Hunting Lover

– Петер… остановитесь.

Голос прозвучал так же ясно, как и стрекотание, но был несравненно более реальным и от этого еще более пугающим. Он был низким, мелодичным, пропитанным сладкой медом лаской, обволакивал, успокаивал, входил прямо в сознание. Я замер, все еще сжимая рукоять колуна, и почувствовал, как последние остатки здравомыслия покидают меня. Теперь уже и голоса. Я закрыл глаза, ожидая, что сейчас мир окончательно поплывет и рассыплется.

– Прошу, поднимите голову. – снова прошептал голос, и в его интонации не было ни капли насмешки или злорадства, лишь легкое, почти нежное любопытство.

Словно во сне, я повиновался. Мой взгляд скользнул по серой стене гаража, по темным рядам дров, по оголенным веткам ближайших кустов и наконец поднялся вверх, к высокой, раскидистой сосне, что стояла на границе моего участка с внешней стороны, простирая свои лапы из леса, и там, на одной из толстых, горизонтально растущих ветвей, легко и непринужденно, словно сказочная птица или лесная наяда, сидела Кэтэлин. Ее темные распущенные волосы казались единственным пятном глубокого, насыщенного цвета в этом блеклом мире. Она была одета в чёрные штаны клеш и пончо такого же цвета, но даже эта простая одежда не могла скрыть ее грации. Длинные ноги в прочных ботинках качались в воздухе, а в руках она держала небольшой, но дорогой полевой бинокль. Мы смотрели друг на друга несколько секунд, и в эти мгновения во мне боролись шок, неловкость и безумное облегчение. Она была реальна, я не сошел с ума, по крайней мере, не полностью.

– Что вы здесь делаете? – наконец выдавил я, и мой собственный голос прозвучал хрипло и глупо.

Она улыбнулась, уголки ее глаз чуть скосились, придавая лицу выражение хитрой кошки.

– Рассматривала птиц. – просто ответила она, показывая бинокль. – Осень интересное время для орнитолога-любителя. Перелеты, последние выводки.

Это объяснение было настолько обыденным, настолько нормальным, что казалось верхом абсурда в контексте ее местонахождения.

– И для этого вам потребовалось залезть на дерево? На мое дерево? – не унимался я, чувствуя, как возвращается досада, столь знакомая в общении с этой семьей.

Ее улыбка стала чуть шире, но в глазах промелькнула тень.

– Мои братья ищут меня, – произнесла девушка, и ее взгляд на мгновение скользнул в сторону леса, – чтобы вместе отправиться на охоту на север острова, а я не хочу. – она пожала плечами. – Дерево показалось мне хорошим укрытием, отсюда, знаете ли, довольно обширный обзор.

Кэтэлин говорила это легко, но я уловил напряжение в ее голосе. Вспомнились слова Розарии о «заложнице», ее странные, полные скрытого смысла перепалки с братьями в тот день у их дома. Что-то происходило в их семье, какая-то внутренняя борьба, и этот чудесный цветок, похоже, был в ее центре. И тогда, как бы продолжая свою мысль, она плавно и невесомо соскользнула с ветки, будто ветер подхватил и мягко опустил ее на землю. Девушка приземлилась в двух шагах от меня бесшумно, словно пушинка, и выпрямилась, снова посмотрев на меня своими бездонными темными глазами.

– А этот звук, что сводил вас с ума, – продолжила она, кивнув в сторону дров, – жуки-дровосеки. – я молчал, не в силах отвести от нее взгляд, все еще пытаясь осознать ее появление. – Они живут внутри, в мертвой древесине, – объяснила она, подходя ближе к штабелю и проводя тонкими пальцами по шершавой коре одного из бревен, – похожи на больших, плоских, белесых червей с мощными челюстями, пожирая дерево, а этот стрекот – звук их работы, своего рода песня. Их, кстати, очень любят дятлы. Находят по звуку, долбят кору и находят свой обед.

