В плену Танго

– Домой поеду, – устало улыбнулась женщина. – Что мне сейчас переживать? Если и так эта ситуация не изменится? Или мне прятаться куда-то от этого ненормального? А если я домой сегодня не попаду, Варя с ума сойдет без меня.

– Хорошо, – кивнула администратор Маша. – Если что – зовите на помощь.

Маргарита Вышнепольская кивнула и быстрым, но очень уверенным шагом двинулась из дверей танцевальной школы.

– Долго Вас ждать пришлось, Маргарита Львовна, – усмехнулся Краснов, глядя пристальным взглядом на выходящую из дверей здания молодую женщину. – Неужели все Ваши занятия длятся так долго?

– Если мой ученик хочет, чтобы он научился танцевать за неделю, он будет заниматься столько часов в день, сколько скажу ему я, – она устала, и никакой агрессии внутри нее уже не было почему-то. – Поэтому мой график расписан на несколько месяцев вперед, и никому я отказать из тех, кто уже записан, не могу.

– А если я куплю весь Ваш день? Ведь Вашей дочери срочно нужна операция за рубежом, чтобы восстановить разрушенный в результате ДТП позвоночник, дабы она снова встала на ноги? – Краснов подошел вплотную к женщине и внимательно уставился ей в глаза. – Ведь я могу оплатить ее лечение и операцию, чтобы она встала на ноги как можно скорее!

– А что скажет Жанна Львовна на то, что ты, Егорка, оплатишь лечение дочери какой-то левой девки? – усмехнулась Маргарита, обходя мужчину.

– А причем тут моя мать? Причем тут эта женщина, которая меня родила когда-то? – обескураженно остановился Краснов, не понимая, что сейчас от него хочет эта странная и как-то удивительно, но очень смутно знакомая, женщина.

– Ну ведь она же тебя смогла в свое время убедить о том, что ты бесплоден, а все дети, о которых тебе говорят твои девки – нагулянные, потому что девки – шалавы, – усмехнулась Маргарита Львовна Вышнепольская, пристально глядя в глаза мужчине. – И про Варьку, о которой я тогда еще не знала, что она Варька, она тебе тоже сказала, что девка нагулянная. Ведь ей надо было, чтобы она так и оставалась полностью на твоем содержании, особенно когда увидела, что ты можешь в очередной раз жениться.

– Откуда ты знаешь? – он отступил назад, словно не понимая, что происходит сейчас с ним.

– А ты не помнишь меня, Егор Краснов? Ты не помнишь молодую спортсменку, танцевавшую на корпоративе в твоем офисе, когда вы отмечали какой-то праздник? Ты еще тогда снял меня, точнее, попытался снять, я тогда танцевала со своим партнером. Но тогда у тебя был облом – мне еще восемнадцати не было. А вот потом, когда мне исполнилось восемнадцать лет, ты начал ко мне подкатывать. Нет, не помнишь этого? Егорка, как ты такое мог забыть? Хотя, мама же точно знает, что для тебя лучше! И точно говорит, что надо делать, потому что все вокруг – шлюхи, которым нет никакого доверия!

– Не смей так говорить о моей матери! – зарычал Краснов, пытаясь схватить за руку Маргариту.

– А то что ты мне сделаешь? Опять протянешь руки, чтобы меня обидеть? Или что ты можешь еще сделать? Чтобы я действительно испугалась твоего гнева? И начала, наконец, работать на тебя, обучая тебя танго?

– Я… Я отберу у тебя дочь! – зарычал Краснов.

– Не смеши меня! – хохотнула Рита, развернулась и пошла прочь от мужчины.

– Почему не смешить тебя? – он догнал женщину и схватил за руку. Но тут же, наткнувшись на ее взгляд, отдернул руку, словно обжегшись.

