Hunting Lover

И оно наконец прервалось стуком в дверь, твёрдым, уверенным, не оставляющим сомнений. Сердце ёкнуло ещё раз и замерло. Так, кажется, началось. Я допил кофе, отставил чашку. Руки слегка дрожали. Поднявшись, я накинул на плечи куртку, ощутив её тяжёлую, грубую ткань. Каждое движение давалось с усилием, будто я плыл против сильного течения. Распахнув дверь, я приготовился встретить Арнольда с его каменным лицом, Гидеона с язвительной улыбкой, но на крыльце никого не оказалось. Утренний холодок обжёг лицо. Я шагнул вперёд, окинул взглядом пустой двор. Трава, посеревшая от холода, покосившийся гараж, штабель дров – всё стояло на своих местах, безмолвное и неподвижное, вокруг ни души. «Неужели показалось?» – мелькнула слабая, наивная надежда, но я тут же отогнал её, ведь стук был слишком реальным. Решив, что они, возможно, уже ждут в машине, я направился к калитке, песок хрустел под подошвами сапог, звук казался оглушительным в звенящей тишине. Распахнул калитку, высунулся наружу, однако дорога, убегавшая вправо и влево, была пуста, ни внедорожника, ни братьев, лишь туманные клочья, цеплявшиеся за землю, да давящая, беззвучная мгла.

Я замер в полном недоумении, чувствуя, как нарастает раздражение, смешанное с леденящим страхом. Меня водят за нос, играют со мной. Взор мой невольно устремился к лесу, к тёмной стене деревьев напротив. Глаза, привыкшие к полутьме, начали различать детали – узор ветвей, пятна мха на стволах… И тогда я уловил движение в глубине, меж сосновых стволов, чуть в стороне от тропы, стояла фигура, напоминающая высокого мужчину. Очертания его расплывались в сумраке, но я различил, что на нём болталось что-то тёмное, бесформенное, похожее на лохмотья. Он не двигался, просто стоял, обратившись в мою сторону. Я не видел его лица, не мог разобрать черт, лишь ощущал тяжёлый, незримый взгляд, будто сокращающей расстояние между нами. Кто это? Местный житель? Но что ему нужно здесь, в такую рань? И почему он просто стоит и смотрит?

Я простоял так, наверное, минут пять, не в силах пошевелиться, впиваясь взглядом в тёмный силуэт. Руки похолодели, мысль подойти, окликнуть его даже не возникала – инстинкт кричал об опасности, о чём-то чужом, неправильном. Этот человек… если это был человек… казался частью леса, его тёмным порождением. Мгла сгущалась, очертания плясали, и я уже начал сомневаться, не мерещится ли мне этот призрак от напряжения и недосыпа. Внезапно его прервал знакомый, навязчивый рокот мотора. Звук нарастал быстро, тяжело, дробя утреннюю тишину. Я вздрогнул и оторвал взгляд от леса, а когда снова посмотрел туда – силуэта уже не было, будто его и не было вовсе. Словно по мановению тёмной руки, из-за поворота, окутанные утренним туманом, выплыли фары. Громоздкий, брутальный силуэт внедорожника Фаркасов с рёвом подкатил к моему забору и замер с тихим скрежетом тормозов. Пыль, поднятая колёсами, медленно клубилась в воздухе, смешиваясь с паром от выхлопа. Ледяное спокойствие, на которое я напускался, стоя у калитки, испарилось, едва дверь открылась.

– Доброе утро. – поприветствовал своих соседей я.

Арнольд, за рулём, лишь коротко кивнул, уставившись на дорогу. Его массивные руки лежали на руле с привычной уверенностью. Впереди, на пассажирском сиденье, я увидел Кэтэлин. Она полуобернулась, и её тёмные глаза скользнули по мне быстрым, оценивающим взглядом, не задерживаясь. Ни улыбки, ни любого другого намёка на узнавание, лишь холодная маска. Сегодня она напоминала прекрасное и недоступное изваяние.

