В плену Танго

Рита, тем временем, спустилась в пустую раздевалку, заперлась в самой дальней кабинке и, прислонившись лбом к ледяной металлической стенке, позволила себе ровно тридцать секунд тихой, беззвучной, но отчаянной истерики. Все тело охватила мелкая, неконтролируемая дрожь, зубы стучали. Потом она глубоко, с силой вдохнула, выдохнула, еще раз. Вытерла абсолютно сухие глаза краем майки. Она не могла позволить себе слабость. Не сейчас.

Нужно было ехать домой. В пустую, гулкую квартиру, где не будет слышно дыхания Вари. Ждать первого, самого важного звонка из клиники. И готовиться к завтрашнему дню. К новой схватке на этом скользком, обманчиво гладком паркете, где каждое прикосновение его рук было не просто неловким движением, а болезненным напоминанием обо всем, что было безвозвратно потеряно и что теперь приходилось по капле, по секунде, под безжалостный счет метронома, отыгрывать назад.

Сегодня уроков больше не будет. Это ее решение. Потому что она не сможет. Она сломается. И нужно быть наготове ответить, как долетела дочь до клиники. Она не могла полететь. Как бы ей этого не хотелось. Не пустили, не дали добро. Было ли это дело рук Краснова – она не знала. Но на операцию она точно успеет. Она назначена ровно через десять дней. А пока – обследование и подготовка. У нее есть время. И она обязана сделать все так, чтобы Краснов понял: она – человек слова. Она выполнит свою часть сделки. И он будет танцевать.

Глава 4.

Возвращалась она с тренировки пешком, хотя путь занимал больше двух часов, и колючий, сухой мороз щипал щеки до слез, забирался под воротник, выстуживал кости. Но телу отчаянно требовалось это движение – нелепое, механическое, уличное – чтобы сжечь липкий, едкий адреналин, скопившийся за два часа унизительной близости. А уму – эта пустота промерзших, безликих улиц, белая шумовая завеса между вчерашним кошмаром прошлого и неизбежным, давящим будущим. Каждый шаг отдавался ноющей, гудящей болью в мышцах ног – он наступал на них нещадно, тяжело, с глупой, медвежьей неуклюжестью, будто давил тараканов. И эта физическая боль была проще. Ее можно было локализовать, принять, перетерпеть. Другая боль, внутренняя, та, что сидела где-то под ребрами и в висках, гудела глухим, непрекращающимся, изматывающим фоном, сливаясь с воем ветра в проводах.

Факты, как острые, ледяные осколки, вонзались в сознание, не давая забыться, не давая укрыться в онемении:

Факт первый: с момента взлета самолета прошло пять часов сорок пять минут. Они летят другими маршрутами, потому что так надо. Это по новым законам. Варя в страхе, одна, среди чужих людей, говорящих на непонятном языке.

Факт второй: она только что продала сто двадцать минут своей жизни, своего профессионального достоинства, своего неприкосновенного пространства человеку, чье одно лишь присутствие резало по живому, будто тупой нож.

Факт третий: это был только первый день. ПЕРВЫЙ. Впереди – девять таких же. Девять утрат. И каждый будет оплачен очередной, свежей порцией ее покоя, ее и так иссякающих душевных сил. Девять ступеней вниз в этот ад добровольной капитуляции.

Мысли, вопреки всем отчаянным попыткам взять их под контроль, с железной неумолимостью неслись к Варе. Картины возникали сами, яркие, гиперреалистичные и оттого мучительные: Сейчас они на эшелоне. Давление в салоне скачет. У Вареньки может заложить уши, заболеть голова, закружиться. Она терпеливая, моя девочка. Не скажет. Стиснет зубки, будет смотреть в иллюминатор на проплывающие облака, как тогда, когда мы летели на море… до всего этого. А та медсестра в микроавтобусе… компетентная, да. Но взгляд пустой, профессиональный. Работа. Для нее Варя – груз, тело, сложный медицинский случай, который нужно аккуратно доставить из точки А в точку Б. Она не увидит, как девочка вцепится в край одеяла, чтобы не заплакать. Не погладит по волосам в момент страха, не шепнет глупое, утешительное «мама тут». Я должна была лететь. ДОЛЖНА БЫЛА. Но тогда – никаких денег. А без денег – никакой клиники, никакой операции, никакого будущего. Идеальная, выточенная как швейцарский механизм, ловушка. Его ловушка. Он все просчитал. Оплатил – и я навечно в долгу. Не деньгами. Их можно отработать. Чем-то гораздо более ценным. Своим временем. Своим вниманием. Своим молчаливым, ежедневным согласием на его присутствие в полуметре от себя. А что, если он передумает? Разорвет сделку? Нет, операцию уже не отменить, деньги ушли. Но можно создавать сложности. Можно давить на больное, звонить, требовать отчетов, вторгаться. Он мастер давления, чует слабину за версту. Учуял – будет давить до конца, пока не услышит хруст.