– Потому что ни тебе, ни твоей мамаше Варя точно не нужна, – она усмехнулась. – Слишком сильно твоя мать любит саму себя. И слишком много сейчас сил будет потрачено на то, чтобы продолжить восстановление Вари, чтобы она снова начала ходить. Так что нет, Егор, это только твои глупые мысли и не больше. Ты не отберешь у меня дочь. Да и потом – даже с твоими деньгами ты не сможешь уговорить мою Варю принять тебя как отца, как человека, который должен находиться рядом с ней. Поэтому не пугай меня, если не сможешь этого выяснить. Да и потом, Жанна Львовна не одобрит того, что ты вдруг начнешь тратиться на кого-то левого, кто будет отнимать у нее драгоценные твои денежки. Это же как надо любить деньги и себя, чтобы заявить своему сыну, что он – бесплоден, потому что в детстве чем-то таким переболел, вроде свинки или чего-то подобного, чтобы он даже не думал о каких-то женщинах, которые появляются рядом с ним! Как она любит себя и ненавидит тебя? И ты думаешь, что ее сердце сможет оттаять, когда она увидит Варьку? Не смеши меня! И убирайся отсюда, чтобы я тебя даже не видела рядом с нами! Слышишь, Краснов? Убирайся отсюда по добру по здорову!

Она резко развернулась и продолжила свой путь через дворы.

Так вот откуда ему так знакомы это красивое лицо и нереально приятный низкий грудной голос! Ритка-Маргаритка! Та юная трепещущая девчонка, с которой они встречались!

И вот сейчас она говорит ему, что, оказывается, у него есть ребёнок! Его ребёнок, его дочь! Но почему мать так настаивала, что он не может иметь детей? Неужели Рита права, и мать просто очень сильно хотела денег от него? Да и сейчас хочет, пристально, под микроскопом изучает всех его девушек, не давая одобрения ни на одну из них?

Нет, Ритка не может знать ничего о его матери! Она просто не может знать ничего, что думает и говорит Жанна! Ничего! Потому что его мать – очень умная и правильная женщина!

А Ритка – она такая же шлюха, как и все остальные! Только цену себе набивает, чтобы подороже продаться! Только все они покупаются! И продаются тоже все! Продаются очень легко и просто! Надо только знать, как именно ее купить!

Он найдёт к ней подход! Он найдёт тот ключик, который позволит ему купить ее! Как – он пока не знает. Но найдёт этот ключик обязательно!

Глава 2

– Что ты смог накопать по этой Вышнепольской? – Егор Краснов поморщился, будто имя на вкус было горьким и неудобным. Любимой? Вопрос повис в его сознании тяжелым грузом. Вспоминались обрывочные картинки: искрящийся смех в полутьме дорогого ресторана, доверчивый взгляд, в котором читалось обожание, смешанное со страхом. А потом – ледяной голос матери, сквозь который пробивалась забота, такая убедительная: «Она тебя обманывает, Егорушка. Ты же не можешь иметь детей. Помнишь, что врачи говорили? Она просто хочет денег, как и все они». И он поверил. Легко, почти с облегчением, потому что это избавляло от ответственности. Была ли она любимой? Нет. Она была проблемой, которую мама помогла решить. Так он думал все эти годы. Теперь же, после встречи в зале, этот старый файл в памяти стал зависать, выдавая ошибку.

Витя, наблюдая за сменой выражений на лице шефа, прокашлялся, привлекая внимание.

– Маргарита Львовна Вышнепольская. Родителей нет, близких родственников нет. Есть дочь Варвара, шесть с половиной лет, – он раскрыл тонкую папку, извлеченную из недр своего неизменного кожаного портфеля. – Два года назад Маргарита Львовна с дочерью попали в аварию в такси. Она отделалась переломом ноги, восстановилась и продолжила работу. Дочь получила сложнейшую травму позвоночника. Для восстановления нужна операция за рубежом, у нас таких не делают.