– Садитесь. – бросил Гидеон сзади, похлопывая ладонью по кожаному сиденью рядом с собой.

Я молча опустился рядом с ним, чувствуя, как пружины прогибаются под моим весом. Пространство между нами оказалось обманчиво малым; я ощущал исходящее от него тепло и лёгкий, сладковатый запах дорогого одеколона, не способный перебить звериный дух машины. Только я захлопнул дверь, Арнольд резко тронул с места, бросив меня на подушку сиденья. Внедорожник с рычанием рванул вперёд, подбрасывая на колдобинах. Посёлок пронесся за окном как размытое пятно и исчез, поглощённый стеной леса.

– Держите, – Гидеон протянул мне ружьё, – хотя вряд ли сегодня оружие нам понадобится.

Я взял его, и ладони сами собой, помня давнюю мышечную память, обхватили цевьё и шейку приклада. Оно оказалось на удивление сбалансированным, живым. Двустволка, горизонтальная схема, замки – прочные, надёжные, с плавным ходом спусковых крючков, стволы, удлинённые, с дульными сужениями, идеально подходящие для дальнего и точного выстрела мощным патроном, калибр угадался сразу – .308 Winchester, один из лучших выборов для крупного зверя вроде волка. Дробь здесь не годилась, требовалась пуля, способная остановить стремительную, сильную цель, приклад, выполненный из орехового дерева, лёг в плечо с родственным, почти интимным чувством. На тёмной стали затворов и стволов лежал матовый отблеск, скрывающий блики; ружьё явно содержали в идеальном порядке, но следы эксплуатации – мелкие, почти невидимые царапины – выдавали его не музейное прошлое.

– Спасибо. – пробормотал я, проверяя предохранитель, щёлкнувший с чётким, уверенным звуком.

– Не за что. – Гидеон усмехнулся, и в его голосе прозвучали знакомые нотки насмешки. – Надеюсь, Ваши глаза ещё видят дальше собственного носа.

Я проигнорировал колкость, уставившись в окно. Лес по сторонам дороги сгущался, превращаясь в непроглядную, почти чёрную чащу. Сосны и ели, поросшие седыми бородами лишайника, сплетались кронами, создавая подобие туннеля. Свет пробивался скудно, редкими косыми лучами, в которых кружились пылинки. Мы мчались сквозь этот зелёный сумрак почти час, и за это время в салоне воцарилась тягостная тишина, нарушаемая лишь рёвом мотора и скрипом подвески на ухабах.

Затем Гидеон, словно скучая от молчания, решил нарушить его.

– Итак, герр Ловецкий, – начал он, разворачивая на коленях сложенный лист бумаги, – пора прояснить Вашу роль в нашем маленьком предприятии.

Он развернул карту, это оказался самодельный, тщательно выполненный чертёж острова. Береговая линия, основные ориентиры – всё имелось, но поверх географических контуров нанесли целую паутину пометок. Синие стрелочки обозначали направления движения, чёрные кружки с датами – места, где находили следы или останки добычи, и, наконец, на севере, в районе скалистых гряд, алым, как свежая кровь, кружком обвели предполагаемое логово.

– Мы выслеживаем эту стаю уже несколько месяцев. – Гидеон водил длинным тонким пальцем по маршрутам. – Они умны, чертовски умны, путают следы, уходят по ручьям, меняют дислокацию, но всё же ошибаются, как и все.

Я молча изучал карту. Картина вырисовывалась ясная и пугающая своей методичностью, напоминающую военную операцию.

– Это логово, – Гидеон постучал ногтем по красному кружку, – лишь предположение, гипотеза, которую мы сегодня проверяем. Скалы и пещеры идеальное укрытие. Если застанем стаю врасплох, то вряд ли подойдём близко. Волк не глупый олень, он выставит дозорных, но нам и не нужно подходить вплотную.

– Тогда что? – не удержался я.

Гидеон повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнул тот самый, знакомый по прошлой встрече, фанатичный блеск.