Она свернула во двор своей пятиэтажки – унылый бетонный колодец, засыпанный серым, утоптанным снегом. Ржавые качели, занесенные сугробом, как памятник ненужному детству. Здесь Варя не каталась никогда. Сюда, в этот унылый двор, они переехали чуть больше полугода назад. Потому что был первый этаж. А Варя… Она даже до аварии она была не той девочкой, что бегает по дворам, играет в догонялки. Она была девочкой с паркета, с серьезными, вдумчивыми глазами, повторяющей за мамой па, слушающей историю о па-де-баск. А после аварии этот двор стал лишь точкой на карте между домом и машиной скорой, еще одним острым, неудобным углом в их сломанной, перекошенной жизни.

Дверь в квартиру захлопнулась с гулким, окончательным звуком, отозвавшимся эхом в пустом подъезде. Звуком пустоты. Рита замерла в тесной, темной прихожей, не в силах снять куртку, будто та была последней бронёй. Тишина, ворвавшаяся ей навстречу, была не фоном. Она была главным действующим лицом. Гулкой, плотной, враждебной, осязаемой, как паутина. Она прошла в комнату – крошечную, залитую бледным зимним светом, – и сердце сжалось в ледяной, тяжелый ком, ударившись о ребра. Кровать. Пустая. Бархатный заяц, ее старый, потертый друг, прислоненный к подушке, смотрел на нее стеклянными, ничего не выражающими глазами. Книжка про котенка Гава, раскрытая на середине. Мелочи, которые не взяли в клинику, потому что там – стерильность, там – только необходимое. Там – не жизнь, а подготовка к бою.

Дикая, паническая мысль, острая как бритва, пронзила мозг: «А что, если она никогда сюда не вернется? Что, если этот заяц, эта книжка – уже не ее вещи, а реликвии? Музейные экспонаты в зале под названием «Жизнь до»? Останки мира, который я не смогла уберечь?» Рита резко, почти побежала, вышла из комнаты, зажав ладонью рот, чтобы не закричать, не разрыдаться навзрыд. Предательские мысли. Ядовитые, разъедающие. Их нельзя пускать внутрь. Они, как кислота, разъедают волю, оставляя после себя лишь трусливую, дрожащую плоть. Она должна быть крепостью. Для Вари. Даже если та ее не видит.

На кухне она включила чайник, машинально поставила на стол одну чашку – простую, белую, с надтреснутым блюдцем. И застыла, смотря на это одиночество в фаянсе. Рука сама, против воли, потянулась ко второй, стоявшей вверх дном на сушилке. Привычка. Ритуальность. Вечерний чай с Варей, когда они обсуждали уроки, смешные случаи из больницы, строили воздушные замки о будущем, где Варя снова танцует. «Мама, я буду как ты!» Теперь чашка стояла перевернутой. Ненужной. Пустота снова накатила, физиологичная, тошнотворная, сжимая горло. Она схватилась за край столешницы, ногти впились в дешевый пластик, оставляя белые, болезненные полумесяцы. «Держись. Держись, черт возьми. Она борется там, за тысячи километров. И ты должна бороться здесь. Твоя борьба – вытерпеть эти девять дней. Отработать их безупречно, не давая слабины. И дождаться ее. Просто дождаться. Это все, что от тебя сейчас требуется. И дождаться дня своего вылета к Варе, к твоей малышке, к твоей принцессе.»

Чтобы не сойти с ума, не начать биться головой о стену, она начала готовить. Бессмысленное, автоматическое, почти медитативное действие: картошка, лук, морковь. Нож отбивал ровный, гипнотический ритм, знакомый до боли. Руки работали, а сознание уплывало, проваливалось сквозь дни и километры. Оно было в санитарном самолете, в мерцающем призрачном свете приборов, где ее девочка лежала пристегнутая, маленькая и беззащитная, глотая страх, стараясь быть храброй, как ее учили. Эта детская, не по возрасту серьезная, выстраданная храбрость была самой мучительной вещью на свете. Она резала глубже любой истерики, любого отчаянного крика. Быть сильной – было ее проклятием. И ее спасением.