Краснов молча смотрел в окно, где медленно опускался зимний вечер. Город зажигал огни, безликий и равнодушный. У него было всё. Но в его мире не существовало категории «не делают». Существовало «недостаточно заплатил».

– Что за операция? Цифры? – его голос прозвучал резко, возвращая беседу в привычное русло делового протокола. Он постукивал подушечками пальцев по лакированному дереву стола, отбивая нервный ритм. Эмоции были дымовой завесой. Факты – оружием.

– Технически… нужно заново собрать позвонки, срастить правильно, потом восстановить нервы, – Витя, чувствуя неловкость, заглянул в конец папки. – Девочка на сильных обезболивающих. Чувствительность есть, но ходить нельзя – позвоночник не держит. Один неверный поворот – и катастрофа.

«Катастрофа». Слово эхом отозвалось где-то глубоко внутри. Он представил тонкую детскую спину, сломанную, как хрупкая ветка. Его дочь? Нет, это пока лишь гипотеза, выдвинутая обиженной женщиной. Хотя… ее глаза вчера. В них не было лжи. Была ненависть, презрение, боль – но не ложь. Это сбивало с толку. Он привык читать в глазах людей алчность, страх, подобострастие. Такую чистую, незамутненную корыстью ненависть он видел впервые.

– Сколько и где? – его тон был стальным, без эмоций. Чистая бухгалтерия. Так было безопаснее.

– Предварительный договор с клиникой в Германии. Она внесла двадцать тысяч долларов. Но две недели назад ее квартиру обокрали. Украли оставшиеся семьдесят тысяч, которые должны были уйти сегодня. Операция сорвана. Дело почти не движется, деньги не вернуть.

Краснов почувствовал знакомый прилив адреналина – не от опасности, а от появившейся точки приложения силы. Проблема. Решаемая проблема. Его родная стихия.

– У нас есть семьдесят тысяч? С личного счета сейчас неудобно.

– Найдем. Тем более, после контракта окупится, – кивнул Витя.

– Значит, так: запросить реквизиты, перевести немедленно. Прислать мне и ей подтверждение. Позвонить в клинику, предупредить о подготовке, – Краснов встал и зашагал по кабинету, его энергичные шаги поглощали мягкий ковер. Действие успокаивало.

– Что еще? Отец ребенка?

– В свидетельстве прочерк. Мать-одиночка. Ее отец умер пять лет назад. Ее мать скончалась год назад, но перед смертью завещала их единственную квартиру какому-то «благотворительному фонду». Наследники выселили Риту с дочерью сразу после вступления в права. Сейчас они снимают однокомнатную на первом этаже в спальном районе, полтора часа до работы.

Краснов остановился у окна, положив ладони на холодное стекло. Выселили. Съемная квартира. Полтора часа в дороге. Картинка складывалась в уродливую мозаику бедности и отчаяния, которую он, Егор Краснов, когда-то помог создать. Чувство было странным, похожим на щемящее сожаление, но он тут же загнал его вглубь, подменив холодным анализом.

– По этому фонду копни. Подключи юристов. Там пахнет мошенничеством. Но сначала – операция. Потом разберемся с жильем. А мне – машину. Поеду договариваться.

Витя кивнул и исчез. Краснов остался один. Тишина кабинета давила. Весь его мир был из таких сделок: цена, условия, результат. Но здесь цена была не только в деньгах. Здесь была женщина, которая смотрела на него так, будто он – грязь на ее безупречном паркете. И это бесило его куда больше, чем каприз инвестора. Она не боялась. Не заискивала. Она его презирала. И за что? За то, что он повел себя как все? За то, что поверил матери? В его голове зазвучал оправдательный внутренний монолог, отточенный годами: «Все они одинаковые. Ищут выгоду. Мама права была. Просто эта оказалась упрямее и обидчивее. Сейчас, когда деньги понадобились, сама приползет».