– Цель, герр Ловецкий, наша цель – идентифицировать, увидеть, запомнить. – он улыбнулся, и улыбка вышла голодной, почти болезненной. – Я очень хочу получить одну конкретную шкуру, шкуру волка-альбиноса. Я знаю, он существует, видел его мельком пару раз, пока мы ещё не начали эту авантюру, но ни в одной из двух известных нам стай его нет. – он снова склонился над картой. – Мы уже разобрались с одной стаей, что южнее деревни. Там не оказалось ни единого намёка на белого. Затем вышли на след этой, северной. Если и здесь его не окажется… – Гидеон сделал паузу, и воздух в салоне словно сгустился, – …значит, он одиночка, а одиночку выследить в тысячу раз сложнее.

Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и ядовитые. Всё встало на свои места. Их одержимость, их странная «коллекция». Они искали одного-единственного, мифического зверя, и ради этой цели, вероятно, готовы были методично уничтожить все стаи на острове, методично. Я смотрел на затылок Кэтэлин перед собой. Она не шевелилась, но по напряжённой линии её плеч я понял – она слушает, и слушает с предельным вниманием. Что для неё значил этот белый волк? Угроза? Или нечто совершенно иное? Вспомнился тот миг в ивовой аллее, её паническая, грубая попытка увести меня прочь. Теперь она обретала новый, зловещий смысл.

Диалог прервался сам собой. Машина вырвалась из лесной тесноты, и перед нами открылась панорама, от которой перехватило дыхание. Лес отступил, уступив место огромному, пустынному полю, поросшему бурой, пожухлой травой. Поле это упиралось в гряду голых, серых скал, вздымавшихся к небу подобным разбитым зубам исполинского чудовища. Воздух здесь стал другим – холоднее, острее, пахнущим камнем, ветром и далёким, невидимым морем. За скальной грядой, на горизонте, темнела кромка ещё одного леса, более дикого и неприступного.

Арнольд без лишних слов направил машину к подножию скал. Охоту начинать предстояло здесь. Мои пальцы снова сомкнулись на шейке приклада. Рука сама потянулась проверить, заряжены ли стволы. Они оказались пусты, но тяжесть оружия в руках уже ощущалась иначе. Автомобиль остановился, дверь его открылась с глухим стуком, нарушив давящую тишину, холодный воздух ударил в лицо, неся с собой запах влажного камня, горькой полыни и чего-то отдаленно звериного. Я выбрался наружу, чувствуя, как колени протестуют после долгой тряски, а спина затекла.

Арнольд и Гидеон вышли почти синхронно, их движения отточенные, экономные. Но мое внимание приковала к себе Кэтэлин. Она выскользнула из машины первой, беззвучно, словно ее тело не имело веса. Не говоря ни слова, не оглядываясь, она двинулась вперед, по направлению к нависающим скальным выступам. Ее стройная фигура в темной, практичной одежде казалась неестественно хрупкой на фоне громады камней. На ее бедре, в простых, но надежных ножнах, висел тот самый кинжал с узким тёмным клинком и костяной рукоятью, который Гидеон точил с таким удовольствием. Отсутствие ружья выделяло ее, делало похожей не на охотника, а на жрицу, идущую к алтарю. Мы двинулись за девушкой, соблюдая дистанцию. Она знала траву и это пугало больше всего.

Первая попытка найти логово оказалась пустой тратой времени. Гидеон, сверяясь с картой, вывел нас к расщелине, которая смотрела на север. Она оказалась неглубокой, больше похожей на нишу, вымытую дождями, и пахла лишь плесенью и пометом мелких грызунов. Парень выругался сквозь зубы, лицо его исказила гримаса раздражения.

– Не та сторона. – прошипел он. – Ветра здесь меняются, сносит все запахи. Нужно выше и восточнее.

