В плену Танго

– Егор Андреевич, Вы и так делаете очень много для нас с Варей. Но мне нужен специалист, который будет знать, как с ней заниматься после операции не по учебнику, а по сердцу! Который будет терпеть ее «адский характер», как она говорит, который станет ей почти родным, потому что я буду пропадать на работе, чтобы отдавать ваш долг! Вы можете это купить? Нет! Вы можете купить услугу. Но вы не можете купить доброту, терпение, искреннюю заботу! Потому что это не продается! Это либо есть, либо нет!

Она кричала шепотом, ее тело дрожало от напряжения. И в каждой фразе был вызов. Ее мир, мир честности, силы духа и настоящих, некоммерческих чувств, сталкивался с его миром, как бронированный кулак. И ее мир в этой схватке казался хрупким, но несокрушимым.

Он отступил. Не физически, а внутренне. Впервые не как тактический маневр, а потому что был вынужден признать правоту ее границ. Он мог купить клинику, лекарства, лучших хирургов мира. Но он не мог купить то, что было важнее всего в этой маленькой квартире: доверие, тепло, преданность. Это было из другого измерения.

На кухне, куда она вышла, чтобы собраться с мыслями и, видимо, просто не сломаться у него на глазах, он нашел ее стоящей у раковины. Она оперлась о столешницу белыми костяшками пальцев, ее спина, всегда такая прямая и гордая, чуть согнулась под тяжестью этого последнего удара – предательства того, кому она доверяла.

– Рита… – начал он, и сам удивился этому непривычному, мягкому имени на своих губах. Оно вырвалось само. – Сейчас главное – лечение. Остальное решим. Все.

– Наша дочь, – вдруг, еле слышно, прошептала она, не глядя на него. Голос был беззвучным, но слова врезались в тишину кухни, как нож в масло.

Эти два слова. Не «моя дочь». Не «девочка». «Наша дочь». Они повисли в воздухе, тяжелые, как свинец, заряженные всей болью восьми лет одиночества, всей обидой, страхом за будущее ребенка и горькой, неоспоримой правдой. Это была не констатация факта для теста ДНК. Это была апелляция. К его совести? К его отцовству? К остаткам чего-то человеческого, что, возможно, еще тлело под слоями цинизма и расчета? В этом шепоте было больше силы и больше укора, чем во всех ее предыдущих гневных тирадах.

Он не нашелся, что ответить. Вся его изощренность, все его красноречие иссякли перед этой простотой.

– Посмотрим, – глухо, почти сипло, ответил он, отпуская ее плечи, которые он машинально взял, пытаясь… утешить? Остановить дрожь? Он сам не знал зачем. Он резко отвернулся, чтобы скрыть смесь чувств, бурлящих внутри: щемящую вину, гнев на себя и на свою мать, растерянность и зарождающееся, неудобное, колючее уважение к этой женщине.

Он нашел слабое место? Да. И это была не алчность, не тщеславие. Это была любовь. Та самая, которую нельзя купить, но ради которой она готова была продать ему свое время, свое мастерство, даже свое спокойствие, свое присутствие рядом с ним. Он выиграл этот раунд, заплатив самую высокую цену из возможных в его понимании – цену, эквивалентную спасению жизни.

Но, стоя в этой тесной, пропахшей чаем и лекарствами кухне, глядя на согнутую спину женщины, которая даже в отчаянии, даже в моменте полного краха своих надежд на помощь, не сломалась и не стала униженно просить, Егор Краснов впервые с мучительной ясностью почувствовал, что сделка может оказаться фатально не в его пользу. Он купил десять дней уроков танго. Он купил ее вынужденное присутствие. Но противник за эти деньги получил нечто большее – легальный шанс поставить его на колени. Не силой, не деньгами, не угрозами. А той самой чистотой, честностью и внутренней силой, которых в его выхолощенном, меркантильном мире давно уже не существовало. И он, великий стратег, не понимал, как защититься от этого оружия.

Глава 3

Тишина, воцарившаяся после ухода Краснова, была гулкой и физически ощутимой, как давление перед грозой. Рита заперла дверь на все замки, прислонилась к ней спиной и медленно, словно у нее подкосились ноги, сползла на холодный кафель прихожей. В воздухе висел его шлейф – древесный, горьковатый, с примесью дорогой сигары и холодного зимнего воздуха. Запах власти. Запах вторжения. Она зажмурилась, пытаясь отогнать его, но под веками тут же вспыхнули образы, яркие и безжалостные, как кинопленка.