Она сказала это с такой простотой, с таким знанием дела, что вся мистическая завеса, окутавшая этот странный полуденный концерт, мгновенно рассеялась. Жуки, обычные жуки, не магия и не безумие, а суровая, неприглядная проза жизни, скрытая под корой. Я почувствовал себя старым, глупым и бесконечно усталым. Стыд за свою панику смешался с облегчением. Я смотрел, как она стоит рядом, озаренная тусклым светом пасмурного дня, ее профиль четко вырисовывался на фоне темного леса. И вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, в голове моей всплыл образ, посетивший меня еще в день нашего первого знакомства, когда я любовался оранжереей генерала. Образ мрачной драгоценности, бархатных лепестков, вбирающих в себя всю ночную мглу. Черная орхидея. Мысль опередила рассудок.

– Фройлян Фаркас… – начал я, и голос мой снова предательски дрогнул, – у меня в оранжерее… есть одна редкая орхидея, как раз о ней думал. Сейчас она цветёт, такая чёрная и необычная. Если вам интересно, может, Вы хотели бы посмотреть?

Я произнес это и тут же внутренне содрогнулся. Что я несу? Старый, больной, поседевший мужчина приглашает юную, непостижимо прекрасную девушку полюбоваться цветами? Это звучало нелепо, жалко, почти непристойно. Я готов был провалиться сквозь землю, ожидая ее насмешки, вежливого, но холодного отказа. Но Кэтэлин лишь внимательно посмотрела на меня, ее взгляд стал чуть более пристальным, изучающим. Казалось, она взвешивала что-то, решая сложную задачу.

– Черная орхидея? – наконец произнесла она, и в ее голосе послышалось неподдельное любопытство. – Я слышала о них, но никогда не видела. Да, я бы хотела.

Ошеломленный ее согласием, я молча кивнул и повел ее к дому, к пристройке, где царил свой, особый микроклимат. Войдя внутрь, мы были встречены влажным, теплым воздухом, густо напоенным ароматами земли, зелени и сладковатым, едва уловимым благоуханием тропических цветов. Оранжерея была моим убежищем, местом, где я находил отдохновение от давящей странности острова, и сейчас, ведя Кэтэлин мимо кактусов, молодых пальм и редких цветов, я снова ощутил это умиротворение. Мы подошли к отдельному стеллажу, где в гордом одиночестве, в керамическом горшке, цвела та самая орхидея. Цветок и впрямь был потрясающим, его бархатистые, почти черные лепестки отливали глубоким пурпуром и темным индиго, словно вобрав в себя цвета полночного неба. Изысканная и причудливая форма с длинной, изогнутой губой, напоминала язык. Орхидея властвовала в пространстве, притягивая взгляд своей мрачной, трагической красотой.

– Совершенно поразительно. – тихо произнесла Кэтэлин, склонившись над цветком. Она не протянула руку, чтобы потрогать его, лишь впитывала его вид. – Такой глубокий, насыщенный цвет. Он затягивает в себя как бездна. В нем есть что-то первозданное.

– Да. – согласился я, глядя то на цветок, то на нее. – Ее красота не яркая, не очевидная. Она требует внимания, погружения, она для тех, кто способен разглядеть глубину за темнотой.

Мы стояли рядом в тишине, нарушаемой лишь тихим жужжанием ещё не заснувших в тепле оранжереи насекомых где-то в листве и нашим дыханием. Атмосфера была настолько нереальной, что я снова почувствовал головокружение, и в этот миг, поддавшись порыву, который был сильнее голоса разума, я сказал, глядя прямо на нее:

– Вы знаете, фройлян Фаркас… Вы так же прекрасны и так же… загадочны, как этот цветок.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и неловкие. Я ждал, что она рассмеется, что ее глаза наполнятся привычной насмешкой или холодом, но ничего этого не произошло, напротив, я увидел нечто совершенно новое. Легкая, едва заметная краска тронула ее бледные щеки, темные ресницы дрогнули, и она на мгновение опустила взгляд, словно смущенная. Когда же она снова посмотрела на меня, в ее глазах не было ни насмешки, ни отстраненности – лишь тихое, искреннее удивление.