Но воспоминание о ее прямой спине, о взгляде, полном не смирения, а холодной ярости, перебивало этот удобный нарратив. Она не ползла. Она стояла. Даже когда шансов не было.

Телефон клацнул, прервав ход мыслей. Сообщение от коммерческого директора: «Краснов, вы с ума сошли? Операция за счет компании?!»

Ярость, чистая и простая, вспыхнула в нем. Он, не задумываясь, отбил ответ: «Потому что я так решил. Вопросы?» Он не собирался ни перед кем отчитываться. Его слово здесь было законом. Он покупал не просто операцию. Он покупал лояльность, подчинение, право снова быть тем, кто контролирует ситуацию. Он стирал старый долг, чтобы выставить новый счет. И это было справедливо.

Витя вернулся с распечатками.

– Все сделано. Деньги уйдут в течение часа. Наша бухгалтер Алла совершила чудо.

– Мне плевать на чудеса. Мне нужен результат, – Краснов накинул пальто, ощущая привычную тяжесть дорогой шерсти на плечах. Броня. – Она будет меня учить. Это теперь вопрос принципа.

– Егор Андреевич, есть один нюанс, – Витя сделал паузу, выбирая слова. Его лицо стало серьезным. – По неофициальной информации от врачей… Речь идет не просто о подвижности. Без операции в ближайшее время девочка может не выжить. Сердце не выдерживает постоянной обездвиженности и нагрузки. Это вопрос жизни. И счет, судя по всему, идет на недели.

Слова «может не выжить» ударили с неожиданной, грубой силой. Не о качестве жизни. О жизни. Точка. Его дочери? Опять этот вопрос, навязчивый, как зубная боль. В голове пронеслась мысль: «Если это так, и если она умрет…» Но он не дал ей развиться. Он блокировал это чувство, эту слабость, как делал всегда. Сделка. Всего лишь сделка.

– Почему она молчала? Почему не кричала на всех углах? – его голос прозвучал резко, почти обвиняюще, будто ее молчание было еще одной провинностью.

– Она обращалась в фонды. Но везде требовали публичности, пиара, раскрытия всей их жизни. А многие ее ученики – люди непубличные, они платят именно за конфиденциальность. Она не могла рисковать их доверием, даже ради дочери. Да и характер… не позволяет просить милостыню.

Ирония ситуации была горькой и совершенной. Она защищала чужие секреты и чужой покой, теряя последнее. Она держала свое слово и свои принципы там, где он бы давно пошел на сделку. Он, Краснов, для которого не существовало недостижимых целей, оказался ее единственным шансом не потому, что был лучше, а потому, что его методы – наглость, давление, покупка – были единственным ключом, который мог сломать этот замок в столь сжатые сроки.

– Получается, наша помощь – вовремя, – произнес он без тени улыбки, констатируя факт. – Я поеду один. Без охраны.

Он вышел, оставив за собой гулкое молчание кабинета. Ему нужно было видеть ее реакцию. Нужно было взять контроль над ситуацией здесь и сейчас.

Он застал ее одну в пустом танцевальном зале. Она стояла у огромного окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, и смотрела в темноту, где кружились редкие снежинки. Вся ее поза выражала такую бездонную, вымороженную усталость, что на мгновение он почувствовал неловкость вторжения, почти стыд. Но лишь на мгновение. Стыд был роскошью, которую он не мог себе позволить.

– Это ты сделал? – ее голос донесся глухо, она не обернулась. В нем не было вопроса. Было понимание. И что-то еще – горькое принятие неизбежного.

– Я, – Краснов остановился в дверях, заполняя проем своей широкой, уверенной фигурой. Он наблюдал за ней, как хищник.

– Зачем? Чтобы я почувствовала себя обязанной? Купленной? – она наконец повернулась. Ее лицо было бледным, почти прозрачным от усталости, но глаза… глаза горели тем же несгибаемым, холодным огнем. Она была похожа на раненую львицу, загнанную в угол, но не сломленную. Готовая драться до конца, даже понимая, что проигрыш предрешен. – Чтобы теперь ты мог тыкать мне этим в лицо каждый день? «Я купил твою дочь, теперь ты принадлежишь мне»?