Не зал «Вертикали». Не его сегодняшнее, отточенное годами успеха и цинизма лицо. А другое. Моложе, с менее уверенными, но такими же хищными уголками губ. Корпоратив холдинга Краснова. Огромный банкетный зал, превращенный в бальный паркет. Ослепительные люстры, блеск стекла, гул приглушенных голосов. Она – семнадцатилетняя, в ослепительном, струящемся, как молоко, платье для стандарта. Паша, ее партнер, вел ее уверенно, технично, их тела были одним целым, выписывая идеальные дуги. Но сквозь музыку, сквозь сосредоточенность она чувствовала на себе ВЗГЛЯД. Не рассеянный, не восхищенный. Концентрированный, тяжелый, неотрывный, как прицел снайпера. Она мельком поймала его – высокий мужчина у бара, в идеально сидящем темном костюме, с бокалом виски в руке. Он не улыбался. Он не аплодировал. Он изучал. Как вещь. Как лошадь на скачках перед крупной ставкой. И в ее юном, наивном, но уже тренированном до автоматизма сердце тогда вспыхнула не гордость, а холодный, животный страх, смешанный со странным, запретным, сладким любопытством. Он был опасностью. И он был магнитом.

Потом – его появление за кулисами, в полумраке, где пахло потом и пылью. Цветы, величиной с колесо, экзотические, безвкусно роскошные. Его голос, низкий, бархатный: «Жду вашего совершеннолетия, Маргарита». Не «Рита». Маргарита. Словно он заключал договор не с девчонкой, а с королевой. А она, глупая, восторженная дура, поверила в эту сказку. Поверила, что он разглядел в ней не просто тело, а душу, талант, звезду. Какой идиотизм.

– Мам? – тихий, просящий голосок вырвал ее из водоворота прошлого, как спасательный круг.

Рита резко открыла глаза, будто ошпаренная. Варя смотрела на нее из-за порога комнаты, ее лицо, обычно оживленное, было серым и вытянутым от усталости, но брови были сведены в озабоченную, взрослую складку.

– Все хорошо, солнышко. Просто устала, – Рита заставила свои мышцы работать, поднялась, чувствуя, как дрожь все еще гудит где-то глубоко внутри, как отзвук землетрясения. Она подошла к дочери, опустилась на колени возле кровати. – Завтра полет. Надо попробовать поспать хоть немного. Это важно.

– А он… дядя Егор… он правда поможет? Он не передумает? – в глазах Вари читалась не детская, слепая надежда, а трезвый, вымученный хронической болью и предательствами взрослых расчет. Она уже не верила в Деда Мороза и волшебников. Она верила в контракты, диагнозы и силу, стоящую за деньгами. И это разрывало Рите сердце больше любой физической боли.

«Он не помогает, родная. Он заключает сделку. И сделки имеют свойство разваливаться, если одна из сторон найдет более выгодное предложение», – пронеслось в голове у Риты черной, ядовитой мыслью. Но вслух она выжала из себя ровный, спокойный тон:

– Он уже помог, родная. Операция оплачена. Клиника подтвердила. Это уже не слова, а факт. Остальное – моя работа. Я его научу танцевать, а тебя – ходить. Честный обмен. Как в математике.

Она улыбнулась, напрягая каждую мышцу лица, чтобы улыбка получилась хоть сколько-нибудь искренней и дошла до глаз. Варя пристально посмотрела на нее, затем медленно кивнула, удовлетворившись железной, пусть и циничной логикой. Девочка закрыла глаза, ее длинные ресницы легли темными полумесяцами на бледные щеки. Рита еще долго сидела рядом, гладя ее прохладную, тонкую руку, слушая неровное, со свистом на вдохе дыхание – последствие долгой неподвижности и слабых легких.

Мысли метались, как пойманные в клетку птицы. Предательство Ани. Глухая, выжигающая все внутри злоба. Всепоглощающий страх перед завтрашним полетом, перед тем, что что-то пойдет не так там, за тысячу километров, где она будет бессильна. И его лицо. Его наглое, беспардонное вторжение не просто в ее жизнь, а в ее последнее убежище – дом. Он снова все перевернул с ног на голову. И снова – с пачкой денег в руках, как универсальным отмычкой. Как будто за восемь лет ровным счетом ничего не изменилось. Только она изменилась. Из восторженной, доверчивой девочки превратилась в крепость. И эту крепость он теперь методично, с тупой настойчивостью тарана, пытался разрушить. Кирпичик за кирпичиком.