– Благодарю вас, герр Ловецкий. – тихо сказала она. – Это очень оригинальный комплимент, и, пожалуй, один из самых красивых, что я когда-либо слышала.

И в этот миг, в эту короткую, растянувшуюся до бесконечности секунду, мне показалось – нет, я почти был в этом уверен – что в ее взгляде мелькнуло что-то теплое и настоящее. Мне показалось, что я ей понравился не как сосед, не как объект для изучения или использования, а как мужчина. Тут же, словно удар обухом по голове, пришло жестокое осознание. «Что ты делаешь, старый дурак?» – завопил внутри меня голос здравого смысла, полный ярости и презрения. « – Тебе шестьдесят пять лет. Ты сед, ты морщинист, ты разбит жизнью и болезнями, а ей, наверное, нет и двадцати. Она – это весна, сама жизнь, бьющая через край, а ты – увядающая осень, почти зима, выжженная земля.» – Внутренний диалог превратился в самобичевание. Я корил себя за эту вспышку неслыханной наглости, за эти непотребные мысли. Я представлял, как должен выглядеть со стороны: старик, размякший от глупой любезности, пытающийся ухаживать за юной феей. Жалко и отвратительно. Я чувствовал, как горит лицо, и был благодарен тусклому свету оранжереи. Она просто вежлива, идиот, и манипулирует тобой, как и всегда. Ты пешка в их странной семейной игре, инструмент, которым она пытается воспользоваться против братьев. Никаких других чувств тут нет и быть не может. Забудь, выбрось из головы этот бред. Ты опозорил себя.

Я уставился в пол, сжимая и разжимая пальцы, пытаясь взять себя в руки, загнать обратно в темницу разума эти вырвавшиеся на свободу демоны надежды и глупого, старческого влечения. Я был так поглощен этим внутренним хаосом, этим вихрем самоуничижения и стыда, что почти перестал замечать внешний мир. Тогда, словно тонкое лезвие, разрезающее пелену моих мыслей, прозвучал ее голос. Тихий, мягкий, лишенный всякой церемонности и фамильярности. Всего одно слово, произнесенное так, будто она проверяла его на вкус.

– Петер…

Оно прозвучало так близко, так пронзительно, что я вздрогнул и поднял на Кэтэлин глаза. Девушка смотрела на меня, и в ее взгляде не было ни насмешки, ни смущения, была лишь та самая глубокая, бездонная уверенность, что я видел у нее во дворе Розарии. Однако на сей раз в ней читалось тихое понимание, почти сочувствие. Одно это слово, мое имя, вырвало меня из пучины самоистязания и вернуло в реальность, где она стояла передо мной, а в воздухе все еще витал сладкий, гнилостный аромат черной орхидеи.

– Всё в порядке?

Я не ответил, моё имя, слетевшее с её губ, всё ещё вибрировало в насыщенном ароматами воздухе оранжереи, словно живое, отдельное существо. Оно обжигало, успокаивало и смущало одновременно. Я стоял, парализованный этим простым, единственным словом, погруженный в водоворот стыда, надежды и полнейшей растерянности. Я искал в её глазах ответ – насмешку, жалость, отвращение – но находил лишь ту самую бездонную уверенность, смешанную теперь с чем-то мягким, почти нежным, что сбивало с толку ещё сильнее. Её вопрос повис в воздухе, требуя реакции, но мой язык, казалось, прилип к нёбу, а разум отказывался формировать связные мысли. Я был готов на всё что угодно – на грубость, на холодность, – но только не на эту тихую, пронзительную человечность.