Именно Кэтэлин, остановившись на краю небольшого обрыва, указала тонким пальцем вниз, в следующую каменную чашу, скрытую от посторонних глаз гигантским валуном. Она не произнесла ни слова, её лицо оставалось невозмутимым маской, но в глазах я прочел напряженное, почти болезненное внимание. Обход занял еще двадцать минут. Мы карабкались по осыпающимся склонам, цепляясь за выступы, обжигая ладони о шершавый камень. Наконец, мы оказались на узком карнизе, скрытом от глаз снизу нависающей каменной губой. Отсюда открывался вид вниз, в небольшую, замкнутую со всех сторон скалами котловину.

А вот и логово. С точки зрения профессионала – идеальное место. Не пещера в полном смысле, а глубокая ниша под нависающей плитой песчаника, защищавшая от дождя и ветра. Подходы к нему простреливались насквозь, что делало внезапное нападение почти невозможным. Перед входом земля выглядела утоптанной, лысой, с редкими пятнами выжженной солнцем травы. Повсюду валялись кости – в основном, ребра и позвонки крупных копытных, обглоданные дочиста и побелевшие на солнце. Воздух над этим местом стоял тяжелый, пропитанный специфическим, сладковато-прелым запахом плотоядных – смесью старой крови, мочи и звериного духа. Я заметил пятерых волков. Трое из них лежали, растянувшись на камнях у входа в логово, сливаясь с серо-бурой окраской скал. Четвёртый, более светлый, с шерстью оттенка пыльного серебра, сидел поодаль, уши его настороженно шевелились, улавливая каждый звук. Пятый, матерый самец, настоящий великан с мощной грудью и темной, почти черной гривой, неспешно прохаживался по периметру, его желтые глаза лениво скользили по скалам, но взгляд никогда не задерживался на нас. Они выглядели расслабленными, сытыми. Полуденный зной сковал их активность.

Мы замерли, затаив дыхание. Гидеон медленно, с величайшей осторожностью приподнял бинокль. Арнольд стоял неподвижно, как изваяние, лишь его глаза, сузившиеся до щелочек, выхватывали каждую деталь. Я же, отложив ружье на камень, полагался на собственное зрение. Тишина стояла абсолютная, мы боялись не столько шелохнуться, сколько громко дышать. Малейший звук мог выдать, но нас спасала высота и каприз воздушных потоков. Мои мысли лихорадочно работали, анализируя увиденное. Крепкая, упитанная стая. Щенков не видно – вероятно, уже поднялись и держались где-то рядом, или же это была группа холостяков. Ни один из зверей не демонстрировал признаков альбинизма. Я перевел взгляд на Кэтэлин. Она стояла чуть в стороне, не пользуясь биноклем. Ее темные, бездонные глаза были прикованы к матерому вожаку. В них не читалось ни страха, ни охотничьего азарта, лишь глубокая, непостижимая печаль и что-то еще, похожее на надежду. Ее изящные пальцы сжимали и разжимали рукоять кинжала на бедре, и это единственное движение выдавало ее внутреннее напряжение. Гидеон разочарованно опустил бинокль.

– Ничего, – прошептал он, и его шепот прозвучал как шипение змеи, – ни одной белой шерстинки. Очередная пустая нора.

Арнольд молча кивнул, его тяжелый взгляд продолжал сканировать котловину, будто он пытался вырвать у скал их секрет силой воли.

В тот миг я понял с ледяной ясностью, что эта охота не имела конца. Они будут неустанно прочесывать остров, стаю за стаей, пока не найдут своего альбиноса или пока не уничтожат всех его сородичей. И я, добровольно взяв в руки ружье, стал соучастником этого безумия. Тишина на нашем уступе повисла густая, звенящая, нарушаемая лишь редкими порывами ветра и тяжёлым дыханием Гидеона. Он всё вглядывался в стаю внизу, его пальцы белели от напряжения, сжимая бинокль. Видимая ярость в нём нарастала с каждой секундой, превращаясь в нечто осязаемое, готовое лопнуть.