Утро следующего дня было похоже на хаотичный, кошмарный монтаж. Сбор последних вещей по бесконечным спискам, сверка документов, панические звонки в клинику для уточнения каждой мелочи. Каждое движение Вари, каждое ее изменение положения причиняло боль, и Рита, сжимая зубы до хруста, помогала ей, приговаривая бессмысленные успокаивающие слова, которые тонули в гуле адреналина в ее собственных ушах. Варя переносила все молча, лишь иногда с силой сжимая ее руку, и это безмолвное мужество было невыносимее любых слез.

Единственной неожиданностью в этом аду стала машина, присланная Красновым. Она ждала их у подъезда ровно в пять утра. Не представительский лимузин с тонированными стеклами, в котором он, наверное, разъезжал сам. Это был просторный, идеально чистый, оборудованный по последнему слову медицинский микроавтобус. За рулем – немолодой, невозмутимый водитель. Рядом – опытная, с умными спокойными глазами медсестра, которая сразу взяла ситуацию под контроль, проверяя фиксацию Вари на носилках. Никаких слов, никаких пояснений. Только практичность, эффективность и безупречный сервис. Это было настолько не в его стиле – демонстративном, бросающем вызов, – что Риту на секунду выбило из колеи. Была ли это очередная демонстрация его власти, его возможности заказать все, что угодно, даже человеческое участие? Или это был первый, осторожный шаг к тому, чтобы лишить ее малейшего шанса или желания отказаться от их сделки? Она, измотанная до предела, предпочла не думать. Просто приняла, как принимала все эти годы удары судьбы.

В аэропорту их уже ждал представитель клиники – подтянутый, говорливый немец, щедро раздававший успокаивающие улыбки. Процедуры были отлажены до мелочей: отдельный вход, быстрый досмотр, никаких очередей. Деньги Краснова сработали как золотой ключ, открывающий все двери. И вот она стоит на холодном бетоне частной площадки, перед трапом компактного санитарного самолета, сжимая в своих ледяных пальцах теплую, маленькую руку дочери. Внутри все сжалось в тугой, болезненный ком.

– Ты обещаешь не бояться? Только правда, – шепчет Рита, наклоняясь так близко, что чувствует сладковатый запах детского шампуня в волосах Вари.

– Обещаю. А ты обещаешь не скучать и не нанимать нянь-предательниц. И… звонить. Как только можно будет, – парирует Варя, пытаясь растянуть губы в подобии улыбки. В ее глазах – та же сила, что держит на плаву Риту. Сила, которую болезнь не смогла сломать.

Рита кивает, ком в горле размером с яблоко не дает произнести ни слова. Она целует дочь в лоб, в щеку, снова в лоб, словно пытаясь вдохнуть в нее часть своей души, своей воли, своего бесконечного «держись». Потом санитары осторожно, с профессиональной бережностью закатывают носилки внутрь. Дверь с шипящим звуком закрывается. Рита стоит, не двигаясь, пока самолет не начинает медленно разворачиваться, пока он не выруливает на взлетную полосу, пока рев двигателей не сливается в один оглушительный гул, и серебристая птица не отрывается от земли, растворяясь в низкой, серой зимней мгле.

Пустота, которая разворачивается внутри нее, настолько физически ощутима, так тяжела и холодна, что она инстинктивно хватается за холодное металлическое ограждение. Ее девочка, ее смысл, ее боль и ее надежда, улетает в неизвестность. И единственный человек, который теперь связывает ее с этим шансом на чудо, единственный якорь в этом море отчаяния – Егор Краснов. Человек, который когда-то стал причиной ее самого большого падения. Ирония судьбы была настолько изощренной и беспощадной, что ее хватило бы на древнегреческую трагедию. Рита выпрямилась, с силой вытерла ладонью абсолютно сухие глаза. На чувства времени не было. Впереди был урок.

Она пришла в зал за час до назначенного времени. Ей нужно было заново почувствовать это пространство, наполнить его собой, вытеснив память о его вчерашнем вторжении. Она включила тихую, нейтральную музыку и начала разминку, доводя каждую мышцу до жжения, до дрожи, пытаясь выжечь из тела остатки ночного страха, липкой неуверенности и той душащей пустоты, что осталась после отлета Вари. Каждое движение было вызовом. Собственной слабости. Ему. Судьбе.