В это же время, в двадцати километрах и в целой иной, отраженной в тонированных стеклах реальности, Егор Краснов сидел, откинувшись в своем капитанском кресле из черненой кожи, на двадцать втором этаже башни из стекла и холодной стали. За панорамным, идеально чистым окном, как на тактической карте, лежал ночной город – подчиненный, систематизированный, пронизанный невидимыми, но прочнейшими линиями его влияния и контроля. В руках у него безжизненно лежал планшет с красными и зелеными графиками предстоящей, многоходовой сделки со Стерлингом, но цифры плыли перед глазами, не складываясь в ясную, победоносную картину. Все было просчитано, все риски хеджированы. Кроме одного. Кроме него самого.

Только что закончилось совещание. Длительное, напряженное, изматывающее. Юристы, похожие на голодных пираний, выискивали малейшие лазейки в проекте контракта. Логисты строили кошмарные сценарии срыва поставок из-за политических санкций, каких-то таможенных дрязг. Финансовый директор, бледный и потный, в который раз пытался урезать бюджет на «сопутствующие презентационные мероприятия», многозначительно и трусливо покосившись на строку «консультационные услуги по корпоративному этикету», намекая взглядом, что уроки танго – это именно такая бессмысленная, блажная трата. Егор парировал, давил авторитетом, рубил с плеча, заставлял подчиняться. Автоматически. Наработанные годами, выверенные рефлексы хищника. Потому что фоном, назойливым, непрерывным гулом, в голове стояло иное. Не цифры. Не контракты.

Он снова, с противной отчетливостью, чувствовал в ладони память о ее спине. Не мягкость, не податливость. Упругую, жилистую, струнную силу под тонкой, влажной от пота тканью спортивного топа. И свою собственную неуклюжесть – тяжелую, неловкую, позорную, которую невозможно было скрыть ни деньгами, ни статусом, ни крикливым костюмом. Он, чье одно слово заставляло трепетать конкурентов и раболепствовать подчиненных, оказался беспомощным, как младенец, на гладком, дурацком паркете. И она смотрела на это. Не с презрением – с ним он бы справился, задавил бы деньгами, властью. Нет. С холодной, безличной, почти клинической констатацией факта, как инженер на бракованную, кривую деталь. «Расслабьте плечи. Вы не на переговорах.» Это било по главному – по его компетентности. По глубинному, незыблемому убеждению, что он может купить, подчинить, освоить все. Оказалось, нет. Здесь его деньги были лишь пропуском на поле боя, где он был жалким новичком.

И сквозь этот неприятный, едкий осадок унижения пробивалось другое, более опасное. Ее слова, сказанные тихо, но с силой удара тарана, ломающего ворота: «Твоя мать сказала то, что было выгодно твоей матери». Простая, как отмычка, убийственная формула. Он всю жизнь видел в матери единственный оплот, несокрушимую защиту от алчного, хищного мира, единственное бескорыстное существо на земле. А если эта бескорыстность была лишь другой, более изощренной, более цепкой формой собственности? Он перебирал в памяти, как четки, девушек, которые появлялись на горизонте и бесследно, без объяснений исчезали. Всех их Жанна Львовна находила «неподходящими»: та – безродная и меркантильная, эта – глупая курица, третья – с дурной наследственностью. Рита… Рита была самой яркой, самой опасной, от нее исходил какой-то иной, неподкупный свет. И та исчезла легче всех. По щелчку пальцев. По одной фразе матери, сказанной с дрожью в голосе и слезами в глазах: «Она тебя обманывает, Егорушка. Девчонка хочет на тебе заработать. Ты же не можешь иметь детей, помнишь, что врачи говорили?» И он поверил. Стоило ли матери лгать? Лгать о бесплодии единственного сына, чтобы навсегда привязать его к себе, монополизировать его внимание, его финансовые потоки, его жизнь? Бред! Немыслимо! Но… почему в памяти не осталось ни одной конкретной справки, названия болезни, лица врача? Только испуганные, полные «заботы» глаза матери, ее теплые, дрожащие руки: «Я же говорила, Егорушка, ты не можешь… помнишь, как ты в детстве болел, так сильно…». Помнил ли? Смутно. Очень смутно. Как сквозь туман.