– Чёрт… – его лицо, секунду назад сосредоточенное, исказила гримаса чистейшего, неконтролируемого гнева. Все мускулы натянулись, шея впиталась в плечи. Он выхватил у меня из рук ружьё так быстро, что я не успел даже среагировать, и, щёлкнув предохранителем, почти не целясь, вскинул его. – Раз не оправдали ожиданий, заплатят за моё испорченное настроение! – его голос сорвался на визгливый, истеричный смех, который неестественно и жутко прозвучал среди безмолвия скал.

Раздались два оглушительных, сливающихся в один грохочущий удар. Выстрелы эхом покатились по каменным чашам, срывая вниз мелкие камешки. Внизу, в котловине, произошло мгновенное преображение. Один из лежащих волков, тот, что с серебристой шерстью, дёрнулся, взметнул облако пыли и затих. Второй, которого Гидеон, видимо, лишь задел, с визгом отпрыгнул в сторону, волоча за собой раненую заднюю лапу. Воздух наполнился отчаянным, переходящим в вой тявканьем раненого зверя. Безумие Гидеона длилось всего несколько секунд, но последствия его растянулись навечно. Оставшиеся три волка вскочили на лапы, их расслабленность испарилась, сменившись мгновенной, хищной собранностью. Головы поднялись, уши насторожились, жёлтые глаза, полные не страха, а холодной, обжигающей ненависти, устремились в нашу сторону. Они ещё не видели нас, но уже знали направление угрозы. Тишину разорвал низкий, обещающий расплаву рык вожака.

Первым очнулся Арнольд.

– Идиот! – его рык оказался куда страшнее волчьего. Он не смотрел на брата, его взгляд метнулся к Кэтэлин. Девушка стояла, окаменев, её лицо побелело, как мел, глаза, расширенные от ужаса, были прикованы к месту кровавой развязки. Брат рывком рванулся к ней, схватил за руку выше локтя с такой силой, что у неё вырвался короткий, подавленный стон. – Бежим! – скомандовал он, уже таща её за собой по карнизу обратно, к пути к машине.

Иллюзия охоты рассыпалась, сменившись примитивным, животным страхом. Гидеон, всё ещё хохочущий, но уже с ноткой истерии, бросил моё ружьё на землю и ринулся следом. Я, с сердцем, колотившимся где-то в горле, с пустыми руками и глотая ком тошноты, побежал за ними, оглядываясь через плечо. Мы неслись по камням, спотыкаясь, сбивая колени и локти. Сзади, снизу, донёсся ещё один протяжный, яростный вой, подхваченный другими голосами. Они шли по следу, несмотря на их малую численность, древний инстинкт кричал нам, что сейчас они превратятся в смертоносные вихри, способные растерзать любого, кто окажется на их пути. Мы ворвались в салон внедорожника, запыхавшиеся, в пыли. Арнольд, не выпуская руки Кэтэлин, грубо втолкнул её на заднее сиденье, сам ринулся к рулю. Гидеон плюхнулся на пассажирское, всё ещё издавая какие-то захлёбывающиеся звуки, средние между смехом и кашлем. Я рухнул на сиденье рядом с Кэтэлин, захлопнув дверь. Только тогда, когда мотор с рёвом ожил и машина рванула с места, я осмелился перевести дух. И тут до меня дошло, что прелестная Кэтэлин плакала, негромко, почти беззвучно. Слёзы, крупные и быстрые, текли по её бледным щекам, оставляя на коже блестящие дорожки. Она не всхлипывала, не пыталась их вытереть, просто сидела, сгорбившись, и смотрела в окно, сквозь которое уносился прочь этот проклятый каменный амфитеатр. Её плечи слегка вздрагивали. Арнольд же молчал, впившись в дорогу. Его скулы ходили ходуном, а пальцы с такой силой сжимали руль, что кожа на них побелела. От него исходила волна такого холодного, сконцентрированного гнева, что казалось, будто салон покрылся инеем. А Гидеон… Гидеон веселился. Он откинулся на сиденье, вытер ладонью слёзы смеха с глаз.

– Видели? Видели, как он подпрыгнул? Одним движением! – он повернулся ко мне, его глаза сияли безумием. – А второй захромал! Вот бедолага!