Ровно в пять минут восьмого дверь распахнулась без стука.

Он вошел не так, как вчера – не как завоеватель, сметающий все на своем пути. Он вошел быстро, целеустремленно, но без спеси. В дорогих, идеально сидящих спортивных штанах и простой черной футболке. Но даже в этой, почти демократичной одежде, он нес на себе нестираемую ауру власти, как несет запах дыма тот, кто вышел из пожара. Его взгляд, темный и оценивающий, сразу нашел ее в центре зала, будто у него был встроенный радар.

– Начнем? – бросил он, не здороваясь, не спрашивая, как она, не интересуясь отлетом. Только дело.

– Разминка, – отрезала Рита, не делая ни шага навстречу. Она оставалась на своем месте, как капитан на мостике. – Десять минут. Базовые упражнения на координацию, растяжку и чувство центра тяжести. Я показываю. Вы повторяете. Без комментариев.

Она продемонстрировала простые, почти примитивные движения: плавный перенос веса с ноги на ногу, как маятник, небольшие выпады с прямой спиной, вращения корпусом с фиксированным тазом. Он начал повторять, и это было мучительно наблюдать. Его тело, привыкшее к другому, силовому, агрессивному виду напряжения, отказывалось слушаться. Мышцы, отточенные в спортзале для того, чтобы толкать, тянуть, доминировать, были беспомощны в требованиях грации. Движения выходили угловатыми, резкими, лишенными плавности. Он был похож на мощного медведя, вставшего на задние лапы, но не понимающего, зачем ему это и что делать дальше.

– Расслабьте плечи. Сейчас, – холодно скомандовала Рита, глядя на него, как на нерадивого ученика в детской группе. – Вы не на переговорах, где нужно демонстрировать уверенность. Танго – это не сила и не давление. Это диалог тел. А для диалога нужно слушать.

– Я привык, чтобы диалог велся на моих условиях, и собеседник внимал, – пробурчал он сквозь зубы, пытаясь скопировать ее плавность и от этого выглядев еще более нелепо.

– Здесь условия диктует музыка, пространство и партнерша. Пока что у вас нет ни первого, ни второго, ни третьей. Еще раз. С самого начала.

Прошло полчаса такого ада. Пот катился с него градом, темные пятна проступили на черной футболке. Он дышал тяжело, с присвистом, его лицо было раскрасневшимся от непривычного напряжения и накапливающегося раздражения. Она стояла в метре от него, скрестив руки на груди, ее лицо было непроницаемой, профессиональной маской. Ни тени насмешки. Ни капли сочувствия. Только холодная констатация фактов.

– Хватит этой ерунды! – наконец взорвался он, швырнув на пол полотенце. – Переходим к танцу. Я не для этого сюда пришел.

– Мы перейдем к танцу, когда вы перестанете ходить, как робот-убийца на скользком полу, – парировала она, даже бровью не поведя. – Еще пять минут базовых шагов. Вперед-назад. Раз, два, три, четыре… И, запомните, здесь «хватит» говорю я. Я – тренер. Вы – ученик. Иерархия проста.

Он взорвался по-настоящему. Это было ожидаемо, как восход солнца.

– Я плачу вам не за то, чтобы вы морочили мне голову этим детским садом! Я заплатил за результат! Конкретный, измеримый результат! Так покажите мне этот чертов танец, а не водите за нос! – его голос, низкий и рычащий, гулко отозвался в пустом зале, заставив вздрогнуть даже зеркала.

Рита не моргнула. Она сделала шаг навстречу, не увеличивая, а сокращая дистанцию до опасной. Их глаза встретились на одном уровне.

– Вы заплатили за мое время и мои профессиональные знания. И мои знания, подкрепленные двадцатью годами у паркета, говорят мне, что если вы сейчас попытаетесь сделать хоть одно сложное движение из танго, вы либо порвете себе связки, либо сломаете мне ногу. Что из этого вариантов вас больше устраивает? – ее тон был ледяным, аналитическим, как у хирурга, констатирующего неизбежное. – Вы купили право учиться у меня. Вы НЕ купили право диктовать методику. Продолжаем. Раз, два, три, четыре… И плечи вниз!