В голове стучал навязчивый, дикий ритм, подменяя собой тихое, дорогое тиканье швейцарских часов на запястье: «Дочь. Моя возможная дочь. Инвалид. Выброшенная мной по твоему, мама, слову. И ее мать, которую я назвал лгуньей и шлюхой. Которая сейчас вынуждена кланяться мне за эти деньги, терпеть мои прикосновения. За что? За мою глупость? За твою ложь?»

В кабинет без стука, привычно, как тень, вошел Витя. Право, которое было лишь у избранных. Лицо помощника было внимательно-нейтральным, отшлифованным годами службы, но в глубине усталых глаз читалось напряжение, будто он нёс не папку с документами, а мину.

– Егор Андреевич, подписанные протоколы по логистике для Стерлинга. И… предварительная выписка по фонду «Милосердие», как вы просили. Только что пришло.

Краснов медленно, будто скрипя всеми суставами, поднял голову. Взгляд его был настолько отстраненным, тяжелым и непроницаемым, что Витя сделал почти незаметный, инстинктивный шаг назад.

– Говори. Коротко.

– Фонд зарегистрирован три года назад. Уставные цели – помощь детям с орфанными и тяжелыми ортопедическими заболеваниями. Финансовые потоки… – Витя слегка замялся, – запутаны намеренно, через несколько офшоров. Около сорока процентов поступлений уходит на «административные и организационные расходы», что в разы выше нормы. Еще тридцать – перечисляются в виде грантов или оплат услуг компаниям-однодневкам, которые благополучно ликвидируются через полгода-год. Учредитель и номинальный глава – гражданин Киргизии. Дальний, но подтвержденный родственник… Жанны Львовны. По линии ее двоюродной сестры.

Воздух в кабинете, и без того стерильный, пропитанный запахом дорогой кожи и металла, стал ледяным, густым, как сироп. Краснов откинулся в кресле, сцепив пальцы так, что костяшки побелели. В горле встал ком.

– Продолжайте копать. Тише воды, ниже травы. Я хочу видеть все транши, все связи. И найдите все мои детские медицинские карты. Все, что есть. Из районной поликлиники, из любых частных клиник, куда она могла меня водить. За любой период.

Витя кивнул, но в его обычно бесстрастных, как у бухгалтера, глазах мелькнуло что-то вроде тревоги, почти жалости.

– Егор Андреевич, это… крайне деликатная тема. Жанна Львовна может воспринять такие запросы как личное недоверие, как вызов. Будет большой скандал. Она уже звонила, интересовалась, почему вы не вышли на связь после совещания.

Голос Егора прозвучал тихо, ровно, но с такой холодной, стальной нотой, что Витя внутренне сжался, будто от удара:

– Я не спрашиваю, что будет, и как она это воспримет. Я отдаю распоряжение. Исполнить. И организуйте ежедневный, детальный отчет из немецкой клиники. О состоянии девочки, каждом этапе подготовки, каждом анализе. Прямо мне на стол. Без купюр, без задержек, без интерпретаций. Я хочу факты.

– Слушаюсь, – Витя быстро, почти по-военному кивнул и ретировался, оставив в кабинете гулкую, давящую тишину.

Краснов снова остался один. Он встал, подошел к окну, уперся лбом в холодное, абсолютно прозрачное стекло. Его отражение в темной глади было призрачным, размытым, наложенным на мозаику городских огней, которые он когда-то считал своими. Где-то там, в этой дневной, но такой сумеречной и промозглой, чужой мгле, в крошечной, убогой квартирке, жила женщина, которая его ненавидела всей силой своей честной, неподкупной, дикой души. И лежала девочка, которая, возможно, несла в себе половину его генов, его кровь, его упрямство. И его мать, которая, возможно, десятилетиями плела вокруг него невидимую, удушливую паутину из полуправд, манипуляций и откровенной лжи, чтобы он навсегда остался ее маленьким Егорушкой, ее главным активом, ее смыслом, ее собственностью. Его мир, выстроенный на деньгах, власти, контроле и железной логике, дал не просто трещину. В него ворвался леденящий, безвоздушный космос правды, и все его состояние, вся его власть были здесь бессильны, как детские погремушки.