Во мне что-то оборвалось. Тошнота, страх, отчаяние – всё это переплавилось в чистейший, белый гнев.

– Вы сумасшедший. – выдохнул я, и мой голос прозвучал хрипло, но твёрдо. – К чему эта бессмысленная жестокость? Ты убил зверя и покалечил другого просто так, потому что у тебя испортилось настроение?

Гидеон перестал смеяться. Его лицо приняло привычное, язвительное выражение.

– Ах, вот как? Наш пенсионер вдруг проникся любовью к дикой природе? – он скривил губы. – Они звери, пан Ловецкий, дичь, ресурс. Их жизнь ничего не стоит, особенно когда они мешают моим планам.

– Ты спугнул всю стаю! Теперь они уйдут, и ты никогда не найдёшь своего альбиноса! – крикнул я, чувствуя, как горит лицо.

– Найду! – его голос прозвучал резко, как удар хлыста. – Я перестреляю всех на этом острове, но найду его! А если они уйдут, мы пойдём дальше за ними, в следующий лес. Охота будет продолжаться!

– Это не охота! Это бойня! У тебя ни капли уважения к зверю, к лесу, к самому себе!

– Уважение? – Гидеон фыркнул. – Уважение покупают победой, а победа требует жертв. Ты слишком стар и сентиментален для этого мира. Сидел бы лучше в своей оранжерее и нюхал цветочки. – он отвернулся, демонстративно глядя в окно, давая понять, что разговор окончен.

Я откинулся на сиденье, сжав кулаки. В ушах стоял грохот выстрелов, перед глазами всплыл образ подранка, волочащего лапу, и застывшее в ужасе лицо Кэтэлин. Я чувствовал себя грязным, соучастником этого безумия. Мои слова отскакивали от Гидеона, как горох от стенки. Он существовал в иной системе координат, где жестокость оправдывала любую цель.

Всю оставшуюся дорогу до дома царило тягостное молчание, нарушаемое лишь всхлипываниями Кэтэлин и рёвом мотора. Я понимал, что перешёл некую грань, за которой уже не оставалось пути назад.

Верно ведь говорят, голодный охотник – самый опасный.

4. Символ веры

13 октября 2026

Тишина, наступившая после отъезда Фаркасов, оказалась гуще и тягостней любой бури. Она висела в комнатах неподвижным, удушающим пологом, и сквозь нее прорывался лишь навязчивый, неумолчный звон в ушах – отголосок выстрелов Гидеона. Я сидел в кресле, и пальцы мои непроизвольно сжимали подлокотники, впиваясь в потрескавшуюся кожу. Перед глазами стояли два образа, сменяя друг друга в бесконечном, мучительном калейдоскопе: искаженное гримасой безумного восторга лицо Гидеона и бледное, застывшее в немом ужасе лицо Кэтэлин, по которому текли слезы. Эта бессмысленная жестокость не находила оправдания в моей душе. Охота – это диалог, как сказал Арнольд, сложный, порой жестокий, но всегда подчиненный своим суровым законам. В нем есть уважение к зверю, к его силе, хитрости, к самой природе, породившей его. Убийство ради пропитания, ради поддержания баланса, наконец, ради трофея как доказательства победы в честном поединке – все это укладывалось в понятную, пусть и суровую логику. Но что совершил Гидеон? Это была не охота. Это была вспышка ребяческого, капризного садизма, месть миру за то, что он не оправдал его ожиданий. Он выплеснул свое разочарование на живых существ, превратил их в мишени для своего больного тщеславия, и в этом порыве не было ничего, кроме пустоты, которая пожирала все вокруг, включая его собственную сестру.