Он застыл, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Его грудная клетка ходила ходуном. Она видела, как в его темных глазах борются настоящая, первобытная ярость и злое, неохотное понимание того, что она, черт возьми, абсолютно права. И эта правота бесила его еще сильнее. Понимание, скрепя сердце, победило. С глухим, непечатным ругательством, которое она все равно услышала, он вернулся к ненавистным упражнениям. Но теперь в каждом его движении, в каждом напряженном мускуле читался немой вызов. Он пытался победить уже не танец. Он пытался победить ее. Давить физической силой и волей там, где требовалась тончайшая, почти интуитивная податливость.

Еще через полчаса, когда его шаги стали хоть чуть менее похожими на топот слона, она, наконец, кивнула и подошла к пульту. Зазвучала не страстная, пульсирующая мелодия танго, а простой, четкий, как удар метронома, ритмичный счетчик.

– Сейчас вы будете вести, – заявила она, подходя к нему вплотную.

– Что? – он оторопело смотрел на нее.

– В танго ведет мужчина, – повторила она, как отстающему ученику. – Вы должны задавать направление, силу, настроение, вести диалог. Я – ваше продолжение, ваш отклик, ваша тень. Начнем с самого простого. Квадрат.

Она взяла его руки, поставив свою правую в его левую, положив левую ему на плечо. Его ладонь на ее спине оказалась горячей, тяжелой, неумолимой, как гиря. Он не обнимал. Он захватывал.

– Расслабьте кисть. Вы не держите молоток и не сжимаете рукоять. Вы держите… хрупкую вещь, – она еле поймала себя, прежде чем сказать «женщину». Она не была здесь женщиной. Она была тренажером.

– Я не привык держать хрупкие вещи, – сквозь стиснутые зубы произнес он, и в его голосе прозвучала не насмешка, а что-то вроде горькой констатации. – Они имеют свойство разбиваться. Или бить по рукам осколками.

Давление его руки ослабло на один градус. Не из вежливости. Из стратегии.

Она начала двигаться, заставляя его следовать за простейшей схемой: шаг вперед, шаг в сторону, шаг назад, снова в сторону. Он наступал ей на ноги. Не случайно, не задевая. Жестко, со всей своей немалой массой. Боль была острой, пронзительной.

– Извините, – буркнул он после третьего раза, не глядя на нее, без тени сожаления в голосе. Это была пустая социальная формальность.

– Не извиняйтесь. Считайте. Концентрируйтесь. Раз, два, три, четыре. – Ее голос не дрогнул, хотя под тонкой кожей туфель нога горела огнем. Каждая боль была четким, ясным напоминанием: это цена. Цена за шанс Вари. Цена за спасение. Она выдержит. Выдержит все.

Он был ужасен. Неподражаемо, эпически ужасен. Его тело не слышало музыки, не чувствовало партнерши, существовало в своем собственном, силовом поле. Но к концу первого часа что-то начало едва заметно меняться. Не в технике. В качестве его внимания. Слепая ярость и раздражение постепенно сменились упрямым, собранным, почти злым сосредоточением. Он перестал бороться с ней в лоб и начал, скрепя сердце, пытаться СЛУШАТЬ. Улавливать ритм счетчика. Угадывать ее еле заметные сигналы корпусом, предваряющие движение. Он был гениальным тактиком и стратегом, и теперь, поняв, что лобовая атака не работает, он перешел к разведке и анализу нового поля боя.

Когда звук метронома смолк, они замерли. Он все еще держал ее, его дыхание было сбитым, грудь вздымалась. Пот стекал по его виску.

– На сегодня достаточно, иначе завтра Вы не сделаете здесь ни единого шага – сказала Рита, и ее движение, чтобы высвободиться, было четким, безэмоциональным, отстраняющим. – Завтра в это же время. Точность – вежливость королей и обязательное условие для тех, кто платит 500 долларов в час. Ваше время начинается ровно в назначенный час и заканчивается ровно через шестьдесят минут. Опоздание не компенсируется.

– Вы считаете минуты, которые я купил? – в его голосе снова, сквозь усталость, пробилась знакомая едкая насмешка.

– Я считаю ваши деньги, господин Краснов, – она повернулась к своему рюкзаку, не глядя на него. – Вы ведь так любите, когда все просчитано и имеет свою цену. И на завтра – принесите другую обувь. Эти кроссовки для зала не подходят. Нужна кожаная подошва, которая позволит скользить, а не впиваться в паркет.

Он стоял посреди зала, мокрый, растрепанный, раздраженный до предела, но – и это было самое главное – не сломленный. Не униженный. Раздраженный, но не побежденный.