И в этот миг, когда я уже собрался с силами, чтобы что-то издать, до нас донёсся чужой, навязчивый звук, ворвавшийся в наш хрупкий, изолированный мирок словно непрошеный гость – чёткий рокот мотора, грубый и несвойственный здешней гробовой тишине. Звук приближался, тяжёлый и уверенный, дробя под колёсами щебень дороги, и вскоре замер прямо у моего участка, сопровождаемый скрежетом тормозов. Лёд пробежал по моей спине. Я встрепенулся, а Кэтэлин, словно кукла, у которой вдруг дернули за ниточку, резко отпрянула от меня. Её лицо в мгновение ока снова стало маской – прекрасной, но абсолютно нечитаемой, лишь в глубине тёмных зрачков мелькнула быстрая, как вспышка молнии, тень стремительной, яростной досады. Я поспешил к выходу из оранжереи, сердце моё бешено колотилось. Через запотевшее стекло двери я увидел, как на моём, всегда пустынном, подъезде стоял громадный внедорожник тёмно-зелёного цвета, покрытый слоем грязи и пыли. Он казался допотопным чудовищем, и вот что поразило меня больше всего: калитка, которую я точно помнил запертой на щеколду, теперь была распахнута настежь. Ни скрипа, ни ломающегося дерева – она просто безмолвно отворилась, будто тяжёлый металл поддался не физическому усилию, а беззвучному приказу.

Из машины, с той самой отточенной, звериной синхронностью, вышли Арнольд и Гидеон Фаркасы. Арнольд, как всегда, в своей простой, грубой одежде, его массивная фигура казалась ещё более громоздкой на фоне моего скромного жилища, Гидеон в молочной футболке, явно одетый не поп погоде, его лицо освещалось той же театральной, ядовитой улыбкой. Не дожидаясь приглашения, они шагнули на территорию, их взгляды скользнули по дому, по гаражу, по штабелю дров, словно сканеры, считывающие информацию, и наконец остановились на нас с Кэтэлин, которые как раз вышли им навстречу.

– Ах, вот где наша пропащая пташка! – голос Гидеона прозвучал неестественно громко и радостно, нарушая давящую тишину, его улыбка растянулась. – Мы уж было забеспокоились, сестрица, обыскали половину леса, а ты, оказывается, тут, у нашего уважаемого соседа, укрылась.

Арнольд не сказал ни слова, он стоял, слегка расставив ноги, руки засунув в карманы, и его тяжёлый, изучающий взгляд переходил с Кэтэлин на меня и обратно. В его глазах я не видел ни злости, ни раздражения, лишь холодную, хищную оценку. Он был похож на охотника, выследившего дичь и теперь вычисляющего следующий ход.

– Мы как раз заехали к вам, герр Ловецкий, – повернулся ко мне Гидеон, с притворной сердечностью, – спросить, не попадалась ли на глаза наша непоседливая сестра, и, о чудо, нашли её. Какая удача!

Я лишь молча кивнул, чувствуя, как под этим двойным взглядом сжимаюсь внутри. Я пытался понять, какую игру они ведут, почему их тон такой пугающе дружелюбный? Кэтэлин, до этого момента стоявшая чуть позади меня, словно ища укрытия, сделала маленький, почти неуловимый шаг вперёд, чтобы стоять на одном уровне со мной. Она не смотрела на братьев, её взгляд был устремлён куда-то в сторону, но сама эта перемена в её позиции говорила о многом. Это был безмолвный, но красноречивый жест, в этой близости, в этом молчаливом союзе, я почувствовал необъяснимое доверие. После моего неуклюжего, старческого признания, после всей моей внутренней бури, она словно увидела во мне не просто соседа или пешку, а… союзника? Было ли это игрой? Возможно, но в тот миг мне хотелось верить, что нет.

– Ладно, хватит болтать. – властно произнёс Арнольд, его низкий голос резко оборвал немой диалог. – Кэтэлин, садись в машину.

Его приказ не терпел возражений. Девушка медленно, с достоинством, повернулась и направилась к внедорожнику, её походка была всё такой же лёгкой и бесшумной, но прежде, чем сесть в открытую дверь, она на мгновение задержалась и бросила на меня быстрый, испепеляющий взгляд.