Рита не выдержала ожидания. Она не могла. Нервы были натянуты до предела, до звона. Она набрала номер клиники, заученный наизусть, повторяя его как заклинание. Долгие, мерные гудки, словно считающие секунды до приговора, затем женский голос, отчеканивающий фразы на четком, твердом немецком.

– Guten Morgen. Klinik für Neurochirurgie und Orthopädie.

– Я говорю по-русски. Извините, – голос Риты предательски дрогнул, сорвался на хрип. Она с силой, больно сглотнула подступивший ком, вцепилась в край стола. – Маргарита Вышнепольская. Моя дочь, Варвара… Должна была прилететь санитарным рейсом этим утром.

– Einen Moment, bitte. – Послышался негромкий, деловой стук клавиатуры. – Ja. Varvara Vyshnepolskaya. Der Transport ist gelandet. Die Patientin ist in der Klinik angekommen und wird derzeit stabilisiert und untersucht. Eine erste Meldung wird an die hinterlegte Kontaktnummer gesendet, sobald die Aufnahmeuntersuchungen abgeschlossen sind. Bitte haben Sie Geduld.

«Да. Варвара Вышнепольская. Транспорт приземлился. Пациентка доставлена в клинику, в настоящее время ее стабилизируют и обследуют. Первое сообщение будет отправлено на указанный контактный номер, как только будут завершены приемные обследования. Пожалуйста, наберитесь терпения.»

Рита перевела про себя, выхватывая знакомые, родные корни слов: «gelandet» – приземлился, «angekommen» – прибыла, «stabilisiert» – стабилизируется. Она закрыла глаза, и первое за сегодня дыхание вырвалось из ее груди полной, хоть и дрожащей, волной. Жива. Доставлена. Уже там. В безопасности. В руках профессионалов. Слабая, нервная дрожь, как после лютого холода, пробежала по всему телу – сброс адреналина, откат чудовищного напряжения.

– Danke. Vielen Dank, – прошептала она, почти не слышно, и положила трубку, будто она весила тонну.

Терпение. Они просили терпения. Самого дефицитного, самого невозможного ресурса в ее жизни сейчас. Она опустилась на стул у окна, обхватив себя руками, как бы сдерживая разваливающиеся на части ребра, пытаясь физически собрать себя в кучу. Теперь – только ожидание. Томительное, слепое, бесконечное. И осознание. Железное, холодное осознание того, что завтра, ровно в семь утра, ей снова предстоит переступить порог того зала. Позволить тому человеку взять ее за руку, положить тяжелую, горячую ладонь на ее спину, вдохнуть воздух, который он выдыхает. Учить его вести. А вести в танго – значит принимать решение за двоих, чувствовать малейший импульс, напряжение, дыхание партнерши, вести безмолвный, но яростный диалог тел. Какой диалог, какое доверие может быть между палачом и жертвой? Между покупателем и купленной, на время, услугой? Ей предстояло научить его имитировать близость, доверие, гармонию. Самое циничное, самое невыносимое упражнение из всех возможных.

А в его стеклянной, стерильной башне тоже шла своя тихая, невидимая, но не менее ожесточенная битва. Краснов, бесцельно листая толстый финансовый отчет, видел перед собой не столбцы сухих цифр, а два лица, вставшие перед ним как призраки. Девочки с кровати – умное, слишком взрослое, испытующее. И женщины в зале – закрытое, как бронированная дверь в сейф, за которой бушует пожар ярости, боли и невероятной силы. Она была крепостью, которую не взять штурмом, не купить, не сломить прямым ударом. Ее можно было только осаждать, медленно, методично, тратя невероятные ресурсы времени, нервов и той самой наглости, что раньше всегда срабатывала. И он, гений блицкрига, мастер молниеносных захватов в бизнесе, оказался втянут в изматывающую позиционную войну на истощение. Где его главное и единственное оружие – деньги – давало лишь тактическое, шаткое преимущество, но не могло обеспечить победу. Не могло купить уважение. Не могло купить умение. Не могло стереть прошлое. Победа здесь измерялась в чем-то другом, неосязаемом. В умении сделать шаг вовремя. В умении не наступить на ноги. В умении слушать не слова, а тиканье метронома и тишину между тактами, которая отсчитывала секунды до новой встречи, где он снова будет беспомощным, потеющим учеником, а она – безжалостным, идеально точным, неумолимым мастером.