– Почему ты не сказала мне тогда? – вдруг спросил он, и вопрос повис в воздухе, резкий, неуместный, сорвавшийся, казалось, помимо его воли. – О ребенке. Почему не нашла, не пришла, не тыкала мне доказательствами в лицо? Не заставила?

Рита медленно, очень медленно обернулась. Она смотрела на него не с ненавистью и не с болью. С усталым, бездонным недоумением, как на человека, задающего вопрос на языке, которого она не понимает.

– Что я должна была доказать, Егор? – ее голос был тихим, усталым, но каждое слово падало, как камень. – Твоей матери, что я не шлюха, мечтающая о ее деньгах? Тебе – что твое тело способно на большее, чем тебе внушили? – она горько, беззвучно усмехнулась. – У меня тогда был выбор, понимаешь? Тратить последние силы, время, нервы на безнадежную битву с ветряными мельницами твоего самомнения и материнской «заботы». Или… встать. Отряхнуться. И растить свою дочь. Ту самую, которую ты так легко отринул. Я выбрала второе. И знаешь что? За все время нашего «знакомства» это был единственный абсолютно, стопроцентно правильный мой выбор.

Она видела, как его лицо исказилось. Не от обиды. От чего-то более глубокого и опасного – от осознания. Осознания того, что его тогдашнее решение, его слепая, удобная вера в слова матери, стоила ему не денег. Она стоила ему лет. Целых, живых, невозвратных лет возможности знать своего ребенка. Видеть первые шаги. Слышать первое «папа». Возможно, стоила ему чего-то еще, чего он даже не мог сформулировать, но что вдруг болезненно кольнуло где-то под ребрами.

– Мать сказала… – начал он глухо, голос сорвался.

– Твоя мать сказала то, что было выгодно и удобно твоей матери в тот момент, – перебила Рита. Она больше не хотела этого. Не хотела копаться в этом старом, вонючем белье. Эта тема была закрыта, зашита и похоронена восемь лет назад. – Наши уроки – про танго. Про контракт. Про сделку. Не про семейную археологию и не про психотерапию. До завтра.

Она повернулась и вышла, закрыв за собой дверь с тихим, но окончательным щелчком. Ее ноги горели, спина ныла от двух часов постоянного напряжения и неестественной позы. Но внутри, под слоем усталости, было странное, горькое, нездоровое удовлетворение. Она выстояла. Не как женщина перед мужчиной, который когда-то ее растоптал. Как профессионал перед наглым халявщиком, думающим, что деньги решают все. Как скала перед глупым, упрямым тараном. Она отстояла свою территорию. Сегодня.

Краснов еще долго стоял в центре пустого, залитого яростным утренним светом зала. Его взгляд упал на паркет – там, где он топтался, остались смазанные, нерешительные следы от его кроссовок, символ его полного, тотального поражения. Он подошел к огромному зеркалу. Отражение смотрело на него усталым, раскрасневшимся, мокрым от пота мужчиной с взъерошенными волосами. Он выглядел не просто нелепо. Он выглядел жалко. Он, Егор Краснов, который не привык проигрывать ни в чем. Здесь, на этом гладком деревянном поле, он был полным, абсолютным нулем. И обращалась с ним соответственно женщина, которую он когда-то счел никем, легко заменимой игрушкой.

Волна бессильной ярости накатила снова. Он с силой, со всего размаха ударил кулаком по деревянному станку. Раздался глухой, болезненный стук, боль отдалась во всей руке. Боль была острой, ясной, понятной. В отличие от того смутного, неприятного чувства, которое копошилось внутри. И новой мысли, которая, как червь, начала прогрызать себе путь сквозь броню его уверенности: а что, если она была права насчет матери не только в этом? Что, если все эти годы… Он резко, почти физически отшвырнул эту мысль. Слишком опасно. Слишком многое могло рухнуть, как карточный домик. Сейчас ему нужен был этот контракт. Это было конкретно, измеримо, важно. А значит, нужно это проклятое танго. И эта женщина, со своим каменным лицом и ледяными руками, была единственным ключом.

Но впервые в жизни Егор Краснов с мучительной, унизительной ясностью начал понимать, что ключ этот не желал поворачиваться. Он сопротивлялся. И чтобы овладеть им, чтобы заставить его работать, ему, возможно, придется сломать не его. А что-то в себе самом. Какой-то старый, удобный, глубоко въевшийся механизм. И перспектива этого пугала его куда больше, чем любая финансовая неудача.