось моё времяпрепровождение в Баварии, где я ровно так же неподвижно часами мог находиться в засаде. В такие моменты невольно вспоминаешь ситуации, о которых не можешь забыть и которые не можешь отпустить. У меня таких было сполна, и думал я о них достаточно, чтобы сейчас со спокойствием взирать на природу, которую мне уже не суждено покорить в этой жизни, в следующую же я не верю.

Мне есть о чём жалеть, в чём каяться, но я предпочитаю не делать этого или же просто не замечать. После себя я ничего не оставлю, разве что присутствие моё в чьей-то жизни оставило след в разуме или сердце, но это забудется и со смертью тех людей. Так зачем же вообще что-либо делать? Зачем вообще жить, если в этом нет никакого смысла? Просто, потому что в нас вдохнул жизнь Бог? Нет, я атеист. Природа породила нас, и мы с ужасным безразличием и крайней жестокостью убиваем свою мать, сначала медленно, затем быстро, паразитируем на ней. Возможно, в каком-то плане я мизантроп. Мы не создаём смысл, в наших поступках его нет, либо есть и он до невозможности отвратителен, а значит, если Всевышний и существует, то он нас ненавидит, ведь заставляет уничтожать самих себя же.

И вот опять я начинаю путаться в своих мыслях…

Я придерживаюсь, такой философии, что не всё имеет смысл, но имеет суть. И это имеет смысл, но не имеет сути, потому что это просто слова. Смысл – это то, что мы закладываем в суть предмета. Суть – это то, что есть и существует изначально, без вмешательства и переработки человека. Всё, что подвергается выражению человеческой воли и человеческих чувств, что выходит из человека – грязно и грешно, как, собственно, и сам человек. Наш мир, переполненный людьми, их болезнями, проблемами и отходами жизнедеятельности, умирает, ведь отравлен. Мы добыли все ресурсы, которые только можно было, создали машины, которые своей работой уничтожают наш дом, а сейчас мы деградируем и медленно умираем вместе с нашей матерью. Перспективы прекрасны, больше нечего и говорить. Это имеет смысл, я нашёл его, но вот суть этого вопроса я так и не могу найти. Возможно, и ненужно этого делать. В моём возрасте уже необходимо начинать думать о смерти, о том, чего я добился и что совершил. Я размышляю над этим иногда, но в тёмные дебри стараюсь не лезть. В таком деле должно соблюдать баланс, поскольку Хаос, в который можно непременно и мгновенно упасть – долго ещё будет терзать душу, а затем перейдёт и на тело.

Я наконец пересилил своё дикое желание повернуть направо и двинуться в чащу, потому что чувствовалась некая опасность, исходящая от него. Такого ощущения внутреннего неприятного страха, который обычно возникает в момент, когда человек теряет контроль над самим собой и попадает во власть своего тела и ту часть мозга, что отвечает за инстинкты, я не испытывал ни в чудесной Чехии, ни в цветущей весёлой Баварии. Там природа буквально дышала дружелюбием и безопасностью, а здесь же тёмная и холодная несколько могильная, она не внушала доверия.

Я прошёл вперед по песчаной дороге метров сто пятьдесят, находясь в какой-то прострации, опустошая свой мозг, и затем увидел высокий каменный забор, вылезший будто прямиком из средневековья. В некоторых местах он даже порос мхом, что добавляло ему некоторой атмосферы и вообще выглядело красиво. Увидеть, что происходило за ним, не позволяли даже ворота или калитка, обычно выполняемые из железных прутьев в едином стиле. Тут они были сделаны из тяжелого темного дерева. Никакого звонка или колокольчика я также не заметил, однако увидел странное движение за углом возле негустого в том месте хвойного леса. Присмотревшись, я понял, что движение это создавал молодой парень, на вид едва-едва достигший совершеннолетия. Он был одет в весьма простую голубую рубашку и штаны, вероятно, на размер больше, чем его собственный. Его пшеничные волосы растрепались, он смотрел себе под ноги, пробираясь по земле босиком и обходя колючие шишки, чтобы ненароком на них не наступить. За широкой раскачанной спиной он нес несколько брёвен.