Ее слова попали в точку, обнажив его неозвученные мысли. Это вызвало раздражение.

– Если это моя дочь, я обязан помочь, – сказал он, и в его голосе впервые за этот разговор прозвучала не уверенность, а что-то вроде попытки оправдаться, найти благородную причину. Звучало это фальшиво, и он это знал.

– Это твоя дочь, – отрезала она чисто, без колебаний, будто резала ножом. – Сделай тест, если не веришь. Мне врать незачем. И помогать ты не обязан. Ты выбрал не помогать восемь лет назад. Ты выбираешь помогать сейчас, потому что тебе что-то от меня нужно. Не прикрывайся долгом. Это сделка. Давайте называть вещи своими именами.

Она разбивала его защиту, его самооправдания, с пугающей прямотой. Он молча подошел ближе, оглядывая зал. Здесь все дышало ею, ее дисциплиной, ее силой. Зеркала, в которых отражалась сейчас его собственная напряженная фигура, запах дерева и пота, строгий порядок. Ее царство. И он ворвался сюда со своим кошельком, как варвар.

– Ты отменила занятия, – констатировал он, пытаясь вернуть разговор в практическое русло.

– Отменила, когда клиника подтвердила оплату, – она не опустила глаз. – Значит, твоя очередь. Ты купил мое время. Когда начнем? – ее тон был абсолютно деловым, ледяным. Никакой благодарности, никакого смирения. Только холодное исполнение условий контракта. И в этом было больше оскорбления, чем в крике.

Он изучал ее. В мягком свете зала он видел следы бессонных ночей у нее под глазами, тонкую, как струна, напряженность в плечах. Но держалась она по-прежнему безупречно. Она продавала ему свой профессионализм, но не свое достоинство. И это бесило.

– Завтра. Утром. Ты определяешь график, – сказал он, чувствуя, как привычная власть ускользает. Он не ставил условия. Он их принимал.

– Хорошо. Договорились, – она кивнула коротко, решительно и собралась уходить, как будто их разговор был исчерпан.

– Позволь, я отвезу тебя домой, – предложил он неожиданно для себя. И тут же внутренне поморщился. Зачем? Чтобы продлить этот мучительный контакт? Чтобы доказать что-то?

Она замерла, медленно поворачиваясь. Ее взгляд был тяжелым, оценивающим.

– Зачем? Чтобы еще раз продемонстрировать свою власть? Показать дорогую машину, которую я, вероятно, никогда не смогу себе позволить? Чтобы я почувствовала разницу между нашими мирами еще острее? Или чтобы убедиться, что я не сбегу по дороге с твоими деньгами? – каждый ее вопрос был как удар хлыстом. Точно, метко, болезненно.

– Чтобы было быстрее, – пожал он плечами, стараясь казаться безразличным, но внутри клокотала ярость от ее проницательности. – И… я хочу увидеть ее. Дочь.

Последнее слово повисло в воздухе. Он сказал его не для манипуляции. Он сказал его, потому что это была правда. Любопытство? Чувство вины? Желание увидеть «продукт» своей прошлой ошибки? Он и сам не мог разобрать.

Долгая, тягучая пауза. Он видел, как в ее глазах бушевала настоящая буря. Недоверие боролось с материнским инстинктом – использовать любую возможность, чтобы тот, кто мог быть отцом, увидел ребенка. Усталость боролась с брезгливостью. И снова – эта искра надежды, слабая и почти задавленная, что даже он, Егор Краснов, способен на что-то человеческое. Эта надежда в ее взгляде злила его больше всего. Потому что он не хотел быть тем, на кого можно надеяться.