Они оба, каждый в своей одинокой, герметичной клетке – она в клетке бедности, боли и всепоглощающей тревоги, он в клетке роскоши, власти и разъедающих душу сомнений, – считали часы и минуты до следующего раунда. И оба, по сути, боялись его. Он – потому что снова окажется уязвимым, снова почувствует себя не в своей тарелке, не хозяином положения, снова столкнется лицом к лицу с неприглядной правдой о себе, которую она безжалостно, как скальпелем, обнажала. Она – потому что каждый час рядом с ним был пыткой, болезненным напоминанием о предательстве, о боли, о той непомерной цене, которую она заплатила и продолжает платить за свое и дочери выживание. Их противостояние только набирало обороты, и поле боя – скользкий, полированный, бездушный паркет – было лишь внешней, видимой, декоративной частью айсберга. Основная, решающая битва шла внутри, в глубине их душ, ломая старые схемы, выжигая иллюзии. И ставки в этой битве для обоих уже давно превысили все разумные пределы, превратившись в вопрос жизни, смерти и остатков человечности.

Глава 5.

Пустота в квартире после звонка в клинику не рассеялась. Она стала иной – не панической, а тяжелой, саднящей, как незаживающая рана. Чай остыл в чашке. Рита сидела у окна, уставившись в темный квадрат двора, но видела не его. Ее взгляд был обращен внутрь, в тот самый коридор памяти, куда она запрещала себе заходить. Но сегодня запреты ослабли. Слишком много боли скопилось на поверхности, и старая, гнойная, прорвалась наружу.

Ее пальцы сами потянулись к шкафу в прихожей, к верхней, пыльной полке. Она нащупала его на ощупь – маленькую картонную коробку из-под обуви, легкую, почти пустую. Принесла на кухню, поставила на стол рядом с холодной чашкой. Не открывая, провела ладонью по шершавой крышке. Внутри лежали осколки жизни «до». И один из самых острых.

Она открыла коробку. Сверху лежала фотография: она, молодая, смеющаяся, с еще живой, но уже странно отрешенной улыбкой мамой на фоне той самой квартиры, откуда их выгнали. Квартиры с высокими потолками и паркетом, где Варя делала свои первые шаги. Рита отложила снимок в сторону. Под ним была стопка бумаг. И на самом дне – плотный конверт с гербовой печатью. Завещание.

Тогда, год назад, этот конверт пах не пылью, а безнадежностью и предательством.

В палате пахло лекарствами, болезнью и страхом. Варя, тогда еще более хрупкая, после второй сложной операции, спала, сжавшись в комочек. Рита, не смыкая глаз вторые сутки, сидела на жестком стуле, держа дочь за руку. В кармане ее поношенной куртки жалобно пищал телефон. Незнакомый номер. Словно ведя, она вышла в коридор, холодный и выцветший.

– Алло?

– Маргарита Львовна Вышнепольская? – голос был безличным, чиновничьим.

– Да.

– Вам направлено уведомление. В связи с вступлением в наследство по завещанию вашей матери, Антонины Сергеевны Вышнепольской, и последующей сменой собственника, вам надлежит освободить занимаемую жилплощадь по адресу: улица Грибоедова, дом 15, квартира 42, в течение десяти календарных дней. Ключи сдать представителю фонда «Милосердие». Подробности у юристов фонда.

Тишина в трубке стала вакуумной. Риту отбросило к стене, мир поплыл.

– Что… Что вы сказали? Какое наследство? Какая смена собственника? Это наша квартира. Мы там прописаны. Я…

– Завещание было заверено нотариально. Вся жилплощадь завещана благотворительному фонду «Милосердие». Вы, как не включенная в завещание наследница, прав на нее не имеете. Десять дней. Хорошего дня.

Связь прервалась. Рита медленно сползла по стене на линолеум, холодный и липкий. В ушах стоял звон. Мама. Завещала. Фонду. Нас не включила. Слова ударяли, как молотки, разбивая последние опоры. Она вспомнила последний год жизни матери. Ту странную отстраненность, внезапный интерес к «духовному поиску», посещение каких-то семинаров. Потом появились «новые друзья», «благотворители». Антонина Сергеевна, всегда такая прагматичная, начала говорить о «бренности материального», о «высшем долге». Рита, загруженная работой и больной дочерью, отмахивалась, списывала на возраст и одиночество. Ошибка. Это чудовищная ошибка. Нотариус… надо к нотариусу.