Я видел, как она смотрела на него, в ее взгляде читалось глубокое, щемящее разочарование, и в этом молчаливом страдании заключалась такая сила, перед которой меркла вся истеричная ярость Гидеона. Она стала немым укором, живым воплощением той самой совести, что полностью отсутствовала у ее брата. Именно эта мысль, образ плачущей Кэтэлин, в конце концов, вывел меня из оцепенения. Сидеть в четырех стенах, отравленным собственными размышлениями, становилось невыносимо. Мне требовалось действие, движение, нужен был побег из этой ловушки отчаяния и гнева. Я вспомнил об аллее плакучих ив, куда она повела меня тогда, в день нашего первого странного свидания-прогулки, где я мельком увидел то, что заставило ее паниковать, и куда я так и не осмелился дойти до конца. Теперь же это «не осмелился» горело во мне обжигающим стыдом. Что ж, может, пора перестать быть пешкой в их игре и самому отыскать те следы, что вели к сердцевине загадки.

Решение созрело стремительно и окончательно. Я поднялся с кресла, ощущая, как суставы скрипят от долгой неподвижности, но внутри уже закипала странная, тревожная энергия. Оделся я не спеша, тщательно, будто готовился не к прогулке, а к важному путешествию. Выйдя из дома, я ощутил на лице холодное, влажное дуновение ветра. Небо затянуло сплошной пеленой свинцовых туч, и свет, пробивавшийся сквозь них, был мертвенным и плоским, без теней, воздух, как всегда, застыл в немом ожидании. Я шагнул за калитку и направился прочь от дома, прочь от давящих мыслей, навстречу неизвестности. Дорога к оврагу казалась знакомой, но сегодня каждый камень, каждое дерево выглядели иначе, словно притихли, замерев в преддверии чего-то важного. Я шел, и ветер шелестел в оголенных ветвях, нашептывая неразборчивые предостережения. Вскоре показался и сам овраг – темная, поросшая чахлым кустарником расселина, разрезавшая путь. Спуск оказался крутым и скользким от влажной глины. Я осторожно переступал с уступа на уступ, чувствуя, как напрягаются мышцы ног. На дне царил сырой полумрак и стоял запах прелых листьев и влажной земли. Камни, обкатанные дождевыми потоками, устилали дно, заставляя меня внимательно смотреть под ноги. Перебравшись через ложбину, я начал нелегкий подъем по противоположному склону, цепляясь за корни ивы и выступы камней. Сердце колотилось в груди, выстукивая ритм, полный тревожного ожидания. И вот, преодолев подъем, передо мной открылась аллея. С двух сторон узкой дорожки плотной стеной стояли ивы. Их длинные, плакучие ветви, черные и блестящие от влаги, спускались до самой земли, образуя сплошной, непроницаемый полог. Они переплетались над головой, смыкаясь в причудливый готический свод, сквозь который лишь местами сочился тот самый призрачный, бестелесный свет. Он падал на землю бледными, дрожащими пятнами, похожими на лунные блики на дне глубокого озера. Пахло влажной древесиной и прелыми листьями, горьковатой полынью и чем-то еще, сладким и пьянящим. Этот запах обволакивал, проникал в легкие, наполняя их странной, томной истомой. Под ногами земля, покрытая толстым слоем мха, бесшумно пружинила, поглощая мои шаги.

Я двинулся вперед, и аллея поглотила меня. Тишина здесь была живой, наполненной множеством едва уловимых звуков. Где-то в листве тихо позванивали, словно крошечные хрустальные колокольчики, невидимые насекомые, шепот листьев, гонимых незримым дуновением, походил на отдаленный, многоголосый хор. Я шел медленно, почти на цыпочках, боясь нарушить хрупкое очарование этого места. Взгляд мой скользил по стволам ив. Вблизи их кора, казавшаяся издали просто темной, являла взору сложные, замысловатые узоры. Мне почудилось, что эти узоры не статичны, что они медленно, почти незаметно перетекают, меняя очертания, следуя ритму незримого пульса, что бился в самой основе этого леса. Сердце мое забилось иначе от какого-то щемящего, пронзительного восторга, смешанного с благоговейным трепетом. Я чувствовал, как все тревоги и гнев, терзавшие меня с утра, понемногу отступают, растворяясь в этой неземной, гипнотической атмосфере.