Арнольд и Гидеон на секунду замерли, оставшись вдвоём. Они переглянулись – быстрый, стремительный взгляд, полный какого-то скрытого, давно обдуманного смысла, затем синхронно наклонились друг к другу и перешепнулись. Гидеон почти незаметно кивнул, его глаза блеснули азартом. Арнольд, после короткой паузы, повернулся ко мне. Его лицо, обычно бесстрастное, смягчилось подобием дружелюбия, которое смотрелось на нём более неестественно, чем без эмоциональность откровенная враждебность.

– Герр Ловецкий, – начал он, и его голос приобрёл неожиданно примирительные нотки, – раз уж мы нашли Вас на месте, да ещё в такой прекрасной компании, не хотите ли поехать с нами? Мы направляемся на север острова, будем высматривать следы волчьей стаи. Логово их никак не можем найти, словно сквозь землю проваливается, а сделать это – дело чести. Втроём, да с вашим опытом, уверен быстро справимся.

Предложение повисло в воздухе, неожиданное и дурманящее, как запах дикого мёда. Это был шанс увидеть их в действии, проникнуть в самую суть их одержимости, понять, что же они ищут в этих лесах и всё это под предлогом дружеской вылазки. Страх и азарт вступили во мне в яростную схватку.

– Полагаю, мне есть что вспомнить. – с осторожностью ответил я, чувствуя, как сердце замирает в ожидании. – Давно это было, но руки помнят, а глаза ищут.

– Прекрасно. – коротко бросил Арнольд, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на удовлетворение.

Мы уселись в салон новенького внедорожника, где пахло бензином, кожей, пылью и слабым, но устойчивым ароматом дикого зверя, дождя и металла. Кэтэлин сидела сзади, у окна, погружённая в созерцание проплывающих мимо пейзажей, я рядом с ней, а Гидеон устроился на переднем пассажирском сиденье, полуобернувшись к нам. Арнольд уверенно повёл машину по грунтовой дороге.

– Итак, герр Ловецкий, – начал Гидеон, его голос звучал непринуждённо и вкрадчиво, – вы человек бывалый, это видно. Расскажите-ка нам о себе. Где доводилось охотиться? На кого? Служба ваша, как я понимаю, к этому располагала?

Вопрос был задан легко, но за ним я почувствовал стальной крючок любопытства. Они выведывали, хотели знать, с кем имеют дело.

– Служба моя, герр Фаркас, – ответил я, подбирая слова с неохотой, – была связана с оружием, но в большей мере, конечно, с бумагами – я бывший военный технолог. Однако, уже на пенсии в лесах Баварии, да, доводилось, правда, в основном на копытных – олени, косули, кабана брал несколько раз, а волк… – я сделал паузу, вспоминая то время, – волк всегда был умнее и попадался редко.

– Охотник на копытных, – протянул Арнольд, не отрывая глаз от дороги, его массивные руки уверенно лежали на руле, – это почётно, но охота на травоядных – это ремесло. Охота же на хищника уже искусство, так сказать, диалог. Ты вступаешь в разговор с самой природой, с её тёмной, умной сутью.

Его слова, произнесённые спокойным, ровным тоном, заставили меня содрогнуться. В них не было мании Гидеона, лишь холодная, неумолимая уверенность. Мы проехали два поля. Первое было огромным, плоским, как стол, унылым под низким свинцовым небом. Пожухлая трава сливалась с серым горизонтом, создавая ощущение бесконечности и заброшенности. Второе поле было меньше, его пересекал неглубокий овраг, поросший чахлым кустарником, и за ним начинался лес, но не тот тёмный, древний лес, что окружал наши дома. Этот был иным – редким, светлым, пронизанным тусклыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь разрывы в облаках. Он состоял в основном из невысоких молодых хвойных деревьев – сосен и елей, стоявших на расстоянии нескольких метров друг от друга, словно расставленные по ранжиру солдаты. Земля между ними была покрыта плотным ковром бурой хвои, опавшими шишками и жухлым папоротником. Арнольд остановил машину на краю леса, и мы вышли. Ветер, пробираясь сквозь иголки сосен, издавал легкий, свистящий гул.