– Тогда подожди, пока переоденусь, – наконец, сквозь зубы сказала она, разрывая паузу. Это не было согласием. Это была капитуляция на минимальных, выгодных ей условиях. Она шла на эту маленькую уступку, чтобы получить большее – его уход из ее пространства.

Маленькая, скромно обставленная квартира в панельной пятиэтажке встретила его волной теплого, густого воздуха, в котором царил аромат… свежей выпечкой. Краснова поразил, сшиб с ног этот контраст. Он, готовясь, ожидал уныния, тяжелой, давящей атмосферы хронической болезни, бедности. Но здесь, среди старой, но чистой мебели, царил удивительный, почти воинствующий порядок и даже уют. На столе в простой стеклянной вазочке стояли полевые цветы, засушенные, возможно, летом. Не розы из его оранжерей. Сорняки. Но они стояли там, как знамя.

– Мам, это ты? – тонкий, звонкий, не по-детски четкий голосок донесся из соседней комнаты.

– Я, солнышко! – и лицо Риты преобразилось, озарившись такой теплой, светлой, безоговорочно любящей улыбкой, что Егор на миг физически отпрянул. Это была совсем другая женщина. Не воин, не тренер, не оскорбленная любовница. Это была мать. Самое простое и самое сложное существо на свете. В ее улыбке не было ни капли той усталости или горечи, что он видел минуту назад. Только свет.

Он вошел вслед за ней, чувствуя себя непрошеным великаном в этом крошечном, наполненном жизнью пространстве. Девочка лежала на сложной функциональной кровати, окруженная подушками. Большие серые глаза, удивительно взрослые и ясные, с неподдельным любопытством, а не страхом, смотрели на незнакомца.

– Варя, это… дядя Егор, – представила Рита, и в ее голосе прозвучала легкая, тщательно скрываемая неуверенность. Как представить человека, который мог быть отцом, но никогда им не был?

– Здравствуйте, дядя Егор! – девочка весело, без тени смущения улыбнулась. – Руку пожать могу, а встать и поклониться – пока нет. Но я научусь! – ее тон был таким естественным и лишенным жалости к себе, что это обезоружило Егора сильнее любой истерики.

Он неловко кивнул, почувствовав странную скованность. Он, выступавший перед сотнями людей, ведя миллионные переговоры, не знал, как вести себя с этим ребенком. Он подошел и осторожно, будто боясь сломать, пожал протянутую маленькую, тонкую руку.

– Ничего, научишься, – сказал он, и его собственный голос прозвучал непривычно, неестественно мягко. – И меня потом научишь правильно кланяться.

Рита объяснила дочери ситуацию: операция, срочный отлет. Варя слушала серьезно, вдумчиво, как взрослая, задавая точные, практические вопросы. Ее ум, спокойствие и отсутствие паники были поразительны. И страшны. Так не должны вести себя дети. Так ведут себя те, кто слишком рано столкнулся с болью.

– Так зачем вам моя мама, если вы не спортсмен? – прямо, без обиняков, спросила она Егора, глядя ему прямо в глаза. В ее взгляде читался аналитический интерес.

И он, к собственному изумлению, не стал юлить. Он честно, почти как на бизнес-презентации, объяснил про контракт, капризного инвестора и необходимость за две недели освоить танго. Девочка внимательно выслушала, не перебивая.

– Мама – лучшая, – заявила она затем с абсолютной, непоколебимой уверенностью. – Она всему научит. И меня научит ходить, обязательно. Я же знаю, что позвоночник надо беречь. Вот и вы свою спину берегите на тренировках. А то будете как я – лежать и смотреть в потолок.

Ее слова, сказанные с такой простотой, пронзили его. В них не было жалобы. Была предостерегающая констатация факта. И снова этот контраст: ее хрупкое тело, прикованное к кровати, и ее сильный, светлый дух. И его – физически могучее, здоровое тело, и дух, который, как он начинал подозревать, мог быть куда более больным и искривленным.