– Здесь. – коротко бросил Арнольд и двинулся вглубь чащи.

Мы шли за ним, и вскоре он остановился возле небольшой полянки. И тут моё сердце, уже привыкшее к тревоге, снова учащённо забилось, но теперь это был профессиональный азарт, давно забытое волнение охотника, учуявшего добычу. Посреди полянки, в траве, лежали останки молодого самца изюбра, судя по размаху рогов. От могучего зверя остался, по сути, лишь костяной остов, обглоданный дочиста, и крупный череп с величественными, но уже бесполезными рогами. Шкура была содрана большими, неровными лоскутами, а то, что осталось от мяса, превратилось в тёмно-бурую, засохшую массу.

Я опустился на колени, забыв о возрасте, о странных спутниках, обо всём на свете. Глаза сами искали детали, руки потянулись к земле.

– Смотрите, – тихо произнёс я, указывая на отпечатки на мягкой, влажной почве у самого остова, – отпечатки крупные, когтистые. Стая из четырёх, нет, пяти особей. Видите этот след? – я обвёл пальцем один из самых чётких оттисков. – Края расплывчатые, подушечки пальцев отпечатались глубоко. Матёрый самец, тяжёлый.

Гидеон, стоя рядом, смотрел на меня с новым, оценивающим интересом. Арнольд молча кивнул, его взгляд скользил по поляне, выискивая то, что ускользнуло от моего взгляда.

– Убили не здесь. – внезапно выдал он, его голос был низким и уверенным. – Притащили. Видите борозды на земле? Волокли, следы борьбы отсутствуют, трава примята только вокруг туши.

– Верно, – согласился я, поражённый его наблюдательностью, – завалить такого зверя на открытом месте… маловероятно. Скорее всего, напали там, – я указал в сторону более густой части леса, – устроили засаду, а сюда перетащили, чтобы спокойно кормиться.

– И ушли быстро. – добавил Гидеон, присев на корточки и проводя рукой по клочку шерсти, зацепившемуся за кору ближайшей сосны. – Шерсть светлая, зимняя, значит, меняют шкуру и уже почти готовы к холодам, но логова своего в этой местности нет.

– Как же вы это поняли? – не удержался я от вопроса.

Арнольд выпрямился, его могучая фигура заслонила блёклый свет.

– Нет логова – нет привычных троп, нет натоптанных дорожек к воде, нет остатков добычи, разбросанных по округе, нет запаха. – парень глубоко вдохнул воздух, словно пробуя его на вкус. – Они здесь поели и ушли, чуют опасность или… их что-то гонит. – он перевёл тяжёлый взгляд на север, где лес сгущался, становясь темнее и непроходимее. – Они ушли дальше. На север к скалистым грядам. Нужно искать там.

– Значит, завтра встретимся с ними, – заключил Гидеон, вставая и отряхивая ладони, – с ружьями. Пора заканчивать эту игру в прятки.

В его голосе звучала плохо скрываемая жажда. Арнольд снова кивнул, и в его молчаливом согласии было нечто неотвратимое, как движение ледника. Кэтэлин всё это время ходила кругами вокруг нас и смотрела по сторонам.

Обратная дорога в машине прошла в молчании. Каждый из нас был погружён в свои мысли. Я – в воспоминания о следах, о безмолвной драме, разыгравшейся на поляне, в попытку понять логику этих хищников и логику моих спутников. Они же, братья, казалось, уже мысленно были там, на севере, с ружьями наизготовку. Когда мы подъехали к моему дому, я вышел из машины, чувствуя странную опустошённость. Кэтэлин молча последовала за мной взглядом, и снова мне почудилась в нём тайная весть.

– До завтра, герр Ловецкий, – сказал серьезно Арнольд из окна водителя, – будьте готовы на рассвете.

– Погодите, я поеду с вами?