– Эй, Варвара! Ты чего нос повесила? – в комнате появилась Рита, которая в этот момент вышла откуда-то словно из-за угла, словно стояла и подслушивала, о чем разговаривают ее дочь и непрошенный гость. – Мы о чем с тобой разговаривали? Что ты сможешь ходить! Ты о чем сейчас вообще? Ты серьезно? Ну давай сейчас мы откажемся от операции, и ты вообще никогда не сможешь оказаться на улице! Не сможешь гулять!

– Что ты, мамочка! – замотала головой девчушка. – Я просто говорю о том, что позвоночник – очень хрупкий, и его надо беречь как можно сильнее. Чтобы Егор Андреевич тоже смотрел за своей спиной и не напрягал ее сильно слишком, чтобы не травмироваться!

– То-то же! – погрозила Рита пальцем дочери и ловко подвинула к ней столик, чтобы все могли сейчас выпить чаю. – Сейчас все накрою, и попьем чай, а потом я вещи собирать, – пояснила она свои действия удивленной дочери.

– Ты же сказала, что наоборот будет, – Варя слегка оперлась на локти и немного подтянулась наверх.

– Между прочим, и Егор Андреевич, и я – только что с работы. И, как я посмотрю, Аня тоже не удосужилась тебя полдником покормить, – Рита вновь присела на край кровати и внимательно посмотрела на дочь. – Как давно она ушла? На тебя хотя бы обедом покормила?

– Да, – тихо прошептала девочка. – Она покормила меня обедом, сделала все процедуры и ушла. Сказала, что вернется к вечеру, когда ты должна будешь приехать. Она уколы кому-то пошла делать.

Рита прикрыла глаза и сделала глубокий вдох. Вот так нянька! Как так можно? А если девочке нужна будет помощь?

– И как часто она так делать стала? – голос Риты зазвучал металлом, и Краснов с ужасом отметил, что сейчас перед ним та самая Маргарита Львовна Вышнепольская, которую он увидел тогда, когда она отказывала ему в своем участии в его обучении. – Давно она это все практикует?

– Мамочка, прошу, не увольняй только Аню! – сложила в молительном жесте девочка руки. – Она просто еще должна зарабатывать – у нее бабушка болеет!

– Нет, Варя, я плачу Ане столько, сколько ни одна няня не зарабатывает, потому буду требовать от нее качественной работы, а не вот такого поведения! А если бы тебе плохо стало бы? Ты понимаешь, как она рисковала твоей жизнью? И я должна ее простить? Точно нет! Ни за что!

– Маргарита Львовна, если надо, я могу через свою компанию найти действительно достойного специалиста, который может даже проживать с Вами, – попытался встрять в разговор Краснов, пытаясь сейчас отвести гнев Риты от Вари.

– Вы сейчас серьезно про то, чтобы проживать с нами? – взвилась Рита. – Вы хотя бы видели, что мы проживаем в однокомнатной квартире? И мне нужна не просто сиделка или просто няня, мне нужен человек, который сможет это все совмещать, который сможет делать после операции с Варей все реалибитационные упражнения, когда моя девочка вернется с операции сюда обратно! Потому что мне надо, чтобы не пошла регрессия, иначе моя куколка останется несчастной, как и была! Вы это понимаете? Егор Андреевич, Вы серьезно думаете, что сейчас то, что Вы говорите, реально?

– Маргарита Львовна, я только предложил один из вариантов – с проживанием специалиста с Вами. А если будет необходимость в том, чтобы он был приходящим – найдем. Если надо, то и обучить всему успеем так, чтобы он полностью соответствовал Вашим требованиям, чтобы Варя ни в чем не нуждалась, – он говорил, а внутри почему-то разливалось такое тепло, словно бы это действительно его дочь. Или она на самом деле его дочь? А не просто девчонка, рожденная от случайной связи его бывшей?