– Да, мы приглашаем Вас. Оружие у нас для Вас есть. – кинул мне Гидеон напоследок.

Они развернулись и уехали, оставив меня одного на пороге моего дома, с головой, полной новых образов, и с сердцем, в котором страх и тёмное, необъяснимое влечение вели свою собственную, безмолвную охоту.

11 октября 2026

Едва сознание вынырнуло из пучин беспокойного сна, я осознал стук. Не резкий, не настойчивый, а мерный, словно капли дождя, но куда более чёткий и твёрдый – тук-тук-тук. Он доносился откуда-то справа, со стороны окна. Мозг, ещё затянутый паутиной сна, протестовал, цеплялся за остатки забытья, но сердце уже забилось чаще, предвосхищая тревогу. Я резко поднялся на кровати, простыня холодным шёлком соскользнула на пол. Взгляд метнулся к тумбочке – циферблат механического будильника, который я завёл с вечера, показывал без четверти пять. Рассвет ещё не наступил.

Тук-тук-тук.

Моё сердце ёкнуло, наконец узнав этот звук. Я медленно, будто скованный, повернул голову к окну. За стеклом, в кромешной тьме предрассветного часа, сидел огромный чёрный ворон, казавшийся вырезанным из самого вещества ночи. Его мощный клюв снова и снова отстукивал по стеклу тот же леденящий душу ритм. В его крошечных бусинах отражался тусклый свет ночника, придавая им неестественную, разумную осмысленность. Он наблюдал, ждал. Внутри всё сжалось в тугой, холодный комок. Страх и отчаяние перемешались в единый коктейль, заставивший кровь ударить в виски. Хватит! С меня хватит этих игр! Я спустил ноги с кровати, ощутив под босыми ступнями шершавую, холодную древесину пола, и, не отрывая взгляда от непрошеного гостя, сделал шаг к окну. Рука сама потянулась к ручке, желая распахнуть створку, столкнуть эту тварь, крикнуть ей в след, потребовать ответов. Однако ворон исчез, не взмахнул крыльями, не сорвался с подоконника, не растворился в воздухе. Он просто перестал существовать. Одно мгновение – он был, чёткий силуэт на фоне ночи, и вот уже его нет, лишь гладкое, тёмное стекло, в котором отражалось моё собственное, бледное и испуганное лицо.

Я застыл, рука так и осталась висеть в воздухе, а по спине пробежала ледяная дрожь. Я протёр глаза, вгляделся в пустоту за окном – ничего, лишь непроглядный мрак, начинавший по краям чуть синеть. Сон как рукой сняло. Оставшиеся до звонка будильника минуты я простоял у окна, вслушиваясь в тишину, но она казалась теперь гулкой, настороженной, полной незримых угроз. Нервы напряглись до предела. Словно автомат, я направился в ванную. Льющаяся из крана ледяная вода обожгла кожу, но не принесла желанной ясности. Лицо в зеркале казалось мне чужим – осунувшимся, с тёмными кругами под глазами, в которых читалась не усталость, а затаившаяся паника. Я умывался, а в голове стучало: «Что это было?». Оделся я быстро, на ощупь, в полутьме. На кухне царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь моими движениями. Зёрна кофе, попав в мельницу, с хрустом раскрошились, и густой, терпкий аромат на мгновение перебил ощущение нереальности происходящего. Я поставил на огонь кастрюльку с водой для яиц, механически следя, как на её дне начинают появляться пузырьки. Мир сузился до размеров кухни, до простых, понятных действий: смолоть кофе, поставить его вариться, опустить в кипяток два яйца. Завтракал я не спеша, почти церемонно, пытаясь вернуть себе контроль над временем, над телом, над мыслями. Ложка стучала о фарфор, варёный белок казался безвкусным, а кофе, обычно бодрящий, сегодня обжёг горло странной горечью. Каждый звук отдавался в тишине неестественно громко, а я всё ждал, когда наконец прервётся это тягостное затишье.